Точка опоры. Книга 1

А еще через несколько дней на большой перемене классная дама Мария Павловна строго объявила:

– Девицы, прошу внимания. Господин инспектор велел передать: никаких разговоров о недавних уличных беспорядках. Кто будет замечен в вольнодумстве – получит строгий выговор с занесением в кондуит и снижением балла за поведение.

Вера сидела, глядя в окно на мартовские тучи, и думала: вольнодумство – это когда думаешь о том, о чем не велят? Или когда не можешь остановиться, даже если велят? Слово казалось нелепым, словно выдуманным специально для того, чтобы пугать гимназисток.

*

Тревога не исчезла – она просто ушла вглубь, как талая вода уходит в мерзлую землю, чтобы напомнить о себе позже.

К началу апреля снег еще лежал, по ночам подмораживало, и ветер с Москвы-реки задувал за ворот. Дни становились длиннее. А в разговорах взрослых стало меньше того лихорадочного шепота, который так пугал зимой. Арестованных студентов больше не обсуждали на каждом углу – Москва уже отпраздновала раннюю, холодную Пасху и теперь затихла, доедая праздничные куличи.

Вера часами выверяла черновики выпускных сочинений по словесности, до боли в глазах зубрила даты к экзамену по истории и закрывала ладонью параграфы катехизиса, пытаясь без запинки повторить Закон Божий. Каждую свободную минуту она проводила за учебниками.

Илья, готовясь к переводным экзаменам в последний класс, засиживался над тригонометрией до поздней ночи, экономя на сне. Сережа тоже был занят, но по-своему, умудряясь совмещать неизбежную скуку с приятным. Учеба давалась ему легко, часами корпеть над учебниками он не умел и не хотел, а потому отрабатывал отцовский весенний учет в лавке, а билеты по истории зубрил прямо на ходу. Он бродил по бульварам, держа раскрытую книжку перед носом, – и для учителей это выглядело прилежным радением, и для Веры, которую он то и дело перехватывал на углах переулков, всегда находилась свободная минута.

За экзаменационными заботами Вера чуть не забыла о собственном дне рождения. Постоянного уклада у этого дня не было – все зависело от пасхального календаря. В иные годы апрель приходился на самую середину Великого поста, и тогда на столе появлялся лишь скромный постный пирог с картошкой и луком. В эту весну, когда Пасха осталась позади, мать не пожалела денег на яйца и масло для праздничной сдобы.

Именины в сентябре, на Веру, Надежду и Любовь, были совсем другим делом. Тогда мать обязательно ставила в угол небольшую праздничную иконку, зажигала лампадку и пекла большой пирог с капустой и яйцами. В этот день Вере было по-настоящему приятно чувствовать себя именинницей. А теперь они собирались просто тихо посидеть вечером вдвоем за чаем, и от этого на душе становилось спокойно.

Утром мама, уходя к ученице, поцеловала ее в лоб и положила на стол сверток – новую ленту для волос из темно-синего бархата с вышитой серебряной каймой. Дорогая вещь, совсем не по их карману. Вера хотела спросить, откуда такая роскошь, но мать только устало улыбнулась:

– Ты у меня умница. Заслужила.

В гимназии подружки в складчину преподнесли открытку – аляповатые розы, пышные пожелания «счастья и успехов» каллиграфическим почерком. Вера улыбалась, благодарила, а внутри крутилось неблагодарное, но честное: «Спектакль. Будто эти дежурные розочки могут что-то изменить в моей жизни».

После уроков она вышла на улицу и потянулась к Пашкову дому. Не думала ни о чем особенном – это был самый обыкновенный, привычный маршрут посреди апрельских будней.

Она вышла на крыльцо, щурясь от яркого весеннего света, и у самых ворот столкнулась с ними. Парни как раз шли навстречу, поднимаясь по ступеням в библиотеку – Илье нужно было заниматься, а Сережа тащился следом за компанию. Увидев Веру, они притормозили.

Сережа с деловитой улыбкой полез в карман шинели и вытащил блокнот в прочной темно-синей обложке из клеенки – товар из отцовской лавки.

– Для умных мыслей! Чтобы не разлетелись, как воробьи.

Илья же молча вытащил книгу из-под ремня своих тетрадей и протянул ей. Это был томик «Записок охотника» Тургенева – не библиотечный том, а его собственный, с затертым до белизны корешком и замятыми уголками переплета.

