Правки

Лада перевела взгляд и застыла.

Под её последней пометкой появилась строка, напечатанная тем же шрифтом, что и основное тело текста. Не ручкой. Не кляксой. Полноценное предложение, ровное, как приговор.

«Она подумает, что это хуже, чем шутка».

Лада прочитала и почувствовала, как кожа на затылке стянулась.

– Вы это внесли? – произнесла она, не глядя на него.

Глеб склонился, перечитал, и его губы сжались.

– Я к ручке не прикасался.

Лада вновь оглядела номер. Никаких призраков, фантомов и шорохов за шкафом. Только они двое, бумага, яблоки и пятно на абажуре.

– В комнате больше никого нет, – произнесла Лада, словно ставила печать.

Глеб резко взглянул на дверь, на замок, на ручку. Потом снова на строку.

– Значит, текст нас опережает, – произнёс он, и в голосе наконец исчезла игра.

Лада не отвечала сразу. Она смотрела на напечатанное предложение, словно на надпись на стене, которую внезапно увидела только сейчас. Мысль о «закулисье» в этот момент стала смешной: никакие договоры, дедлайны и маркетинговые брифы не готовят к тому, что у текста появляются собственные реплики.

Глеб опустился в кресло медленно. Плечи у него напряглись, со стороны казалось, что он держит на себе невидимую конструкцию.

– Лада… – произнёс он, и в этот раз имя прозвучало как просьба о профессионализме. – Скажите, что вы делаете, когда текст ведёт себя неадекватно.

– Я делаю так, чтобы он перестал, – отрезала она. – Мы не будем превращать это в мистику. Нам нужны правила.

Глеб попытался усмехнуться, но губы не слушались.

– Как в театре: если в первом действии показали ружьё, оно выстрелит.

– У нас показали вазу, – Лада кивнула. – И пятно. И строку, которая печатает нас вперёд.

Глеб поднял палец.

– И ещё один факт. Мы здесь из-за рукописи. Значит, рукопись – сцена.

Лада не спорила.

– Тогда любое наше слово – реплика. Любой жест – ремарка. Любое молчание – сноска, – добавил Глеб и тут же сжал губы, будто понял, что проговорился: он слишком точно назвал то, что происходило.

Лада подхватила мысль без сожалений.

– Именно поэтому эмоции придётся держать в руках. Если нас описывает текст, он может использовать то, что мы выдаём.

Глеб посмотрел на неё внимательно.

– Вы сейчас говорите, будто боитесь не комнаты, а себя.

Лада коснулась бумаги кончиками пальцев.

– Я боюсь того, что во мне есть материал. Он всегда лезет наружу не вовремя и его тут же превращают в сюжет.

Он тихо выдохнул и кивнул, в знак того, что понял не только слова.

Лада перелистнула страницу, нашла место, где герой вспоминает актовый зал, школьную сцену, запах кулис, свет рампы. Глеб, увидев этот абзац, чуть напрягся.

– Что? – спросила Лада, не поднимая головы.

Глеб отвёл взгляд.

– Ничего.

– «Ничего» звучит так, когда человек врёт себе, – заметила она.

Глеб попытался уйти в профессиональное.

– Сцена про школу нужна. Это точка боли героя.

– Нужна, – согласилась Лада. – Только вы прячете боль за литературной дымкой. Вы пишете «я помню актовый зал» и думаете, что этого достаточно. Память состоит из фактуры: скрип ступени, пыль на кулисах, липкость лака на поручнях. Дайте плоть.

Глеб прикусил губу, но ответил не спором, а неожиданно честно:

– Если дать плоть, будет слишком… близко.

Лада подняла глаза.

– Значит, вы пишете про себя.

Он улыбнулся с той осторожной иронией, которая никому ничего не обещает.

– Все пишут про себя. Просто делают вид, что это художественный метод.

Лада не позволила разговору превратиться в исповедь.

– Тогда будем писать так, чтобы читатель видел человека, а не позу.

Глеб снова посмотрел на строку, возникшую на полях.

– Если текст нас слушает, – произнёс он, – ему понравится ваша фраза.

– Пусть нравится, – бросила Лада. – Я ему не служу.

Глеб наклонился, чтобы рассмотреть новую строчку внимательнее. Чуть ниже появилась ещё одна, свежая, словно напечатанная прямо сейчас.

«Она произнесёт: «Тогда ещё хуже».

