Правки

– Вы говорите это так, что можно подумать уже однажды видели, как слово ломает человека.

Лада не отреагировала сразу. Она перевела взгляд на яблоки, на пятно, на ключ, на запертую дверь. Комната в этот момент выглядела слишком прилично, и от этого становилось тревожнее.

– Я видела, как слово спасает репутацию и убивает правду, – вымолвила она наконец. – И наоборот.

Глеб кивнул, будто принял. Не как любопытство, а как факт, который добавляет вес.

Лада снова вернулась к листам.

– Нам нужно понять ещё одну вещь, – сказала она. – Что происходит с памятью.

– Память? – Глеб нахмурился.

– Если текст меняет предметы, он может менять и нас. Не только руки, – Лада постучала ручкой по полю. – А это уже не игра. Это уголовное дело.

Глеб усмехнулся, но смех вышел нервным.

– Редактор, который расследует рукопись. Мне нравится.

– Мне не очень, – сухо отозвалась Лада. – Поэтому действуем аккуратно. Проверка на безопасном материале.

Она нашла в начале описание Глеба – в тексте герой был без имени, но имел внешность: «мужчина около сорока, в тёмном свитере». Лада остановилась на слове «около».

– Ваш любимый уход от точности.

Глеб поднял бровь.

– Это называется художественная размытость.

– Хотели сказать – трусость, – возразила Лада. – Сорок – значит сорок. Тридцать девять – значит тридцать девять. Ладно, не трогаем возраст. Возраст – чувствительная зона.

Глеб хмыкнул.

– Вы неожиданно деликатны.

– Я невольно трезва, – отрезала Лада. – Я не хочу, чтобы вы стали на пять лет моложе и начали вести себя ещё самоувереннее.

Глеб вновь усмехнулся, но на этот раз искреннее.

– Спасибо. Я тоже не хочу.

Лада пролистнула к описанию его рук: «пальцы уверенные, будто привыкли держать чужие слова». Она поморщилась.

– Это красиво. И слегка самодовольно.

– Вы сейчас о тексте или обо мне? – спросил Глеб.

– О совпадении, – Лада сделала пометку и больше не стала читать это место вслух. – Ладно. Проверим память иначе.

Она нашла фразу про их разговор: «Она скажет, что маркетинг ставит сердечки рядом с трагедией». Это было из прошлой главы и уже стояло на бумаге.

Глеб увидел, как Лада остановилась, и приблизился.

– Там опять наши слова?

Лада молча показала страницу.

Глеб прочитал, и его лицо стянулось, как лист под горячей лампой.

– Значит, всё, что мы произнесли… уже внутри.

– Да, – подтвердила Лада. – И значит, мы можем использовать это как инструмент.

Глеб поднял взгляд, осторожный, но яркий.

– Инструмент для чего?

Лада подвинула листы, нашла чистую страницу – место, где ещё не было текста.

– Для выхода. Не физического. Для контакта.

Глеб прищурился.

– Вы хотите написать письмо в книгу?

– Я думаю оставить сообщение тому, кто откроет рукопись, – Лада говорила быстро, как человек, который увидел шанс. – Если эта вещь когда-то окажется у издательства, у корректора, у кого угодно, кто держит её в руках… там должно быть предупреждение.

– Предупреждение о чём? – Глеб наклонился ближе.

– О том, что текст выполняет команды. Что нельзя играться. Что это опасно, – Лада остановилась. – И что мы заперты.

Глеб посмотрел на запертую дверь.

– Это звучит как записка в бутылке.

– Пусть будет бутылка. У нас тут всё уже с реквизитом, – прокомментировала Лада с сарказмом.

Глеб вдруг улыбнулся почти ласково.

– Вы умеете думать, когда страшно.

– Я способна думать именно тогда, когда страшно, – ответила Лада.

Она написала несколько строк – коротко, сухо, без лишней драматургии. «Если вы читаете это, не правьте текст. Не добавляйте команд. Мы внутри. Дверь заперта. Любое написанное действие становится действием».

Чернила высохли.

Ничего не произошло.

Лада замерла, словно ждала реакции: скрипа, вспышки, какого-то ответа.

Глеб осторожно произнёс:

– Возможно, эта часть не исполняется. Это не сцена, а предисловие.

Лада подняла на него взгляд.

– Или сообщение не для нас.

Глеб кивнул.

– Значит, надежда есть.

Лада не позволила надежде расправиться. Она вернулась к системности.