– Возьми, – сказал он просто. – Я из нее уже все для себя вычитал. А у тебя – еще впереди.

Вера растерянно перевела взгляд с затертого тургеневского корешка на Илью.

– Но откуда вы узнали?

– Земля слухом полнится, Вера Петровна, – весело вставил Сережа, приподнимая фуражку. – Главное, что мы успели вовремя.

Дома, в своей комнате, Вера зажгла лампу и только тогда открыла книгу. На форзаце ровным, чуть угловатым почерком было выведено сегодняшнее число:«Вере. Илья. 8 апреля 1901».Она медленно перелистала пожелтевшие страницы – на полях то и дело мелькали его аккуратные карандашные пометки, быстрые и резкие: «Да!», «Сравни», «Важно».

Она легла и положила книгу под подушку. От мысли, что он держал этот томик в руках, спорил с текстом и выводил эти скупые слова, а потом отдал книгу ей, становилось по-настоящему тепло. Вера закрыла глаза, чувствуя, как ладонь сквозь наволочку упрямо нащупывает твердый, потрепанный угол тургеневского переплета.

Уроки под липами

После того разговора в каменной нише они оба словно отступили на шаг. Не договаривались, не обсуждали – просто молча вернулись к привычной дистанции. Словно то минутное касание вышло слишком близким, и теперь обоим требовалось время, чтобы справиться с этим.

Встречи у библиотеки и на бульваре стали реже. Когда пересекались – здоровались, перекидывались парой фраз и расходились.

Апрель в те дни стоял обманчивый. Стоило солнцу пригреть по-весеннему и превратить сугробы в грязные ручьи, как налетал резкий ветер с реки, и раскисшую жижу под ногами снова схватывало коркой льда. В переулках пахло сыростью и талой землей. Дни стремительно удлинялись, напоминая, что до выпускных испытаний почти не осталось времени.

В гимназии наступала горячая пора: последние контрольные, вызовы к доске, бесконечные конспекты. Девушки ходили с темными кругами под глазами, грызли карандаши и судорожно листали учебники на переменах. Впереди ждали выпускные испытания, решавшие все: для большинства на кону стоял безупречный итоговый аттестат, дававший законное право на звание домашней учительницы – единственную надежную опору на случай, если жизнь пойдет наперекосяк. Вера же знала: без твердой четверки по математике ее просто не возьмут в педагогический класс.

Хуже всего ей давался именно этот предмет – при одном упоминании письменного экзамена по математике Вера внутренне каменела. Она могла часами читать Толстого или Достоевского, но задачи по геометрии и уравнения вызывали у нее один только страх.

Однажды Вера столкнулась с Сережей на выходе из библиотеки, и они пошли в сторону Малого Знаменского вместе. Угловой ларек еще работал, и он предложил взять по стакану чая. Илья в последнее время совсем пропал – до темноты сидел у купеческих сыновей, подтягивал им оценки перед экзаменами. Вера видела его в читальном зале лишь мельком.

– Попроси Илью позаниматься с тобой, – сказал Сережа, шумно дуя на кипяток. – Он объясняет так, что даже до моей садовой головы все доходит с первого раза.

– У него же ученики, – возразила Вера. – Откуда у него время. Да и…

– С тобой – иначе, – перебил Сережа. – Он с друзей денег не берет. Мы с ним так и сошлись: я латынь корячил, подошел спросить про этот аблатив абсолютный. Он за минуту объяснил суть – и все встало на места. Сказал только: «Если систему не поймешь, зубрить без толку». Я неделю потом тексты разбирал, а он даже не спросил, вышло у меня что-то или нет. С тобой, думаю, так же будет. Подойди, спроси. Он не откажет.

Вера промолчала, упрямо разглядывая свой стакан. Просить его даром, зная, как он пашет, ей не хотелось.

В субботу она пришла в библиотеку раньше обычного. Заказала у конторки свежий номер «Вестника Европы», который вовсе не собиралась читать, и устроилась за длинным столом у окна, выходившего во внутренний двор. Вера листала страницы, не вникая в текст, и сама себе не признавалась, кого ждет.

Когда в воротах двора показалась знакомая высокая фигура, пальцы на полях журнала на секунду замерли. Без теплой зимней подстежки и мехового воротника шинель сидела на нем иначе – сукно плотнее облегало плечи, и сам он казался легче. Илья шел быстро, размашисто, привычно придерживая фуражку от резкого ветра. Вера смотрела, как он скрывается под навесом парадного входа, и только тогда поднялась, сдала дежурному «Вестник» и спустилась по лестнице на первый этаж, к вешалкам.