Лада почувствовала, как язык упирается в препятствие. Слова иногда становятся тяжёлыми предметами.

Глеб поднял глаза на неё.

– Не произносите, – произнёс он тихо.

Лада смотрела на строку, на абажур с пятном, на яблоки. Её пальцы сжались вокруг ручки так, что пластик слегка скрипнул.

– Это не утверждение, – произнесла она, будто убеждала саму себя. – Это предположение.

– Оно уже сработало один раз, – Глеб указал на вазу. – И второй раз на абажуре.

Лада вдохнула коротко, затем выдохнула медленно, словно воздух был чужим документом, который нужно вернуть владельцу.

– Тогда… – её голос вышел ровным, но внутри что-то остро щёлкнуло, точно натянутая пружина сорвалась. – Ещё хуже.

Строка не исчезла. Наоборот, она стала подтверждением, печатью, снимком, пойманным заранее.

Глеб опустил взгляд и провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали еле заметно, и от этого он выглядел не писателем, а человеком.

– Значит, текст не предсказывает, – произнёс он. – Он диктует.

– Он провоцирует, – уточнила Лада. – А мы ведёмся.

– Вы только что произнесли то, что он написал.

Лада резко подняла голову.

– Потому что я не люблю, когда мной играют.

– А вы уверены, что это вы не играете? – его голос стал твёрже. – Вы же редактор. Вы умеете менять чужое, оставляя собственное в тени.

Лада грустно усмехнулась.

– Если бы я умела менять реальность так же легко, как абзацы, я бы давно исправила одну вещь.

Глеб не спросил «какую». Он только посмотрел так, словно понял: спрашивать опасно.

Лада взяла чистое поле внизу страницы: там, где обычно ставят резкую пометку «переписать», чтобы всё было честнее.

– Следующий эксперимент, – произнесла она.

– Какой? – уточнил Глеб.

Лада написала аккуратно, сдержанно и без метафор:

«На столе лежит маленький бронзовый ключ».

Она отложила ручку.

Стол оставался столом: дерево, царапина, след от горячей кружки. Прошло несколько секунд, и Глеб уже собирался что-то сказать, когда возле папки раздался короткий тяжёлый стук, как падает монета.

На полированной поверхности лежал ключ. Маленький, старомодный, с узорной бородкой. Бронза отливала тёплым.

Глеб взял его осторожно. Металл оказался прохладным и по-настоящему тяжёлым, не сувенир.

– Вы только что написали предмет, – произнёс он с оттенком восхищения, который попытался скрыть – Самое время подумать о деньгах.

Лада не позволила его эмоции разрастись.

– Теперь проверим назначение.

Глеб поднялся и подошёл к двери. Вставил ключ в замок. Металл вошёл легко, будто давно знал своё место. Он повернул.

Замок щёлкнул, не открывая, а фиксируя. Ручка стала туже, словно её привязали.

Глеб дёрнул дверь. Створка не поддалась.

Лада подошла ближе и попробовала сама. Дерево сопротивлялось так, как сопротивляется фраза, которую не хочешь произносить вслух.

– Мы только что заперли себя, – произнесла Лада.

Глеб вынул ключ и сжал его в ладони.

– Или нас заперли, – добавил он.

Лада смотрела на дверь, и в глазах у неё мелькнуло раздражение человека, который привык контролировать пространство. Она не любила ловушки, особенно те, которые притворяются игрой.

– Отлично, – произнесла Лада. – Значит, мы в комнате, которая выполняет текст, но при этом не обязана быть доброй.

Глеб чуть улыбнулся.

– Как издательский договор.

Лада коротко хмыкнула.

– Договор хотя бы можно прочитать заранее. И там мелким шрифтом не пишут: «возможны яблоки и запирающие ключи».

Глеб посмотрел на рукопись и впервые не как автор, а как человек, который увидел в бумаге угрозу.

– Лада, – произнёс он, – вы понимаете, что сейчас происходит то, о чём мечтают писатели? Текст стал реальностью.

– Я наивно полагала, что писатели мечтают, чтобы их читали, – прокомментировала она. – Остальное лишь фантазии, которые заканчиваются счетами.

Он приподнял бровь.

– Вы циничны.

– Я практична, – поправила Лада. – Цинизм – это отказ верить. Я верю. Именно поэтому сейчас я злюсь.

Глеб поднял ключ, повертел, будто пытался вычислить, в какую замочную скважину вставить это безумие.