– Дальше. Мы обязаны понять, что считается «командой». Описание предмета – команда. Описание действия – тоже команда. А мысли?

Глеб задумался и произнёс медленно:

– Мысли в тексте тоже приводят к действиям. Иногда сильнее, чем прямые указания.

Лада постучала ручкой по столу.

– Тогда проверяем на минимальном. Я напишу: «Она подумает, что на подоконнике лежит спичка». И я не беру её. Просто думаю.

– Вы осторожная, – заметил Глеб. – Это приятно.

– Профессионально, – парировала Лада.

Она написала. Потом подняла глаза к подоконнику.

На краю действительно лежала спичка. Одна. С коричневой головкой, как маленькая насмешка.

Лада не двинулась.

Глеб тоже не тронул предмет.

– И что теперь? – спросил он.

Лада медленно вдохнула, будто измеряла воздух.

– Теперь я думаю, – произнесла Лада, – что мысль тоже материализуется. Значит, мы должны следить не только за словами, но и за намерениями.

– То есть мне запрещено думать? – Глеб попытался улыбнуться.

Лада посмотрела на него с удивлением, словно он предложил запретить дыхание.

– Вам запрещено думать безответственно.

– Это жестоко, – отозвался Глеб.

– Я бы сказала взросло, – ответила Лада.

Глеб отвернулся к окну. За стеклом темнота стала плотнее. Ночь сгущалась, как чернила в стакане.

– Лада, – произнёс он, и голос у него стал тише. – А если это не текст исполняет наши правки, а мы исполняем его?

Лада не сразу откликнулась. Она смотрела на спичку на подоконнике, как на улику.

– Тогда всё ещё хуже, – выдала она наконец. – Потому что это означает: писательство – не ремесло, а состояние. И мы в нём застряли.

Глеб повернулся, оперся ладонью о стену.

– Я всегда подозревал, что писательство – болезнь.

– Недуг лечится, – ответила Лада. – У текста есть финал. У хвори тоже. Вопрос, какой.

Глеб помолчал. Потом спросил неожиданно спокойно:

– А вы когда-нибудь хотели написать книгу?

Лада подняла глаза. На мгновение в её лице мелькнуло что-то чужое её обычной собранности: тонкая тень, как трещина, которую она умеет прятать.

– Хотела, – неожиданно тихо произнесла Лада. – Потом поняла, что я лучше сохраняю чужие, чем разрушаю свои.

– Это не ответ, – заметил Глеб мягко.

– Это единственный, который безопасен, – отрезала она.

Глеб кивнул. В этот момент он не пытался выиграть – он предпочитал слушать.

Лада снова посмотрела на дверь.

– Мы всё равно должны выйти.

Глеб поднял ключ.

– Тогда пора написать «дверь открылась»?

Лада медленно подошла к столу. Взяла лист с чистым полем, это было похоже на выбор места для операции.

– Мы напишем иначе, – произнесла она. – Не приказ. Условие.

– Есть разница? – спросил Глеб.

– Приказ ломает. Условие предлагает, – выразилась Лада с усмешкой. – Психология для предметов. Кто бы мог подумать.

Глеб кивнул.

– Вы разговариваете с дверью, как с трудным автором.

– Дверь сейчас честнее автора, – ответила Лада, не поднимая глаз.

Она написала: «Если ключ предназначен для выхода, замок поддастся с первого поворота».

Глеб подошёл и вставил ключ. Повернул.

Замок щёлкнул, и ручка стала мягче. Дверь действительно подалась – на сантиметр, на два. В щель проникло дыхание коридора: холоднее, сухое, с тем самым гостиничным запахом воска и пыли.

Глеб широко улыбнулся и впервые открыто. Лицо у него стало почти мальчишеским на секунду, и это выглядело неожиданно.

– Условие сработало, – произнёс он.

Лада не улыбнулась, но плечи у неё чуть опустились: напряжение отпустило позвоночник на один позвонок.

– Значит, мы нашли стиль общения, – заявила она. – Не приказной, а договорной.

Глеб наклонился к ней.

– Редакторская магия.

Лада посмотрела на него остро.

– Никакой магии. Только осторожность.

Глеб открыл дверь шире.

Коридор за ней тянулся полутёмный, пустой. Светильники горели через один, ковёр глушил шаг, стены молчали. Никаких людей, никаких тележек, никаких голосов – только ощущение, что здание слушает.

– Вперед? – предложил Глеб.