Вестибюль встретил ее запахом сырого сукна и воска. Вера подошла к гардеробу и присела на край деревянной скамьи, делая вид, что перешнуровывает ботинок.

Илья вошел, снял фуражку и сразу заметил ее. Он не стал наигранно удивляться – просто остановился у вешалок, расстегивая верхнюю пуговицу своей серой шинели. В его взгляде не было вопроса, только ожидание.

– Здравствуй, – сказала Вера, поднимаясь со скамьи.

Он кивнул.

– Ты сегодня без Сережи? – спросила она, чтобы хоть как-то перебить неловкость.

– У него отец заболел. В лавке за старшего остался.

Наступила долгая пауза. С Сережей таких заминок никогда не бывало – он всегда заполнял пространство болтовней и шутками. А здесь тишина казалась осязаемой. Илья, впрочем, никакого напряжения не замечал. Он просто молча ждал, когда она заговорит.

– Ты что-то хотела? – спросил он наконец.

Вера выдохнула:

– Ты… не мог бы мне помочь? С математикой. К экзамену.

Она сказала это и почувствовала, как к лицу прилила горячая кровь.

Илья кивнул – без лишних слов и ободряющих улыбок, от которых ее гордость сжалась бы еще сильнее. Он принял просьбу просто, как необходимость решить очередную задачу.

– Хорошо. Завтра. После занятий, в два, у Малого Знаменского. Оттуда пойдем к Пречистенскому бульвару.

Он посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде было только ровное, спокойное внимание, но от его тяжести Вера на секунду забыла, как дышать.

– До завтра, – сказал Илья и повернулся к гардеробщику.

Вера вышла на улицу. Только через полквартала она заметила, что ее пальцы в перчатках сжаты в кулаки, а дышит она часто и прерывисто – как после быстрого бега.

Так они и занимались. К середине мая это вошло в привычку, став заведенным порядком.

Третью неделю подряд они встречались по вторникам и четвергам – сначала на бульваре, а когда холодало, перебирались в читальню. Вера с удивлением ловила себя на мысли, что математический хаос в ее голове постепенно укладывается в систему.

Они сидели на чугунной скамейке под липами, которые уже начинали зеленеть – нежно, робко, первыми клейкими листочками. Раскрытый задачник лежал между ними, как свод законов. Илья объяснял тихо, методично, глядя только на страницу, чтобы не смущать ее. Голос у него был ровный, без лишних интонаций, но в этой сухости чувствовалась такая уверенность, что формулы больше не пугали.

Она записывала решения в тетрадь, изредка задавая емкие, короткие вопросы. Иногда, пока она сосредоточенно выводила знаки, он на мгновение задерживал взгляд на ее лице – и тут же отворачивался, проверяя, не заметила ли она.

Жизнь на Пречистенском бульваре шла своим чередом: няньки в легких пальто и светлых капорах чинно катили коляски, студенты на ходу спорили о Марксе и последних арестах в университете. Их голоса то и дело заглушались перестуком копыт по мостовой. Старушки в платках сыпали крошки голубям, гулявшим прямо под ногами прохожих. От ларька тянуло жареными пирожками и дешевым чаем – кто-то грелся, прихлебывая из жестяной кружки, хотя солнце припекало почти по-летнему. Никто не обращал внимания на двоих гимназистов, склонившихся над книгой, – для Москвы это была самая обычная весенняя картина.

Илья сидел рядом. Свою летнюю форменную рубаху, застиранную от частых стирок почти до белизны, он расстегнул у воротника. Тяжелый кожаный ремень с гимназической бляхой и фуражку снял и положил на скамью, а рукава закатал до локтей. Его вьющиеся волосы отливали медью на майском солнце, жесткие пряди лениво шевелил ветер, и Вера ловила себя на том, что засматривается на этот медный блеск и чужое, легкое движение. Илья листал страницы задачника, и всякий раз, когда он переводил палец на новую строчку, на его сильных, жилистых руках проступали вены. Она смотрела, замирая, и тут же испуганно опускала глаза обратно в тетрадь.