– Тогда расскажите подробнее, как устроено ваше закулисье. Если мы застряли в театре текста, мне нужно знать, как держат верёвки.

Лада села, выпрямилась, положила руки на листы, как дирижёр кладёт ладони на партитуру.

– Закулисье простое. Сначала вы пишете вдохновением. Потом сочиняете страхом. После вы творите сроками. И на каждом этапе вы говорите себе, что вы свободны. Это ложь.

Глеб слушал, не перебивая; его глаза потемнели, не от обиды, от узнавания.

– Дальше рукопись читают люди, которым вы ничего не должны, – продолжила Лада. – И они находят то, что вы прятали. Потом приходят люди, которым вы должны. Они находят то, что вы не успели спрятать. Затем появляются те, кто будет продавать. Они находят то, что удобно предлагать. И наконец те, кто будет судить. Они отыскивают то, что нужно осуждать.

Глеб усмехнулся без защиты, почти горько.

– А читатель?

– Читатель приходит последним, – заметила Лада. – И он приносит зеркало. Иногда доброе. Чаще кривое. Но вы всё равно смотрите.

Глеб опустил взгляд на ключ.

– Значит, автор – это человек, который добровольно идёт на публичное зеркало.

– Автор – это лицо, которое пытается пережить текст и не умереть от комментариев, – поправила Лада. – И не забывайте: между вами и читателем – целый цех. Верстальщик, который увидит ваши повторы и тихо вас возненавидит. Корректор, который выловит «тоже/то же» и будет знать о вас больше, чем ваш терапевт. Художник, который нарисует вам образ героя, хотя вы его не описали. Редактор, который вырежет то, что вы считали сердцем.

Глеб поднял взгляд.

– Вы сейчас говорите, будто гордитесь властью.

Лада резко посмотрела на него.

– Я горжусь ответственностью. Власть – это когда можно не отвечать.

Глеб кивнул, принимая удар.

– Хорошо. Тогда давайте отвечать вместе.

Лада положила ладонь на рукопись.

– Вместе – значит честно. И без трюков. Если текст реагирует, нам надо держаться простых формулировок.

Глеб прислонился к стене рядом с дверью, и в его позе впервые появилось то, что в театре называют «уязвимостью»: плечи чуть опустились, подбородок перестал играть в высокомерие.

– У меня есть вопрос, – произнёс он.

Лада не подняла головы.

– У вас всегда он есть. Вы же писатель.

Глеб усмехнулся слабее, чем раньше.

– Вы верите, что литература способна менять жизнь?

Лада медленно провела пальцем по краю листа.

– Я верю, что жизнь меняет литературу. А литература иногда мстит.

– Мстит кому?

– Тем, кто пытается сделать из неё украшение, – сказала Лада и тут же добавила, чтобы не прозвучать нравоучительно: – И тем, кто использует её вместо разговора.

Глеб замолчал не пустотой, а тяжестью в лице. Он смотрел на неё так, словно эта фраза попала туда, куда он сам себе не позволял смотреть.

Лада перелистнула дальше, к месту, где герой пишет письмо, но на самом деле разговаривает с собой. Она сделала пометку: «слишком красиво – ослабляет правду». Подняла глаза и поймала взгляд Глеба.

– Что? – коротко бросила она.

– Вы сейчас правите не текст, – произнёс он. – Вы правите меня.

Лада улыбнулась едва заметно. Улыбка вышла холодной, но не злой.

– Вам полезно почувствовать разницу.

Глеб выпрямился.

– И какая же она?

– Текст можно спасти, – ответила Лада. – Человека не всегда.

Он хотел что-то возразить, но взгляд его упал на поля.

Там появилось ещё одно предложение: новое, печатное.

«Она скажет: «Текст можно спасти».

Глеб прочитал и тихо выругался одними глазами.

Лада наклонилась, увидела строку, и на секунду в её лице промелькнуло то, что у неё бывает редко: настоящая растерянность, которая тут же превратилась в злость.

– Это уже не смешно, – произнесла она.

– Я и не смеюсь, – отозвался Глеб.

Лада поднялась и подошла к столу ближе, будто хотела заслонить листы собой.

– Значит, рукопись не просто реагирует. Она строит сцену, – произнесла Лада. – И ведёт нас по репликам.

– Тогда вопрос: ради чего? – спросил Глеб.