Лада не ответила сразу. Она посмотрела назад – на стол, на листы, на пятно, на вазу. Комната оставалась слишком уютной для ловушки. Снаружи хотя бы было пространство.

– Да, – произнесла она уверенно. – Только без глупостей.

Глеб поднял бровь.

– Какие глупости вы имеете в виду? Я уже не могу даже хлопнуть без разрешения текста.

Лада вышла первой. Её шаги были уверенными, но не шумными: она не хотела раздражать дом, который и так ведет себя странно.

Глеб вышел следом, прикрыл дверь и почти сразу дернул ручку, проверяя: открывается ли обратно. Дверь послушно подалась. Это немного успокоило или сделало тревогу хитрее. Он ещё не решил.

Коридор казался длиннее, чем должен был быть на третьем этаже обычной гостиницы. Перспектива уходила куда-то дальше, чем позволяла архитектура.

Лада заметила это и остановилась.

– Мы точно в отеле? – спросила она тихо.

Глеб посмотрел вдоль коридора. В конце виднелась табличка «ЛЕСТНИЦА». Чуть ближе – знак «ВЫХОД».

– Надписи есть, – выдал он. – Значит, логика ещё держится.

Лада не ответила. Она подошла к ближайшей стене, коснулась обоев. Рельеф был настоящий, чуть шероховатый, кто-то действительно клеил, не мираж.

– Мне не нравится, что всё выглядит нормально, – с тревогой заметила Лада. – Это самая опасная форма странности.

Глеб хмыкнул.

– Вы сейчас звучите как человек, который не доверяет даже ровной строке.

– Такая строка обычно скрывает вычеркнутую правду, – отрезала Лада.

Они двинулись дальше. Ковёр под ногами был мягким, воздух прохладным. Тишина давила в уши, как ватный тампон.

Глеб шёл рядом, стараясь не приближаться слишком близко. Его присутствие было ощутимым, как чужая мысль в твоей голове.

– Лада, – произнёс он. – Если мы выберемся, вы расскажете, почему вы такая?

Она посмотрела на него резко.

– Какая?

– Точная до жестокости. – Он сказал это без укоризны. Скорее, с уважением. – Словно вы однажды ошиблись в одном слове, и оно кого-то убило.

Лада молчала несколько шагов. Потом произнесла:

– Я видела, как люди превращают вину в стиль. Мне это неинтересно.

Глеб кивнул, будто принял. Его глаза на секунду стали темнее.

– А мне интересно. Я этим живу.

Лада чуть усмехнулась.

– Вы этим торгуете.

Глеб хотел ответить, но не успел.

Под их ногами ковёр вдруг стал короче, словно его «подрезали». Шаг и звук изменился: вместо глухого мягкого «пух» послышался звонкий деревянный отклик.

Лада остановилась столь резко, что Глеб едва не врезался в неё.

– Что? – спросил он, но сразу понял.

Пол под ковром исчез. Вернее, ковёр кончился, а дальше начались голые доски, светлее, старее, как в школьном актовом зале.

Лада медленно подняла глаза.

Табличка «ЛЕСТНИЦА» исчезла. На её месте висела другая – выцветшая, с облупленной краской: «КУЛИСЫ».

Глеб выдохнул сквозь сжатые губы.

– Мы перешли границу сцены.

Лада оглянулась назад. Дверь номера «312» ещё была. Цифры блестели. Но вокруг неё стены стали другими, не гостиничными, а театральными: темнее, более сухими, пахнущими пылью и деревом.

Лада повернулась к Глебу.

– Мы только что попали в следующий абзац, – выразила она общее ощущение.

Глеб попытался улыбнуться, но она снова получилась чересчур тонкой.

– Значит, глава заканчивается правильно, – пробормотал он и тут же понял, что это прозвучало как шутка, которую нельзя позволить себе.

Лада уже доставала папку, будто инстинктивно искала в ней оружие.

Глеб наклонился к её плечу и почти шепотом сказал, не играя и не позируя:

– Лада… не пишите сейчас ничего резкого. Если мы здесь, за кулисами, значит, текст ведёт нас к тому месту, где боль становится фактурой.

Лада посмотрела на него долго. В её взгляде было сразу всё: раздражение, страх, профессиональная злость и какая-то тонкая, неохотная благодарность за то, что он наконец перестал притворяться.

– Тогда идём, – произнесла Лада. – И держим себя в руках. Потому что теперь любой наш жест – уже литература.

Они сделали ещё один шаг, и впереди, за поворотом, вспыхнуло мягкое тёплое освещение, как свет в ночной кофейне, где никого нет, но чашки будто ждут разговор.