На ней было строгое коричневое платье с черным фартуком. Тяжелая темная коса, перехваченная бархатной синей лентой, сползала вдоль спины и концом ложилась на деревянную планку скамьи. Илья невольно смотрел на эти пряди на дереве, но взгляда не задерживал.

Позже, когда солнце уходило за крыши и воздух становился сырым, они перебирались в читальный зал. Там стояла глухая, глубокая тишина, в которой даже скрип пера казался нарушением порядка. Пахло старыми книгами, переплетной кожей и воском, которым натирали паркет. За длинными столами корпели пожилые господа в очках; в углу какой-то студент быстро исписывал листки, а мерное тиканье стенных часов напоминало, что время идет.

Они занимались за угловым столом, сдвинув к середине раскрытые задачники. Иногда их взгляды встречались поверх страниц. Илья кивал – коротко, деловито, подтверждая: «Правильно». Вера едва заметно улыбалась одними уголками губ и снова утыкалась в свою тетрадь.

Он объяснял терпеливо, спокойно. Никогда не бросал свысока: «Это же элементарно!» Он говорил: «Давай разберем еще раз. Ты на верном пути». И формулы в черновике действительно начинали слушаться – будто он просто подставлял плечо там, где она спотыкалась.

В его тетради среди списков трат появился лаконичный знак: «В. – задачи. Остальное – завтра».Илья переносил собственное повторение тригонометрии на ночь, дома засиживался над латынью до одиннадцати, но каждый вторник и четверг после классов неизменно освобождал для нее время. Без лишних слов.

За столом он не разглядывал изгиб ее шеи, где под кожей бился пульс, пока она выводила очередное уравнение, и не следил за ее пальцами, хотя замечал, что их движения стали увереннее. Он смотрел в учебник.

Вера тоже не смотрела на него, когда он говорил. Но после одного из таких уроков, уже дома, раздеваясь у себя в комнате, она поймала себя на том, что все еще помнит его голос – низкий, спокойный. И вспомнилось, как сегодня, когда она в который раз запуталась в тяжелом уравнении, Илья на мгновение задержал взгляд на ее пальцах, сжимавших перо, – и ничего не сказал. Просто подвинул листок ближе и начал объяснять заново.

«А если бы он сейчас спросил не про эти биквадратные уравнения, – подумала она, глядя на свое отражение в темном оконном стекле, – а про что-то другое… я бы, кажется, ответила».

До годовых испытаний оставались считаные дни. Вера по-прежнему боялась провала, но теперь – не самой математики, а того дня, когда этот законный повод встречаться просто исчезнет.

*

Экзамены прошли строго, даже сурово. Но Вера выдержала. Пять «пятерок», две «четверки» – в том числе по математике, за которую она так боялась, – и похвальный отзыв педагогического совета. Это казалось почти чудом, и Вера прекрасно знала, кому именно она обязана этим спасением.

В середине июня, в душном актовом зале, где пахло мастикой, мылом и дешевыми духами, начальница – грузная пожилая генеральша в синем шелковом платье с медальоном на груди – вручила ей аттестат. Плотная бумага с гербовой печатью еще пахла типографской краской и клеем. На ней были выведены строгие слова: «Окончила полный семиклассный курс наук». Этот лист давал законное право на звание учительницы начальных училищ – и, главное, открывал дорогу в педагогический восьмой класс, ради которого она так убивалась всю весну.

Вера держала этот лист в руках и ощущала себя странно. Столько лет зубрежки и страха – и все. Одна страница, которую можно просто спрятать на дно шкатулки.

– В частных гимназиях, говорят, настоящий бал устраивают, – шепнула Лиза, когда они вместе спускались по лестнице. Подруги жались друг к другу, взволнованные и растерянные. – С оркестром, с шампанским даже. У Соньки Вяземской сестра там учится, рассказывала: мамы в шляпках, кавалеры приглашают на вальс, цветы, подарки…

– А у нас – чай с сушками да нотация о скромности, – отозвалась Надя, сложив плотный лист вчетверо и пряча его в ридикюль, будто стыдясь его простоты. – И напутствие на прощание: «Помните, девицы, ваше предназначение – семейный очаг, а не стремление к самостоятельности».