Лада медленно перевела взгляд на титульный лист, на название.

«ПРАВКИ».

– Ради исправления, – выговорила она. – Только я не уверена, чьего.

Глеб смотрел на неё пристально.

– Вы уверены, что мы случайно встретились именно сегодня?

Лада резко подняла голову.

– Я приехала по работе.

– А я позвал именно вас, – произнёс он тихо. – И вы это знаете.

Лада не опустила глаза. У неё в груди поднялось знакомое сопротивление: когда факт хочет стать эмоцией, а ты заставляешь его оставаться фактом.

– Издательство назначило, – произнесла Лада.

Глеб качнул головой.

– Не врите. Издательство назначает тех, кто свободен по графику. А я просил конкретного человека. Вас.

Лада сжала пальцы, и ноготь слегка впился в бумагу. Она отдёрнула руку, словно от горячего.

– Зачем? – спросила она.

Глеб не ответил сразу. Он смотрел на яблоки в углу. На пятно на абажуре. На ключ в ладони. Его лицо стало серьёзным, и в строгости не было притворства.

– Потому что вы умеете слышать ложь, – заявил он. – А мне нужно, чтобы кто-то услышал мою.

Лада усмехнулась коротко, но в этом звуке не было тепла.

– Вы пригласили редактора на ночь, чтобы признаться в чём-то? Вы прекрасно понимаете, как это звучит.

Глеб всё же улыбнулся, не соблазнительно, а устало.

– Я понимаю, как всё звучит. Я писатель. Я живу внутри звучания.

Лада резко закрыла папку. Щёлкнул пластик. Комната словно стала тише, хотя батарея продолжала гудеть.

– Значит, так, – произнесла Лада. – Мы сделаем работу. И одновременно выясним правила. Без исповедей. Без драматургии. Без попыток превратить ночь в сюжет.

Глеб посмотрел на закрытую папку и тихо произнёс:

– Поздно.

Лада подняла глаза.

– Почему?

Глеб кивнул на листы, которые Лада успела разложить. На полях, под предыдущими строками, появилось новое предложение, короткое, как удар.

«Первый акт начался».

Лада медленно выдохнула. Её пальцы легли на обложку так, что казалось она удерживала крышку ящика, внутри которого шевелится что-то живое.

Глеб стоял у двери, с ключом в руке, запертый вместе с ней и вместе с текстом.

Лада подняла взгляд на него и произнесла так невозмутимо, что это прозвучало страшнее крика:

– Тогда будем умными. И очень аккуратными.

Глеб кивнул.

– Впервые за долгое время я согласен с редактором.

Лада не улыбнулась.

– Не с редактором. С реальностью. Она сегодня явно читает нас внимательнее, чем мы её.

И в этот момент, за стеклом, город N мигнул вывеской чуть иначе, подтверждая: сцена услышала реплику.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПУНКТУАЦИЯ И УЛИКИ

Ночь в гостиницах умеет держать лицо. Снаружи привычные огни, мокрые крыши, редкие машины, которым всё равно, что здесь, на третьем этаже, кто-то внезапно поссорился с реальностью. Внутри лампа с пятном, ваза с яблоками, бронзовый ключ, закрытая дверь и бумага, которая перестала быть просто текстом.

Лада стояла у стола, точно караулила что-то живое. Ладонь лежала на обложке папки – не прижимала, не давила, а удерживала.

Глеб не отходил от двери. Ключ он держал низко, на уровне бедра, и металл время от времени цеплял свет, словно напоминал: предметы здесь теперь подчиняются буквам.

– Итак, – произнесла Лада выдержанно. – Мы выяснили два факта.

Глеб поднял взгляд.

– Только два? Я бы уже насчитал шесть катастроф.

– Катастрофы пока не подтверждены, – Лада сделала короткий вдох. – Факты подтверждены. Первый: исправления влияют на окружающую действительность. Второй: текст дописывает нас.

Глеб посмотрел на листы подозрительно, как смотрят на человека, с которым завтра придется судиться.

– Он не просто дописывает, – отозвался Глеб. – Он режиссирует.

Лада чуть наклонила голову.

– Тогда нам нужны правила режиссуры. Не настроение. Не философия. Правила.

– Вы говорите это так, словно сейчас достанете методичку, – усмехнулся он.

– Если бы такая методичка существовала, её уже бы продавали в бумажном пакете на кассе книжных магазинов, – Лада бросила взгляд на пятно на абажуре. – С заголовком «Как выжить после рукописи».