Глеб посмотрел туда и тихо добавил:

– Добро пожаловать в следующую сцену.

Лада не отреагировала. Она только крепче сжала папку, но уверенно пошла вперёд.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. НОЧНАЯ КОФЕЙНЯ

Коридор изменился не сразу, а постепенно, упрямо, без предупреждений. Сначала исчез ковёр, затем пропали таблички гостиничного этажа, потом воздух стал суше и тяжелее. В нём появилась пыль дерева и лёгкая горечь старых кулис. Шаги зазвучали иначе: не мягко и приглушённо, а звонко, честно, с тонким эхом. У стен проступили тени проводов, кронштейнов, чёрных крючьев, которые в театре видят только те, кто там работает. Гостиница перестала играть в уют.

Лада шла первой. Папка прижата к боку, плечи собраны. В таких местах у неё включался тот особый режим: без суеты, без лишней скорости, с точным взглядом и экономией жестов. Она не любила, когда пространство диктует настроение.

Глеб держался рядом, но не лез вперёд. В нём сохранилась привычка автора – наблюдать, пока не ясно, где сцена и где зрительный зал. Ключ он спрятал в карман, словно боялся, что металл снова начнёт выполнять чужую волю.

Впереди теплился свет. Не гостиничный, не холодный. Тёплый, жёлтый, с оттенком старого абажура и позднего кофе. Источник света находился за поворотом, в конце узкого коридора, и оттуда же тянуло запахом: зерно, карамель, горячая вода, чуть-чуть корицы. Запах был настолько узнаваемым, что тревога на секунду потеряла форму: организм узнал «безопасное». Потом разум вернул контроль и напомнил: узнаваемость в этой ночи часто оказывается ловушкой.

За поворотом стояла дверь. Низкая, с матовым стеклом, на котором золотом было выведено одно слово: «КОФЕЙНЯ». Шрифт был старомодный, чуть театральный, будто эту вывеску рисовали не для улицы, а для сцены.

Ни ручки «выход», ни таблички «пожарная безопасность». Только маленький колокольчик над дверью, медный, потемневший.

Лада остановилась, посмотрела на Глеба.

– Мы туда не просились, – произнесла она.

Глеб кивнул.

– Нас позвали.

Лада не стала спорить с глаголами. Препираться сейчас стоило только с причинно-следственными связями.

Она открыла дверь.

Колокольчик звякнул коротко и чисто. Звук не раскатился по залу, он словно отметил начало новой сцены и сразу замер, чтобы не мешать.

Внутри было пусто.

Кофейня оказалась небольшой: несколько столиков, стулья разномастные, у стены располагалась стойка с кофемолкой и старой эспрессо-машиной, тяжёлой, латунной, с потёртыми ручками. На полках стояли банки, пачки сахара, стаканы, маленькие блюдца. На стенах висели постеры: джазовый концерт, выставка фотографий, афиша чтений. У окна возвышался высокий стол с двумя табуретами, под ним спрятан провод от лампы, аккуратно уложенный, словно его раскладывал человек, который привык прятать труд.

С улицы, за большими стёклами, виднелся город N – мокрый, ночной, живой. Но вид за окном не совпадал с тем, что был в гостиничном номере: другая вывеска напротив, другой перекрёсток, другой фонарь. То же ощущение города, но другая точка. Как если бы страницу перелистнули и поставили закладку в новом месте.

Лада прошла к ближайшему столику. На нём стояли две чашки. Не бумажные, не одноразовые: настоящий фарфор, тонкий рисунок по краю, ложечки рядом. Чашки были пустые, но тёплые – это ощущалось без слов, просто по тому, как поднимался лёгкий пар над внутренней стенкой.

Глеб тоже это заметил. Он не взял чашку, не потрогал, но взгляд задержался.

– Здесь нас ждали, – сказал он тихо.

Лада наклонилась, посмотрела на блюдца. На одном лежала сахарная палочка, на другом – маленькая записка. Бумага плотная, белая, на ней лишь одно слово печатным шрифтом:

« Сядьте»

Лада выпрямилась.

– Вот и режиссура.

Глеб сделал шаг ближе.

– Это не приказ. Это просьба в форме приказа.

– В этой ночи различие тонкое, – отрезала Лада. – И всё равно – садиться или нет решаю я.