Дома Вера сложила бумагу и спрятала на дно лакированной материнской шкатулки. Там уже лежали катушки ниток, свернутые обрезки лент, сухие веточки лаванды для аромата и старая афиша Одесского театра – пожелтевшая, с выцветшей лиловой печатью: «Бенефис танцовщицы Лидии Гринберг». Поверх всего лежал снимок отца в дешевой рамке – тот, где он был снят еще до болезни: со светлыми, гладко зачесанными на пробор волосами, аккуратными усами и рукой на эфесе парадной шпаги. Отец смотрел строго, но без злобы, будто говорил: «Держись, Верочка. Я рядом».

Впереди оставался педагогический класс при гимназии – не потому, что Вера мечтала учить чужих детей, а ради надежды на место получше, чем начальная школа. К тому же ее, как и прежде, обещали освободить от платы за обучение. Еще один год отсрочки перед тем, как взрослая реальность окончательно вступит в свои права.

Вера знала: осенью мать снова понесет прошение к начальнице. Снова будет прикладывать свидетельство о смерти отца, справку о копеечной пенсии и унизительное свидетельство о бедности из полицейского участка. И всякий раз было страшно, что теперь – откажут. На Высшие курсы принимали и после седьмого класса, но платить за них пятьдесят рублей в год все равно было нечем. Да и что толку от этих курсов через четыре года, когда права выпускниц еще толком не ясны… А здесь – всего один год, и на руках звание домашней наставницы.

Она щелкнула замком шкатулки и упрямо отогнала эти мысли.

*

В один из последних июньских дней, когда Москва изнывала от глухого зноя и даже в тени Пашкова дома воздух казался неподвижным, Вера встретила Илью у ворот.

Она пришла сдать книги перед отъездом из города. Илья, видимо, тоже заглянул ненадолго – он вышел на крыльцо с пустыми руками, но с тем самым сосредоточенным лицом, которое всегда появлялось у него, когда он о чем-то думал.

Они столкнулись нос к носу. Но теперь между ними не было раскрытого задачника или тетради, а значит – и законного повода остановиться.

– Здравствуй, – сказала Вера первой.

– Здравствуй, – ответил он.

Наступила заминка. Только теперь не было страницы, в которую можно было смотреть, пряча глаза.

– Спасибо, – негромко произнесла Вера, разглядывая запыленные придорожные липы. – Без тебя я бы не справилась. Правда.

– Ты сама справилась, – ответил Илья и слегка кивнул. – Я был лишь… подспорьем.

Она улыбнулась. Только он мог так выразиться. В этой нескладной фразе было столько честности, что Вера замерла, пытаясь подобрать слова, но так ничего и не добавила.

Они помолчали.

– Теперь Герье? – спросил он.

– Педагогический класс, – коротко ответила Вера.

Илья не стал спрашивать «почему». Деньги, возможности – все это и так было понятно.

В этот момент со стороны Знаменки вынырнул Сережа – взмыленный, раскрасневшийся, с фуражкой в руке, которой он обмахивался как веером.

– А вот вы где! – выпалил он, запыхавшись. – Я туда-сюда бегаю, думал, уже разбежались. Жара – сил никаких нет! – Он хлопнул Илью по плечу. – Ну что, профессор? Отдыхать собираешься?

– Придется, – Илья коротко усмехнулся.

– А мы тогда с Верой Петровной, – Сережа подмигнул ей, – пойдем умные мысли в новый блокнот записывать. Хватит с нас твоих теорем, мы тоже право на отдых имеем!

Вера невольно рассмеялась. Натянутая пауза мигом сломалась, и от этого привычного сережиного трепа на душе стало просто и легко.

Они еще немного постояли на зное, перекидываясь обычными фразами о каникулах. Сережа сказал, что все лето проведет в душной Москве – отец запряг помогать в лавке, а Илья со дня на день уезжает к матери в Егорьевск.

У Веры тоже все наконец решилось: остаток лета они с мамой должны были провести на даче у знакомой купчихи. Мать собиралась учить ее дочерей танцам, а Вере определили место компаньонки – читать им вслух по вечерам и терпеливо выслушивать дачные сплетни.

Незадолго до этого отъезда Вера случайно встретила Сережу на углу Малого Знаменского.

Они присели на скамью у чугунной ограды. Разговор сам собой свернул на Илью.

– А вы с ним… – Вера запнулась, подбирая слова. – После того как он помог тебе с латынью, вы подружились?

Сережа задумался, разглядывая старые деревья, за которыми высился Пашков дом.

– Насчет дружбы не знаю. Арсеньев не из тех, кто пускает к себе в душу. – Он сорвал зеленый листок с ветки сирени, проросшей сквозь решетку, и принялся крутить его в пальцах. – С ним бывает непросто. Молчит часами. Но если что случится – он не подведет. С ним надежно. Понимаешь?

Вера кивнула.

Помолчав, Сережа вдруг добавил, не глядя на нее:

– Ты ведь тоже… совсем не похожа на наших гимназисток. У других девиц в голове одни шляпки, пикники да кавалеры. А у тебя взгляд такой… строгий. Будто ты все время ждешь какого-то подвоха от жизни.

Он помолчал, переворачивая в пальцах сорванный листок сирени.

– И Илья такой же упрямый. Прямо как у Пушкина про лед и пламень, только у вас все наоборот. Вы оба как этот лед на Москве-реке – замерзли намертво, не прошибешь. – Сережа хитро прищурился. – А я, выходит, при вас за костер? Ну да, чтобы вы совсем в своих углах не окоченели.

Она не ответила, лишь крепче сжала пальцами ручку ридикюля.

А Илья, возвращаясь в тот вечер в свою каморку в Гагаринском переулке, думал не об уроках, не о деньгах и не о поездке в Егорьевск. Перед глазами стояло, как она ждала его на крыльце: тонкий силуэт в темном платье, тяжелая коса, упавшая на плечо, и упрямый взгляд, из-за которого он впервые едва не бросил все свои графики, чтобы просто позвать ее завтра в Сокольники. Но они так и попрощались посреди июньского зноя, оставив все как есть, – до самого сентября.

Цена мечты

В сентябре начались первые заморозки. По утрам трава вдоль Пречистенского бульвара покрывалась тонким инеем, который хрустел под подошвами. Вера любила это время: летняя духота наконец спадала, а воздух становился чистым и прохладным. С лотков на каждом углу уже вовсю торговали антоновскими яблоками, и в переулках пахло горьким печным дымом.

Она переступила порог гимназии уже не обычной ученицей, а воспитанницей педагогического класса.

В раздевалке пахло сырым сукном и нафталином. Младшие возились у вешалок, путаясь в длинных шарфах; завидев старших, они испуганно шарахались в сторону. Вера поймала на себе несколько любопытных взглядов – ее здесь помнили. Лагодина из седьмого, та самая, с косами…

Вера уже потянулась к своему крючку, когда сзади в нее кто-то с ходу врезался. Она пошатнулась, ухватилась за стойку и обернулась.

Перед ней стояла девочка из первого класса. Остриженная совсем коротко, по-мальчишечьи, она смотрела упрямо, со странным детским вызовом в серых глазах. Неровная челка топорщилась, словно ее резали дома наспех.

Накрахмаленный воротничок ее платья был пришит криво, а черный будничный фартук перекрутился набок. Она подняла с пола глухо грохнувший кожаный ранец, резко тряхнула головой и коротко, хрипловато бросила:

– Простите. Я нечаянно.

– Как тебя зовут? – спросила Вера негромко.

– Марина, – ответила та и, помедлив, добавила: – Из первого класса.

– А я Вера. Из педагогического. – Она чуть улыбнулась. – Ничего, Марина, привыкнешь. Иди, а то опоздаешь.

Девочка коротко, по-деловому кивнула, повернулась и протолкалась мимо Веры к дальним вешалкам. Из-за пояса ее фартука выпорхнул сложенный вчетверо листок и плавно опустился на паркет.

Вера наклонилась и подняла бумажку. На ней карандашом были выведены две неровные, крупные строчки:

«В зале музыка замолкла, старый дом давно молчит. Я сижу у темной шторы – ночь со мной одной грустит».

– Погоди! – окликнула Вера, но девочка уже скрылась за поворотом коридора.

Она спрятала находку в ридикюль – отдаст при первом же случае.

Вера повесила старенькое пальто на крючок, поправила воротник и остановилась перед мутным зеркалом в углу. Оттуда на нее смотрела девушка в строгом коричневом платье – форменном, с длинными рукавами и глухим воротом. Это сукно мать купила по случаю еще два года назад, когда Вера перешла в шестой класс, рассчитывая, что платье доживет до выпуска. Расчет оправдался: ткань была плотной, долговечной, а перед началом занятий мать распорола боковые швы, выпустила припуски, подшила подол – и оно снова сидело ладно. Хотя сама Вера давно возненавидела этот казенный коричневый цвет.