Точка опоры. Книга 1

– А вы сами что читаете? – с интересом спросила Вера.

– Лескова. И Дюма.

– «Три мушкетера»?

– Да. А «Графа Монте-Кристо» – взял почитать у Сережи. Его отец собирает домашнюю библиотеку, с уважением к умственному труду, как он говорит.

– Я его прочла в прошлом году, – сказала Вера. – Теперь вот Дойля взяла. «Знак четырех».

– У нас в гимназии с такой книжкой лучше не попадаться, – заметил Илья. – Инспектор мигом отберет. По его мнению, детектив – для слабых умов.

– Какие предметы нравятся? – спросила Вера, ухватившись за безопасную общую тему, раз уж они оба «седьмые».

– Физика. Естествознание еще люблю читать, хоть в программе его уже нет. А вам?

– История. И словесность. Французский еще нравится, но так... просто идет легко, без усилий.

– У нас – наоборот, – Илья чуть усмехнулся. – Современные языки факультатив, зато латынь с греческим идут за основу. Но без них в университет не поступить. Особенно на медицинский факультет.

– Вы на медицинский хотите?

– Думаю. Или в Высшее техническое.

– А у нас, говорят, женские курсы Герье снова открылись, – сказала Вера.

– Слышал, – кивнул Илья.

– Да. Мама говорит: «Сначала окончи гимназию. А там видно будет».

За этим «видно будет» был расчет, который Вера понимала. На возобновившиеся курсы ломилась вся Россия, конкурс был дикий, казенных стипендий не полагалось, а плата за учение была неподъемная – пятьдесят рублей в год. К тому же все вокруг говорили, что высшее образование девушке ни к чему.

Илья промолчал. На такие слова отвечать было нечего.

Разговаривая, они обошли строящийся Музей изящных искусств, и дошли до выхода из переулка. На Волхонке было холоднее, ветер трепал полы пальто и швырял в лицо снежную крупку. Мимо них проехали розвальни, груженные глыбами зеленоватого речного льда.

Разговор продолжался. Они делились разными школьными нелепостями. Как учитель географии перепутал на карте Африку с Австралией. Как в гимназии запретили ленты шире полувершка. Как в мужской за двойку по Закону Божию оставляют без большого перерыва и заставляют переписывать псалмы.

Когда Илья говорил, он слегка наклонял голову набок. Вера же, рассказывая про ленты, отступила на шаг к самому краю тротуала – просто чтобы не задирать подбородок так высоко. Смотреть на него снизу вверх было неудобно.

Они вышли к Пречистенским воротам. Тут их пути расходились.

– Мне налево, – сказала Вера, указывая подбородком в сторону Остоженки.

– А мне – направо, – отозвался Илья.

Он помедлил, пропуская ее вперед. Может, из вежливости, а может, просто понимал, что его шаг шире и он все равно обгонит ее на повороте.

– Ну… прощайте.

– Прощайте.

Вера шла, стараясь ступать по насту ровно. «Он не злится. Он даже сказал что ему жаль. Значит, я не совершила ничего плохого». Та дикая уличная стычка закончилась так просто, и от этого было и странно, и легко. И теперь она знает имя этого статного парня. Она решительно оборвала эти мысли, чувствуя, как к ушам приливает кровь, что сейчас было совсем не к месту.

А Илья, шагая в Гагаринский переулок, вспоминал, как она шла рядом – маленькая, с упрямым разлетом черных бровей, держащая спину ровно, с косами, на которые ложились снежинки.

Дома она застала мать за работой – та протирала фланелью, смоченной в скипидаре, их старую шкатулку. Потемневшее от времени дерево неохотно отдавало грязь, но под тряпочкой проступал благородный ореховый отлив.

– Явилась, путешественница. А я уж думала, что ты до ночи в читальне застрянешь. Ужинай, на столе все, полотенцем накрыто. Если остыло – разогрей на керосинке.

Вера кивнула, вешая пальто. Она отметила мимоходом: мать сегодня в своем любимом платье бутылочного цвета. Раз надела его, а не рабочее, значит, день выдался полегче.

– Как дела в гимназии? – спросила мать, продолжая протирать дерево. – Мадемуазель Дюпон не донимала?

– Французский диктант писали. Все хорошо.

Вечером, сидя за своим столом, Вера открыла дневник. Обмакнула перо в чернильницу, сняла каплю о горлышко. Начала писать:

«18 января. Словесница задала выучить наизусть спор Базарова и Павла Петровича. Надя не выучила и потом плакала в уборной. Мама купила новые шерстяные перчатки. В библиотеке наконец вернули “Знак четырех”. Переулок больше не страшен. Пройден.»