Она не села сразу. Прежде прошла взглядом по залу, по стойке, по двери в подсобку, по углам. Никаких людей. Ни бариста, ни посетителя, ни чьей-то куртки на спинке стула. Пространство выглядело подготовленным и стерильным, ровно настолько, чтобы быть подозрительным.

Глеб провёл ладонью по поверхности столешницы. Пальцы коснулись дерева, и он вдруг остановился. На столе лежала тонкая стопка бумаги, всего несколько страниц, скреплённых зажимом. Не рукопись в папке. Отдельный набор листов, похоже, кто-то вынес часть текста «на репетицию».

Лада подалась вперёд, взяла верхний лист.

Заголовок: «ГЛАВА ТРЕТЬЯ. НОЧНАЯ КОФЕЙНЯ».

Под заголовком абзац. И первый ряд диалога.

Она прочитала молча, с каменным лицом. Потом подняла глаза на Глеба.

– Это уже не смешно, – произнесла она.

Глеб не попытался пошутить. Он наклонился, прочитал первые строки, и его дыхание стало более частым, не от паники, от внутреннего удара: автор в нём узнал собственный стиль и одновременно понял, что слог ему больше не принадлежит.

– Я этого… не писал, – заявил он.

Лада слегка прищурилась.

– Я вижу, что вы этого не писали. Слишком аккуратно. Здесь меньше самодовольства.

Глеб бросил на неё взгляд: резкий, почти обиженный.

– Спасибо.

– Не благодарите. Мы ещё не в безопасности.

Лада положила листы обратно, но не убрала стопку. Память у неё была рабочая: она знала, что важные предметы надо держать на виду, иначе они исчезают или меняют форму.

– Сядем, – сказала она наконец.

Глеб молча опустился на стул напротив. Лада села тоже, не расслабляясь и не откидываясь. Поза человека, который готов встать в любой момент.

На столе лежали две ложечки. Рядом находился маленький песочный таймер, тонкий, стеклянный. Песок в нём уже сыпался, хотя никто его не переворачивал. Струился медленно, методично.

Глеб посмотрел на таймер.

– У нас опять дедлайн.

Лада не дала этому стать шуткой.

– У нас ограничение по времени, – поправила она. – Вопрос в том, чьё.

Глеб перевёл взгляд на записку «Сядьте».

– Если это пьеса, у неё должен быть темп. И разворот. И финал.

Лада наклонилась к страницам.

– Пьеса не обязана быть гуманной.

Глеб опустил ладони на стол, пальцы медленно разжались, отпуская напряжение. Руки лежали спокойно. Он старался вести себя так, чтобы убедить себя – тело всё ещё подчиняется ему.

– Лада, – произнёс он. – Мы сейчас в буквальном смысле внутри текста. Это ваш ад или мой?

– Это чей-то вкус, – отрезала Лада. – И он слишком хорошо знает, куда нажимать.

Глеб посмотрел на чашку, потом на стойку.

– Кофе есть?

– Вы сейчас спрашиваете у меня или у пространства? – Лада не подняла головы.

– У вас. Потому что вы всё равно разговариваете со сценой лучше, чем я.

Лада на секунду задержала взгляд на эспрессо-машине.

– Я не буду ничего просить напрямую.

– Тогда как?

– Через условие, – Лада произнесла это с той же холодной точностью, с какой раньше говорила о правках. – Мы уже поняли: приказы ломают, условия договариваются.

Она взяла лист бумаги, который лежал рядом: пустой, чистый. Ручка оказалась тут же, на столе, словно её положили заранее. Лада не удивилась: замешательство здесь было бы расточительством.

Она написала: «Если в этой кофейне существует кофе, он появится без приказов».

Положила ручку.

Секунду ничего не менялось. Потом со стороны стойки раздался звук: мягкий щелчок, затем тихое шипение пара. Эспрессо-машина ожила сама. Не с театральным грохотом, а с обычной рабочей уверенностью. Внутри что-то прогрелось, вода пошла, металлическая часть блеснула.

Глеб повернул голову к стойке и произнёс:

– Теперь я верю в религию условий.

Лада не поддержала шутку словом, но в её лице мелькнуло что-то человеческое: короткое смягчение, быстро исчезнувшее.

Из-под рычага машины в чашки потекла тонкая струя. Запах кофе заполнил зал сразу, плотным облаком. Он не был «уютным» в декоративном смысле, он был настоящим: горький, жаркий, бодрящий. Такой, который в нормальной жизни возвращает человека в тело. Здесь он возвращал в реальность, и от этого становилось ещё тревожнее.