Глеб почти улыбнулся, но смех не успел стать легким: воздух в комнате держал напряжение, как натянутая струна.

Лада открыла папку снова. Листы шелестнули, будто недовольно: их разбудили, а они уже начали жить своей жизнью.

– Начнем с малого, – сказала она, беря ручку. – Без «герой проснулся в другом городе», без внезапных смертей и прочих авторских трюков.

– Вы считаете, у меня есть запасной город? – Глеб прищурился.

– Я полагаю, у вас есть склонность к эффектам, – ответила Лада. – А эффекты сейчас – оружие.

Глеб шагнул ближе, встал у её плеча. От него тянуло теплом и сухим одеколоном, который не старался понравиться.

– Что вы будете делать?

– Проверю границы. Например… – она ткнула ручкой в первое действие. – В тексте есть батарея. Она «говорит старым голосом». Слишком красиво. Посмотрим, что будет, если убрать сравнение.

Лада вычеркнула «как старый голос» и написала вместо этого: «ровно и глухо».

Сначала ничего не случилось. Потом гул батареи изменился не громкостью, а тембром: исчезла будто бы человеческая нотка, осталось монотонное механическое дыхание.

Глеб коротко качнул головой.

– Сработало.

– Да, – Лада опустила ручку. – Реакция не мгновенная, но уверенная. Значит, текст не слышит нас как звук. Он слышит нас как структуру.

Глеб посмотрел на нее с новым вниманием.

– Вы только что сказали фразу, которую можно поставить эпиграфом.

– Не искушайте, – ответила Лада, и в её тоне мелькнуло раздражение, казалось, он пытался украсть у неё рабочий инструмент.

Он поднял ладони.

– Не ворую. Просто… – Глеб перевел взгляд на листы. – Это страшно и красиво одновременно.

Лада коротко фыркнула.

– Красота – последнее, что меня интересует в запертом помещении.

– Тогда вас ждёт тяжелая ночь, – заметил Глеб. – Потому что всё вокруг явно настроено на драматургию.

Лада не стала спорить. Вместо этого она нашла в тексте описание стола.

– Следующий тест: добавление. Мы уже видели яблоки и ключ. Попробуем создать что-то нейтральное. Скажем… – она запнулась, выбирая предмет, который не несёт смысла. – Пепельницу.

Глеб поднял бровь.

– Вы курите?

– Я спасаю чужие тексты. Это хуже, – отрезала Лада. – Предмет нужен не мне, а эксперименту.

Она написала на полях: «На столе стоит пустая стеклянная пепельница».

Стол остался прежним. Несколько мгновений висела тишина, в которой слышно было, как за окном мокрый город перебирает шины.

Потом на полированной поверхности возник слабый стук. Появилась пепельница – прозрачная, холодная, с гранями, как у недорогого хрусталя. Пустая, до смешного честная.

– Отлично, – произнесла Лада. – Теперь убираем.

Она зачеркнула добавленное предложение.

Пепельница не исчезла сразу. Сначала она потускнела, будто стекло стало мутным. Затем предмет словно «провалился»: не громко, без особых иллюзий, просто в какой-то момент поверхность стола оказалась пустой.

Глеб выдохнул.

– Значит, отмена работает.

– Работает, – подтвердила Лада. – И требует времени. Как исправление чужого характера.

Глеб усмехнулся, но усмешка получилась колкой.

– Вы уверены, что исправляете чужие характеры? Мне казалось, вы их только раздражаете.

Лада повернула к нему лицо. В ее взгляде не было улыбки, зато была ясность.

– Раздражение – первый признак того, что человек услышал правду.

Глеб отвел глаза на секунду. Его губы напряглись, как будто он удерживал реплику, которая могла обнажить слишком много.

Лада вернулась к листам.

– Теперь важное: произнесённое слово. Мы видели строку-предписание. Текст написал – я сказала. И обратно: воспроизвёл произнесённое. Мы должны понять, что сильнее: печатная фраза или наша воля.

Глеб посмотрел на нее внимательно, со стороны могло показаться, что он сейчас услышал слово «воля» и напряжённо вспоминал, где она у него хранится.

– И как проверить?

Лада перевернула страницу. Внизу осталось место, где можно было написать одну короткую команду.

– Простейший вариант. Я напишу: «Глеб скажет: «Сейчас я хлопну в ладоши». И вы не хлопаете.