Про него – ни слова. Она пыталась убедить себя, что он просто не стал событием, а остался там, в том переулке, как фонарь или дерево. Что история закрыта. Но когда она легла спать, то в ушах вдруг зазвучал его негромкий голос: «Мне жаль, что так вышло». Странно, но именно эти слова запомнились ярче всего, и от них теплело внутри.

Илья тоже не стал делать записей в своей тетради, в которой вел учет расходов и тут же записывал латинские корни. Он порылся в ящике стола и нашел листок, где его угловатым почерком было выведено:

«Москва – это пересыщенный раствор. Чужеродному элементу здесь не раствориться, порядок его отторгнет, и он рано или поздно выпадет осадком на дно».

Он провел черту под этой строкой. А ниже добавил:

«Поправка: чужая частица может стать центром кристаллизации. Зафиксировано в Малом Знаменском».

Потом погасил керосинку и лег. Слушал, как за тонкой стеной соседка негромко напевала новомодный романс «Я ехала домой».

Вокруг все оставалось прежним: его тесная комнатка, бедность, необходимость зубрить до темноты и держаться за свое место. Но в этом порядке вдруг появилось что-то новое, не поддающееся расчету. И эта аномалия не давала ему уснуть.

Бублики и Чернышевский

В ближайшее воскресенье снег перестал. Деревья были покрыты снежным покровом, и от каждого порыва ветра с веток срывались белые тучки.

Вера вышла из дома позже запланированного. Мама, торопясь на урок, забыла выложить на комод книгу. Сама она не бегала по читальням – некогда, дела не ждут, вот дочка и вела весь их книжный обмен. Уже у крыльца Вера вдруг поняла, что маминого тома нет. Пришлось подниматься, искать книгу на столе среди выкроек и обрезков тканей. На это ушло несколько минут, и теперь Вера шла в библиотеку быстрым шагом, но не бежала.

Она как обычно свернула к Малому Знаменскому переулку. Проходя мимо строящегося музея, она по привычке потянула носом: неподалеку стоял уличный ларек, в котором продавали горячий чай и выпечку. Гимназисткам под страхом выговора было строго-настрого запрещено покупать что-то в уличных ларьках, но сам этот облепленный инеем деревянный сруб служил для Веры ориентиром на пути в библиотеку.

И именно там она их и увидела.

Илья стоял с тем другим, светловолосым, который насмешливо кричал что-то про Белоснежку. Его фуражка была сдвинута, а лицо выглядело веселым. Он что-то рассказывал Илье, активно жестикулируя, и тот молча слушал с легкой усмешкой. Так смотрят на тех, чье балагурство знают и любят, но не принимают слишком всерьез. Они держали в руках по только что купленному бублику, завернутому в газету.

Вера невольно замерла и тут же разозлилась на себя за это. Хотелось пройти мимо незамеченной. После недавнего странного перемирия сталкиваться вот так, на ходу, казалось неправильным. Словно это могло перечеркнуть все то, о чем они тогда говорили. К тому же Илья был не один, а она не хотела мешать его общению с приятелем.

Но когда она проходила мимо, блондин как будто уловил ее приближение и резко обернулся.

– Здравствуйте! – окликнул он. – Постойте-ка... Вы ведь та самая барышня с книгами?

Вера остановилась. Делать вид, что не услышала, теперь было бы нелепым.

– Да.

– А мы тут согреваемся, – сказал он, протягивая ей сверток. – Позвольте угостить? В этом ларьке – лучшие бублики от Пречистенки до Арбата. Прямо из печи.

Сережа держался непринужденно, словно они находились на загородном гуляньи, а не в переулке, где его товарищ недавно получил связкой книг по лицу. Он и не думал извиняться – просто угощал, превращая тем самым тот случай в прошлое, в пустяк. Вера невольно напряглась от этой его увертливости. Но бублик все же приняла.

– Спасибо, – сказала она. Бублик в газете приятно грел ладонь даже через перчатку.

Илья молчал, держа свой бублик. Казалось, эта выходка товарища застала его врасплох, – он быстро перевел взгляд с Сергея на Веру, словно ждал, что она вот-вот развернется и уйдет. Но когда она взяла газету, он посмотрел ей прямо в глаза, и в них проступило едва заметное облегчение.

– Сергей Аросимов, можно просто Сережа, – представился тот, слегка приподняв фуражку. – Седьмой класс, Первая мужская.

– Вера Лагодина, – ответила она. – Седьмой, Четвертая женская гимназия.

– Вера Павловна? – спросил он, чуть прищурившись, и в его тоне прозвучала насмешка.

«Чернышевского читал? – подумала она. – Он проверяет? Или просто дразнит?»

Но ей не хотелось ему подыгрывать.

– Петровна, – ровно поправила она.

– Еще лучше, – улыбнулся ей Сергей. – Значит, вы – настоящая. Не книжная.

Они обошли музей и пошли вверх к Знаменке. Сережа жестом пропустил ее вперед и пошел следом. Так получилось, что он шел посередине, а Вера и Илья – по бокам. Они шагали широко, и Вере приходилось то и дело семенить, чтобы не отставать.

Бублик был действительно превосходным: с хрустящей корочкой и горячим вкусным мякишем. От него пахло березовым дымом. Вера ела медленно, стараясь не оставить масляных пятен на единственном пальто. Напряжение отступало. Сережа вел себя совершенно ровно, не заносчиво, и ей казалось, что от него сейчас и не стоит ждать подвоха.

На ходу он бесцеремонно посмотрел на книги, которые она несла в связке, пытаясь разобрать название на верхней обложке. Сверху лежал толстый серый том Виппера по древней истории.

– Вера, ну нельзя же так, – хмыкнул он. – Выходной день, а вы учебники читаете. Вы лучше попросите в библиотеке Дойля какого-нибудь.

– Вообще-то, Дойль у меня как раз внизу под историей лежит, – улыбнулась Вера. – А вы сами читали?

– Я – поклонник Жюля Верна, – признался Сережа. – Особенно «Путешествия к центру Земли». Настоящая наука в приключенческой обертке. Помните, как в финале, во время погони на катере, из воды вылетел мегалозавр? Впечатляющее зрелище.

Илья, до сих пор молчавший, негромко сказал:

– Там, кажется, ихтиозавр с плезиозавром бились. Но зрелище и правда захватывающее.

– Вот! – Сережа поднял палец, ничуть не смутившись. – Значит, обе книги слились в моей голове в одну грандиозную битву. Все дерутся, все хороши!

Вера едва не фыркнула. Они с Ильей встретились взглядами. Она почувствовала, что и ему как будто стало легче от того, что эта прогулка проходит мирно, и никаких новых неловкостей нет.

– А наш историк, – продолжал Сережа, – как-то заявил, что Верн вреден для воображения. Представляете? И это научная-то фантастика?

– А наша классная дама объявила, что «Анна Каренина» – безнравственная книга, подрывающая святость брака, – отозвалась Вера.

– О, это уже перебор! – воскликнул Сережа, дожевывая бублик. – Тогда и Пушкина надо под замок спрятать! Разве «Бахчисарайский фонтан» или «Цыгане» не будоражат кровь? Не подрывают устои?

Они дошли до Знаменки. Справа сквозь морозную дымку виднелся силуэт Пашкова дома с его круглой вышкой-бельведером.

– Ну что ж, – Сережа приподнял фуражку. – Пожалуй, здесь мы вас и оставим. А то библиотекарь увидит в окно – решит, что мы сбиваем вас с пути истинного вольнодумством и этими превосходными бубликами.

Илья слегка нахмурился, но промолчал.

– Ну а что? – продолжал Сережа. – Все по строгим правилам: угощение предложили, книги не тронули, проводили до библиотеки. Обычная невинная прогулка втроем.

Вера невольно улыбнулась и опустила глаза. «Озорник, – подумала. – Но умный озорник. Без злобы».

– Прощайте, – сказала она.

– До встречи, Вера Петровна, – отозвался Сережа.

Илья лишь кивнул.

Вера толкнула тяжелую дверь и вошла в прохладный и тихий вестибюль. Сняла берет, поправила волосы, чувствуя, как щеки все еще слегка горят.

Вечером она открыла дневник. Занесла перо. Капля сорвалась и расплылась по странице неровным пятном. Вера убрала кляксу промокашкой и вывела:

«20 января. Шли втроем до библиотеки. Все было мирно. Сережа Аросимов умеет говорить так, что молчание других становится частью разговора».

Про Илью она писать не стала. В дневнике остался только Сережа – понятный, веселый, занявший всю страницу. Но стоило задуть лампу, как его шутки разом сделались неважными. Вера повернулась на бок и закрыла глаза.

Пометки на полях

За этот месяц они ни разу не договаривались о встречах – но маршруты совпадали чаще, чем это бывает случайно. Иногда проходила целая неделя, а иногда они сталкивались дважды за день, будто город сам подталкивал их друг к другу. При встрече они просто кивали, и этого короткого знака хватало, чтобы замедлить шаг. Если у Ильи в этот час не было учеников, они позволяли себе пройтись втроем – раз или два в неделю, не больше.

На углу Малого Знаменского они на ходу брали у разносчика копеечный чай – чуть сладковатый, обжигающий, в толстых стаканах с жестяными подстаканниками. Важен был не вкус, а сам ритуал: постоять вот так, вместе, посреди январского мороза. Вера медленно пила, грея пальцы о стекло, пока Сережа увлеченно что-то рассказывал, а Илья привычно молчал, глядя на пар от своего стакана. А после, вернув посуду лавочнику, они сворачивали на Пречистенский бульвар, где с голых лип свисали клочья инея.

В одно из воскресений они пошли к Храму Христа Спасителя – не молиться, а слушать. Они знали, что в это время там поет знаменитый соборный хор. Никто из них не искал в этих стенах утешения. Вера сомневалась в догматах, Илья искал устройство мира в законах физики, а Сережа просто любил все яркое и торжественное. Но когда под колоссальным куполом, над головами сотен людей, взлетал мощный, звенящий поток мужских голосов, они замирали в толпе. Они не крестились, а просто слушали эту чистую, оглушающую красоту.

Говорили они о разном – но редко о себе. Обсуждали книги, новую статью в «Русском богатстве», свежие циркуляры по гимназиям, то, как Сережин отец ругался на новый налог, или споры в Городской думе о московском водопроводе. Иногда заговаривали о странных опытах с беспроволочным телеграфом, о которых писали в газетах. Сережа, как обычно, шутил, что скоро мысли будут передавать на расстояние и экзамены станут сдавать без шпаргалок. Илья в ответ замечал, что для начала неплохо бы научиться передавать на расстояние хотя бы тепло.

В конце февраля Вера принесла в библиотеку «Севастопольские рассказы». После этой книги ей несколько ночей снился не героический штыковой бой, а госпитальный барак, тяжелый запах крови и тихий, почти стыдливый стон солдатика, которому без наркоза пилили кость. В этих строчках Толстого не было никакого парадного мундира – только грязная, страшная правда, которая пугала ее гораздо больше, чем любые гимназические лекции о долге.

И собравшись с духом, спросила у Анны Семеновны:

– «Анну Каренину» можно взять?

Год назад она уже пробовала читать этот роман, но бросила на середине, возмущенная и совершенно не понимая поступков героини. Теперь же ей отчаянно хотелось дочитать книгу до конца. Хотелось понять: можно ли вообще пойти против всех, остаться собой – и уцелеть?

Анна Семеновна, обычно непроницаемая, на этот раз явно смутилась. Она избегала взгляда Веры, торопливо перелистывая журнал учета.

– Теперь… лучше выбрать что-то другое, милая.

– Но ведь это же не «Исповедь»! – почти беззвучно выдохнула Вера. – Это художественный роман. Его все читали.

– Теперь важен не жанр, – еще тише ответила библиотекарь, оглядываясь на пожилого читателя у картотеки, – а то, чье имя на обложке.

И, отвернувшись, она принялась усердно перебирать карточки в ящике, давая понять, что разговор окончен.

Вера вышла на морозный воздух Ваганьковского переулка. От этого неожиданного отказа внутри осталась глухая обида – глупая цензура, о которой они только в шутку говорили с Сережей у ларька, вдруг коснулась ее лично. Она опустила голову, глубже пряча подбородок в воротник, и уже собралась свернуть к Малому Знаменскому, когда заметила знакомую серую шинель.

Илья был один – без Сережи. В руке он держал пачку тетрадей и пару томов, туго перетянутые кожаным ремнем. Он шел быстро, но, увидев ее, сразу остановился.

– Что случилось? – спросил он, глядя на ее лицо.

– Толстого не дают, – Вера сердито качнула головой. – Даже «Анну Каренину». Анна Семеновна говорит, нужно выбрать что-то другое. Но ведь отлучили его за «Исповедь», за статьи! При чем тут роман? Это же классика.

Илья кивнул, будто ничему не удивлялся. Он поудобнее перехватил свои книги.

– Ты судишь как читатель, – сказал он негромко. – А она просто боится потерять место. Для Синода он теперь отлучник, а для нее – опасное имя на обложке. Ей проще запереть весь шкаф, чем потом оправдываться перед инспектором за крамолу.

Вера остановилась, глубже кутаясь в воротник.

– Но это же несправедливо, – сказала она, стараясь говорить ровно. – Роман написан двадцать лет назад. Там нет ничего против церкви, там просто люди. Неужели теперь всю его прозу запрут под замок?

Илья смотрел на нее внимательно. Спорить о литературе он не стал. Романы он понимал хуже, чем механизмы, но глупость этих запретов его тоже раздражала.

– Подожди минуту, – сказал он. Огляделся, щурясь от мелкого снега, и кивнул в сторону переулка. – Встанем вон туда, в нишу. Ветер с реки все листы перепутает, а мне еще пешком до урока бежать. Но пять минут у нас есть.

Они шагнули в глубокую каменную нишу старого усадебного фасада. Тяжелый карниз надежно укрывал их от пронизывающего сквозняка. Илья прислонил свою связку к холодному, шершавому камню стены, быстро ослабил медную пряжку ремешка и вытащил из-под анатомического атласа потрепанный том с выцветшим корешком. На обложке было тиснено: «К.А. Тимирязев. Жизнь растения».

– Я не знаю, как там у Толстого, – Илья открыл книгу где-то посередине, ловя тусклый дневной свет, падавший из-за угла переулка. – Но посмотри сюда.

Вера шагнула ближе. Они стояли плечом к плечу, и она чувствовала исходящее от его шинели тепло и запах мороза.

На пожелтевшей странице была подробная черно-белая гравюра: корни растения, пробивающиеся сквозь плотные каменистые слои почвы.

– Это корни обычного ясеня, – тихо сказал Илья, и его голос сквозь скрип полозьев и перестук копыт на мостовой звучал непривычно мягко. – Когда они натыкаются на камень, они не останавливаются и не умирают. Они не подчиняются правилу «здесь расти нельзя». Выделяют кислоту, меняют собственную структуру, ищут малейший зазор. Они ломают камень, чтобы жить.

Он протянул руку, указывая на утолщение корня на гравюре. Вера тоже потянулась к рисунку, чтобы придержать страницу, которую пытался задрать порыв ветра.

Их пальцы встретились на шершавой бумаге.

Его ладонь была теплой, с огрубевшей от холода и чернил кожей. Он не отдернул руку. И она не отдернула. Между их пальцами не осталось ничего, кроме этого случайного, тяжелого касания. Вера почти перестала замечать шум улицы. Она чувствовала, как его указательный палец медленно, едва уловимо сдвинулся, задев ее сустав.

– Природа не пишет трагедий, Вера, – сказал он негромко, не глядя на нее, а глядя на их руки. – Она всегда находит выход. Если ей не дают идти прямо, она идет насквозь.

Он медленно закрыл книгу. Пальцы разъединились.

Илья упер стопку в колено, быстро затянул кожаный ремешок и поднял на нее глаза. В его взгляде больше не было прежней отстраненности.

– Так что не слушай тех, кто твердит про один-единственный исход, – сказал он. – Выход есть всегда. Его просто нужно искать насквозь.

*

Постепенно мир вокруг уже перестал быть мирным. Февральская Москва стремительно менялась, и Вера замечала это по тому, как резко поменялись разговоры. В очередях за керосином женщины шептались, испуганно оглядываясь по сторонам. В гимназической уборной девочки, напрочь забыв про привычные сплетни, пересказывали страшные новости: в Петербурге студент стрелял в министра Боголепова; киевских студентов, которых за бунты отдали в солдаты, везут этапом, и матери мечутся по вокзалам; а у нас на Моховой, прямо перед университетом, жгут костры, конная полиция разгоняет толпу, кого-то вяжут и уводят. Хватают в основном рабочих, но и студентам достается.

– А мой папа слышал от знакомого пристава, – шептала толстая Катя из другого отделения, – что в Манеже целую ночь держали человек пятьсот, а то и больше. В солдаты, говорят, всех поголовно запишут…

Вера слушала. Все это происходило далеко от их тихих переулков и книг, но от этих шепотков внутри селился глухой, липкий страх.

Вскоре эта тревога подобралась к ним вплотную, за тонкую стену их жилья. Сын хозяйки квартиры, у которой они снимали комнаты, – студент Технического училища, – пропадал где-то целыми днями и возвращался за полночь. Как-то вечером, проходя мимо кухни, Вера невольно услышала обрывок его разговора с матерью:

– …вы сами не понимаете! Там наши, такие же, как я… А вы заладили – учись, учись!

– А ты думаешь, я за тебя не боюсь? – глухо отвечала хозяйка, Елена Степановна. – Только наше дело маленькое. Помалкивать надо.

Вера торопливо прошла мимо приоткрытой двери к себе, стараясь не шуметь. Ей стало по-настоящему не по себе.

Через неделю хозяйкин сын не вернулся домой вовсе.

Елена Степановна, прежде собранная, всегда с прямой спиной, в один день осунулась и постарела. Плечи ее безвольно опустились. Трое суток она обивала пороги полицейских участков и жандармских канцелярий, умоляла, просила, совала взятки. Вернулась под вечер – молчаливая, с сухими, выцветшими глазами.

– Забрали, – сказала она матери Веры тихо, на кухне, когда думала, что Вера не слышит. – В солдаты. Как тех, киевских. Говорят, в Ташкент отправят. За то, что был на сходке.

Лидия Григорьевна молчала, только крепче сжала руку соседки. А Вера, замерев в коридоре, почувствовала, как у нее леденеют пальцы.

Это могло случиться с любым. С Ильей. С Сережей. С ней самой, если бы она была парнем.

Ночью она долго ворочалась в постели, слушая, как за тонкой перегородкой хозяйка плачет – тихо, в подушку, сдерживая всхлипы.

С парнями они теперь виделись реже – в марте у всех прибавилось забот перед экзаменами. Но как-то раз пересеклись у знакомого ларька на углу Волхонки. День выдался серым, ветреным, с неба сыпалась колючая ледяная крупа. Сережа, который только что откуда-то прибежал, раскраснелся от бега, фуражка съехала на затылок, а в глазах была настоящая растерянность.

– Слышали? – выпалил он вместо приветствия. – У Никитских ворот, говорят, казаки нагайками разгоняли. Барышню какую-то, курсистку, за косу по снегу волокли. Народ кричал, а им хоть бы что…

Вера вздрогнула. Курсистку за косу. Почему-то вспомнилась та январская стычка… Только тогда смеялись мальчишки. А теперь – казаки. И смеха нет.

– Откуда знаешь? – тихо спросила она.– Да наш дворник рассказывал, ему знакомый извозчик говорил. А извозчик тот сам видел, у него лошадь от криков понесла, еле удержал, пока они…

– Сережа махнул рукой, обрывая фразу на полуслове.

На мгновение стало очень тихо. Где-то далеко, со стороны Пречистенки, донесся неясный, глухой гул – то ли ветер шумел в переулках, то ли кто-то кричал.

– А в прошлом году, – негромко добавил Сережа, глядя под ноги на истоптанный наст, – когда в Киеве студентов в солдаты забрали, отец говорил: «Правительство само себе врагов растит». Я тогда не понял. А теперь…

Он так и не договорил, просто уставился на носки своих сапог. Вера посмотрела на Илью. Он стоял, чуть наклонив голову, будто ловил далекий шум улиц. Потом перевел взгляд на нее.

– Толстого отлучили, – сказал он негромко. – Студентов в солдаты гонят. Министра застрелили. А мы ходим в гимназию, зубрим латинские склонения и дрожим перед инспектором. – Он усмехнулся. – Странное время.

– Страшное время, – поправила Вера.

Илья посмотрел на нее внимательно, чуть дольше обычного.

– Не страшнее, чем всегда. Просто… наносное слетает, и правду видно лучше. Кто чего стоит – тоже.

Они постояли еще немного у ларька, слушая, как ветер свистит в пустых деревянных лесах недостроенного музея.

Сережа вдруг хлопнул себя по бокам:

– Ну их! Пойдемте лучше бубликов купим. Горячих. Пока лавочник не закрылся.

Они подошли к ларьку. Тот, заворачивая бублики в обрывки газеты, негромко проворчал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Шуму-то сколько… А нам, старикам, одно: топись да кормись. Студенты там али бунтовщики – а работать надо, брюхо не ждет.

Илья принял сверток и снова коротко взглянул на Веру. Она встретила этот взгляд. Больше они ничего друг другу не сказали, но теперь, расходясь по своим делам, знали: прошлая беззаботная зима закончилась, а впереди их ждало что-то совсем другое.