– Вы хотите поставить мне ловушку? – Глеб наклонил голову.

– Я хочу поставить ловушку тексту. Вы – просто приманка, – сухо ответила Лада.

– Очаровательно, – пробормотал он.

Лада написала фразу. Чернила высохли быстро, будто бумага торопилась зафиксировать приказ.

Глеб взглянул на строку, и его плечи чуть поднялись: тело уже готовилось подчиниться.

Лада заметила это.

– Не делайте ничего, – приказала она. – Держите руки вдоль тела.

– Это звучит как инструкция перед допросом, – отозвался Глеб, но руки послушно опустил, пальцы сомкнул.

В воздухе повисло ожидание. Оно не молчало – оно давило, будто кто-то держал над ними крышку.

Глеб вдруг сделал шаг назад, словно его подтолкнули. Лицо напряглось, нижняя губа дрогнула.

– Чёрт… – выдохнул он.

Его ладони дернулись. Секунду он боролся: видно было, как мышцы предплечий наливаются, внутри идет борьба за право быть собой.

И всё же он хлопнул. Резко. Один раз.

Звук вышел странный: хлопок был слишком сухим, почти книжным, как если бы его напечатали в воздухе.

Глеб отдернул руки, будто обжегся.

– Это не я, – произнес он хрипло.

Лада не торжествовала. Она смотрела на него пристально, как врач, который видит симптом и сразу думает о диагнозе.

– Это ваше тело. Просто оно подчиняется не вам.

– Прекрасно, – Глеб попытался улыбнуться, но улыбка сломалась на полпути. – Я стал персонажем собственной книги. В тридцать девять. Поздновато, но спасибо.

Лада быстро зачеркнула строку. Она делала это почти злой линией, будто пыталась перерезать нитку.

Глеб встряхнул кистями. Пальцы снова стали «его».

– Значит, написанное сильнее, – произнесла Лада. – По крайней мере, иногда.

– А если написать что-то полезное? – Глеб поднял ключ. – Например: «Дверь открылась».

Лада замерла.

– Не торопитесь.

– Почему? – он прищурился. – Потому что вы боитесь, что за дверью окажется новый абзац?

Лада подняла голову.

– Потому что любая простая команда может иметь цену. Если дверь откроется, мы не знаем, что откроется вместе с ней.

Глеб постучал ключом по ладони.

– Это похоже на издательскую правку. Вы всегда знаете, что убирать можно, а что – тронешь, и распадётся вся сцена.

Лада осталась серьёзной, однако в её лице мелькнула короткая мягкость.

– Именно. Поэтому сначала выбираем безопасные зоны.

Глеб вздохнул, но уступил.

Лада пролистнула дальше. В тексте встречалась сцена, где герой наблюдает город, слышит далёкий трамвай, замечает вывеску. Всё это было за окном – в реальности уже присутствовало.

– Хорошо, – отметила Лада. – Проверим, что происходит с внешним миром. Если я изменю деталь на улице, она изменится за окном?

Глеб наклонился ближе. Его голос стал тише:

– Вы хотите написать погоду?

– Я хочу написать лампочку на вывеске. Не надо сразу думать о боге.

Лада нашла строку: «Вывеска напротив мерцала зелёным». Она зачеркнула «зелёным» и написала: «белым».

Они оба посмотрели в окно.

Вывеска действительно мигала, но уже не зелёным, а белесым, холодным светом, словно кто-то снял с неё цвет.

Глеб медленно выдохнул.

– Это уже не предмет в комнате.

– Это уже масштаб, – поправила Лада. – И нам надо понять: есть ли границы у него. Потому что если их нет…

Она не закончила, но мысль была настолько ясной, что завершать её словами не требовалось.

Глеб потер ладонью шею.

– Значит, вы можете поменять город. Если захотите.

– Я могу поменять описание города. И город подстроится, – уточнила Лада. – Это разные вещи. И всё равно страшно.

Глеб опустил взгляд на бумагу.

– Тогда получается, что писательство… – он запнулся, точно боялся произнести слишком громко. – Это не про выдумку. Это про власть.

Лада закрыла глаза на миг. Веки дрогнули: раздражение перемешалось с чем-то похожим на боль.

– Писательство – это про ответственность, – произнесла она. – Власть лишь побочный эффект. Иногда токсичный.

Глеб посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью.