Точка опоры. Книга 1

– Слышал, – кивнул Илья.

– Да. Мама говорит: «Сначала окончи гимназию. А там видно будет».

За этим «видно будет» был расчет, который Вера понимала. На возобновившиеся курсы ломилась вся Россия, конкурс был дикий, казенных стипендий не полагалось, а плата за учение была неподъемная – пятьдесят рублей в год. К тому же все вокруг говорили, что высшее образование девушке ни к чему.

Илья промолчал. На такие слова отвечать было нечего.

Разговаривая, они обошли строящийся Музей изящных искусств, и дошли до выхода из переулка. На Волхонке было холоднее, ветер трепал полы пальто и швырял в лицо снежную крупку. Мимо них проехали розвальни, груженные глыбами зеленоватого речного льда.

Разговор продолжался. Они делились разными школьными нелепостями. Как учитель географии перепутал на карте Африку с Австралией. Как в гимназии запретили ленты шире полувершка. Как в мужской за двойку по Закону Божию оставляют без большого перерыва и заставляют переписывать псалмы.

Когда Илья говорил, он слегка наклонял голову набок. Вера же, рассказывая про ленты, отступила на шаг к самому краю тротуала – просто чтобы не задирать подбородок так высоко. Смотреть на него снизу вверх было неудобно.

Они вышли к Пречистенским воротам. Тут их пути расходились.

– Мне налево, – сказала Вера, указывая подбородком в сторону Остоженки.

– А мне – направо, – отозвался Илья.

Он помедлил, пропуская ее вперед. Может, из вежливости, а может, просто понимал, что его шаг шире и он все равно обгонит ее на повороте.

– Ну… прощайте.

– Прощайте.

Вера шла, стараясь ступать по насту ровно. «Он не злится. Он даже сказал что ему жаль. Значит, я не совершила ничего плохого». Та дикая уличная стычка закончилась так просто, и от этого было и странно, и легко. И теперь она знает имя этого статного юноши. Она решительно оборвала эти мысли, чувствуя, как к ушам приливает кровь, что сейчас было совсем не к месту.

А Илья, шагая в Гагаринский переулок, вспоминал, как она шла рядом – маленькая, с упрямым разлетом черных бровей, держащая спину ровно, с косами, на которые ложились снежинки.

Дома она застала мать за работой – та протирала фланелью, смоченной в скипидаре, их старую шкатулку. Потемневшее от времени дерево неохотно отдавало грязь, но под тряпочкой проступал благородный ореховый отлив.

– Явилась, путешественница. А я уж думала, что ты до ночи в читальне застрянешь. Ужинай, на столе все, полотенцем накрыто. Если остыло – разогрей на керосинке.

Вера кивнула, вешая пальто. Она отметила мимоходом: мать сегодня в своем любимом платье бутылочного цвета. Раз надела его, а не рабочее, значит, день выдался полегче.

– Как дела в гимназии? – спросила мать, продолжая протирать дерево. – Мадемуазель Дюпон не донимала?

– Французский диктант писали. Все хорошо.

Вечером Вера села за стол и открыла дневник. Обмакнула перо в чернильницу, сняла каплю о горлышко и стала писать:

«18 января. Словесница задала выучить наизусть спор Базарова и Павла Петровича. Надя не выучила и потом плакала в уборной. Мама купила новые шерстяные перчатки. В библиотеке наконец вернули “Знак четырех”. Переулок больше не страшен. Пройден.»

Больше ничего не написала. Она пыталась убедить себя, что он не стал событием и остался в том переулке. История закрыта. Но когда она легла, в ее ушах зазвучал его негромкий голос: «Мне жаль, что так вышло». И от этого воспоминания внутри потеплело.

Илья не вел дневников, но он достал из ящика стола тетрадь, в которой записывал расходы и латинские корни, и пролистал на ту страницу, где неделю назад вывел своим угловатым почерком:

«Москва – это пересыщенный раствор. Чужеродный элемент здесь не растворится, раствор его отторгнет, и он рано или поздно выпадет осадком на дно».

Он провел черту под этой строкой и приписал ниже:

«Поправка: чужая частица может стать центром кристаллизации».

Потом погасил керосинку и лег. Слушал, как за тонкой стеной соседка негромко напевала новомодный романс «Я ехала домой».

Его тесная комнатка, бедность, необходимость зубрить до ночи и держаться за свое место – все это никуда не делось. Но в этом привычном порядке вдруг появилось что-то новое, что он не мог сформулировать. И эта странность мешала уснуть.

Бублики и Чернышевский

В ближайшее воскресенье снег перестал. Деревья были покрыты снежным покровом, и от каждого порыва ветра с веток срывались белые тучки.

Вера вышла из дома позже запланированного. Мама, торопясь на урок, забыла выложить на комод книгу. Сама она не бегала по читальням – некогда, дела не ждут, вот дочка и вела весь их книжный обмен. Уже у крыльца Вера вдруг поняла, что маминого тома нет. Пришлось подниматься, искать книгу на столе среди выкроек и обрезков тканей. На это ушло несколько минут, и теперь Вера шла в библиотеку быстрым шагом, но не бежала.

Она как обычно свернула к Малому Знаменскому переулку. Проходя мимо строящегося музея, она по привычке потянула носом: неподалеку стоял уличный ларек, в котором продавали горячий чай и выпечку. Гимназисткам под страхом выговора было строго-настрого запрещено покупать что-то в уличных ларьках, но сам этот облепленный инеем деревянный сруб служил для Веры ориентиром на пути в библиотеку.

И именно там она их и увидела.

Илья стоял с тем другим, светловолосым, который насмешливо кричал что-то про Белоснежку. Его фуражка была сдвинута, а лицо выглядело веселым. Он что-то рассказывал Илье, активно жестикулируя, и тот молча слушал с легкой усмешкой. Так смотрят на тех, чье балагурство знают и любят, но не принимают слишком всерьез. Они держали в руках по только что купленному бублику, завернутому в газету.

Вера невольно замерла и тут же разозлилась на себя за это. Хотелось пройти мимо незамеченной. После недавнего странного перемирия сталкиваться вот так, на ходу, казалось неправильным. Словно это могло перечеркнуть все то, о чем они тогда говорили. К тому же Илья был не один, а она не хотела мешать его общению с приятелем.

Но когда она проходила мимо, блондин как будто уловил ее приближение и резко обернулся.

– Здравствуйте! – окликнул он. – Постойте-ка... Вы ведь та самая барышня с книгами?

Вера остановилась. Делать вид, что не услышала, теперь было бы нелепым.

– Да.

– А мы тут согреваемся, – сказал он, протягивая ей сверток. – Позвольте угостить? В этом ларьке – лучшие бублики от Пречистенки до Арбата. Прямо из печи.

Сережа держался непринужденно, словно они находились на загородном гуляньи, а не в переулке, где его товарищ недавно получил связкой книг по лицу. Он и не думал извиняться – просто угощал, превращая тем самым тот случай в прошлое, в пустяк. Вера невольно напряглась от этой его увертливости. Но бублик все же приняла.

– Спасибо, – сказала она. Бублик в газете приятно грел ладонь даже через перчатку.

Илья молчал, держа свой бублик. Казалось, эта выходка товарища застала его врасплох, – он быстро перевел взгляд с Сергея на Веру, словно ждал, что она вот-вот развернется и уйдет. Но когда она взяла газету, он посмотрел ей прямо в глаза, и в них проступило едва заметное облегчение.

– Сергей Аросимов, можно просто Сережа, – представился тот, слегка приподняв фуражку. – Седьмой класс, Первая мужская.

– Вера Лагодина, – ответила она. – Седьмой, Четвертая женская гимназия.

– Вера Павловна? – спросил он, чуть прищурившись, и в его тоне прозвучала насмешка.

«Чернышевского читал? – подумала она. – Он проверяет? Или просто дразнит?»

Но ей не хотелось ему подыгрывать.

– Петровна, – ровно поправила она.

– Еще лучше, – улыбнулся ей Сергей. – Значит, вы – настоящая. Не книжная.

Они обошли музей и пошли вверх к Знаменке. Сережа жестом пропустил ее вперед и пошел следом. Так получилось, что он шел посередине, а Вера и Илья – по бокам. Они шагали широко, и Вере приходилось то и дело семенить, чтобы не отставать.

Бублик был действительно превосходным: с хрустящей корочкой и горячим вкусным мякишем. От него пахло березовым дымом. Вера ела медленно, стараясь не оставить масляных пятен на единственном пальто. Напряжение отступало. Сережа вел себя совершенно ровно, не заносчиво, и ей казалось, что от него сейчас и не стоит ждать подвоха.

На ходу он бесцеремонно посмотрел на книги, которые она несла в связке, пытаясь разобрать название на верхней обложке. Сверху лежал толстый серый том Виппера по древней истории.

– Вера, ну нельзя же так, – хмыкнул он. – Выходной день, а вы учебники читаете. Вы лучше попросите в библиотеке Дойля какого-нибудь.

– Вообще-то, Дойль у меня как раз внизу под историей лежит, – улыбнулась Вера. – А вы сами читали?

– Я – поклонник Жюля Верна, – признался Сережа. – Особенно «Путешествия к центру Земли». Настоящая наука в приключенческой обертке. Помните, как в финале, во время погони на катере, из воды вылетел мегалозавр? Впечатляющее зрелище.

Илья, до сих пор молчавший, негромко сказал:

– Там, кажется, ихтиозавр с плезиозавром бились. Но зрелище и правда захватывающее.

– Вот! – Сережа поднял палец, ничуть не смутившись. – Значит, обе книги слились в моей голове в одну грандиозную битву. Все дерутся, все хороши!

Вера едва не фыркнула. Они с Ильей встретились взглядами. Она почувствовала, что и ему как будто стало легче от того, что эта прогулка проходит мирно, и никаких новых неловкостей нет.

– А наш историк, – продолжал Сережа, – как-то заявил, что Верн вреден для воображения. Представляете? И это научная-то фантастика?

– А наша классная дама объявила, что «Анна Каренина» – безнравственная книга, подрывающая святость брака, – отозвалась Вера.

– О, это уже перебор! – воскликнул Сережа, дожевывая бублик. – Тогда и Пушкина надо под замок спрятать! Разве «Бахчисарайский фонтан» или «Цыгане» не будоражат кровь? Не подрывают устои?

Они дошли до Знаменки. Справа сквозь морозную дымку виднелся силуэт Пашкова дома с его круглой вышкой-бельведером.

– Ну что ж, – Сережа приподнял фуражку. – Пожалуй, здесь мы вас и оставим. А то библиотекарь увидит в окно – решит, что мы сбиваем вас с пути истинного вольнодумством и этими превосходными бубликами.

Илья слегка нахмурился, но промолчал.

– Ну а что? – продолжал Сережа. – Все по строгим правилам: угощение предложили, книги не тронули, проводили до библиотеки. Обычная невинная прогулка втроем.

Вера невольно улыбнулась и опустила глаза. «Озорник, – подумала. – Но умный озорник. Без злобы».

– Прощайте, – сказала она.

– До встречи, Вера Петровна, – отозвался Сережа.

Илья лишь кивнул.

Вера толкнула тяжелую дверь и вошла в прохладный и тихий вестибюль. Сняла берет, поправила волосы, чувствуя, как щеки все еще слегка горят.

Вечером она открыла дневник. Занесла перо. Капля сорвалась и расплылась по странице неровным пятном. Вера убрала кляксу промокашкой и вывела:

«20 января. Шли втроем до библиотеки. Все было мирно. Сережа Аросимов умеет говорить так, что молчание других становится частью разговора».

Про Илью она писать не стала. В дневнике остался только Сережа – понятный, веселый, занявший всю страницу. Но стоило задуть лампу, как его шутки разом сделались неважными. Вера повернулась на бок и закрыла глаза. От шерстяных перчаток, брошенных на стул возле дверцы печки, все еще едва слышно пахло березовым дымом. За двойными рамами было тихо. Засыпая, Вера думала о том, что сегодня ее привычный девичий мир дал трещину. И ей было по-настоящему любопытно, что же будет за этой трещиной дальше.

Пометки на полях

За этот месяц они ни разу не договаривались о встречах, но их маршруты совпадали чаще, чем это бывает случайно. Иногда проходила целая неделя – и они не виделись, а иногда сталкивались дважды в день, словно сам город подталкивал их друг к другу. При встрече они кивали, и этого хватало, чтобы замедлить шаг. Если у Ильи в этот час не было учеников – они позволяли себе пройтись втроем. Нечасто, раз или два в неделю.

У того самого ларька на углу Малого Знаменского они брали у разносчика крепкий чай за копейку и пили его прямо на морозе, грея ладони в перчатках о горячие жестяные стенки подстаканников. Важен был даже не вкус, а сам ритуал – постоять вот так, вместе, посреди торопящихся по своим делам людей. Вера медленно пила, пока Сережа что-то увлеченно рассказывал, а Илья молчал, глядя на пар от стакана. А потом, вернув лавочнику посуду, они шли на Пречистенский бульвар, где с лип свисали клочья инея.

В одно воскресений они пошли к Храму Христа Спасителя – не молиться, а слушать. Они знали, что в это время там поет знаменитый соборный хор. Они не приходили туда за верой – Илья искал устройство мира в законах физики и химии, Вера сомневалась в догматах, а Сережа просто любил все торжественное и красивое. Но когда под колоссальным куполом взлетал поток мужских и детских голосов, они замирали. Слушали эту чистую оглушающую красоту.

Они говорили о разном – но редко о себе. Обсуждали книги, новую статью в «Русском богатстве», циркуляры по гимназиям. Новые налоги, на которые ругался Сережин отец. Или обсуждали газетные споры в Городской думе о городском водопроводе. Иногда обсуждали странные опыты с беспроволочным телеграфом, о которых писали в газетах. Сережа шутил, что скоро мысли можно будет передавать на расстояние и экзамены станет возможным сдавать без шпаргалок. Илья в ответ замечал, что для начала неплохо было бы научиться передавать на расстояние хотя бы тепло.

В конце февраля Вера принесла вернуть в библиотеку «Севастопольские рассказы». После этой книги ей несколько ночей снился не героический штыковой бой, а металлический, тяжелый запах крови и тихий, стыдливый стон солдатика, которому пилили кость под угаром хлороформа. В этих строчках не было парадного мундира Крымской войны – только грязная и страшная изнанка.

И, собравшись с духом, она спросила у Анны Семеновны:

– Можно взять «Анну Каренину»?

Год назад она уже начинала читать эту книгу, но бросила на середине, возмущенная, не понимая поступков героини. Теперь же ей отчаянно хотелось дочитать роман до конца и понять: возможно ли вообще пойти против всех, остаться собой – и выжить?

Анна Семеновна, обычно невозмутимая и строгая, в этот раз явно смутилась. Избегая взгляда Веры, она ответила, не отрываясь от перелистывания журнала учета:

– Теперь… лучше выбрать что-то другое, милая.

– Но ведь это же не «Исповедь»! – выдохнула Вера. – Это просто художественная книга. Ее все читали.

– Теперь важен не жанр, – еще тише ответила библиотекарь, – а то, чье имя на обложке.

Она отвернулась и стала перебирать карточки в ящике, давая понять, что разговор окончен.

Вера вышла на мороз Ваганьковского переулка. После этого внутри осталась глухая обида. Цензурные строгости, которые они обсуждали в шутку, вдруг коснулись ее лично. Она опустила голову, поглубже пряча подбородок в воротник пальто, и уже собиралась нырнуть в Малый Знаменский, когда вдруг заметила знакомую серую шинель.

Илья сегодня был один – без Сережи. В руках он держал стопку книг и тетрадей, перетянутые кожаным ремнем. Он шел быстро, но увидел ее и остановился.

– Что случилось? – спросил он, глядя на ее лицо.

– Толстого не дают, – Вера сердито качнула головой. – Даже «Анну Каренину». Анна Семеновна сказала, что теперь нужно выбирать что-то другое. Но ведь отлучили-то его за «Исповедь», за статьи! При чем тут роман?

Илья кивнул, будто соглашаясь. Он поудобнее перехватил свою связку.

– Ты рассуждаешь как читатель, – сказал он негромко. – А она боится потерять место. Для Синода он теперь отлучник, а для нее – опасное имя на обложке. Ей проще запереть весь шкаф, чем потом оправдываться перед инспектором за то, что выдает крамолу.

– Но это же несправедливо, – сказала Вера, стараясь чтобы голос не срывался. – «Анна Каренина» написана больше двадцати лет назад. Там нет ничего против церкви, там просто люди. Неужели теперь всю его прозу запрут под замок?

Илья посмотрел на нее внимательно. Не стал спорить о литературе.

– Подожди минуту, – сказал он. Огляделся, щурясь от мелкого снега, и кивнул в сторону особняка. – Встанем вон туда, в нишу, а то ветер все страницы перепутает. Пять минут у меня есть до урока.

Они шагнули в глубокую каменную нишу старого усадебного фасада. Илья прислонил свою связку к холодному камню, ослабил медную пряжку и вытащил из-под анатомического атласа потрепанный небольшой том с выцветшим корешком. На обложке было тиснено: «К.А. Тимирязев. Жизнь растения».

Он стянул перчатку и открыл книгу где-то посередине.

– Посмотри сюда.

Вера сделала шаг ближе. Теперь они стояли плечом к плечу, и она чувствовала исходящее от его шинели тепло.

На пожелтевшей странице была черно-белая гравюра: корни растения, пробивающиеся сквозь каменистые слои почвы.

– Это корни обычного ясеня, – сказал Илья тихо, и его голос звучал мягко. – Когда они натыкаются на камень, они не умирают. Они не подчиняются правилу «здесь расти нельзя». Они выделяют кислоту, меняют собственную структуру, ищут малейший зазор. Они ломают камень, чтобы жить.

Он протянул руку, собираясь показать на утолщение корня. Вера тоже потянулась к рисунку, чтобы придержать страницу, которую пытался задрать порыв ветра.

Их пальцы встретились на шершавой бумаге.

Его ладонь была прохладной, с огрубевшей от холода кожей. Он не отдернул руку. И она не отдернула. На несколько мгновений Вера перестала слышать шум улицы. Она почувствовала, как его указательный палец медленно, едва уловимо сдвинулся на миллиметр, касаясь ее сустава.

– Природа не пишет трагедий, Вера, – негромко сказал он, продолжая смотреть на их руки. – Она всегда находит выход. Если ей не дают идти прямо, она идет насквозь.

Пальцы разъединились. Он медленно закрыл книгу.

Илья упер стопку в колено, быстро затянул ремешок и поднял на нее взгляд.

– Так что не слушай тех, кто твердит про один-единственный исход, – сказал он. – Выход есть всегда. Его просто нужно искать насквозь.

*

Мир вокруг постепенно перестал быть мирным, и Вера замечала это по тому, как изменились разговоры. В очередях за керосином женщины шептались, оглядываясь по сторонам. В гимназической уборной девочки, забыв про сплетни, громким шепотом пересказывали друг другу страшные новости: в Петербурге студент стрелял в министра Боголепова; киевских студентов, которых за бунты отдали в солдаты, везут этапом, и их матери мечутся по вокзалам; а у нас на Моховой, прямо перед университетом, конная полиция нагайками разгоняет толпу, кого-то вяжут и уводят. Хватают всех подряд – и студентов, и курсисток.

– Мой папа слышал от знакомого пристава, – шептала толстая Катя из другого отделения, – что в Манеже всю ночь держали пятьсот человек, а то и больше. Говорят, всех их в солдаты запишут.

Вера слушала все это. Внутри поселился глухой, липкий страх. Это было так далеко от их тихих переулков, и так близко.

Тревога вскоре подобралась вплотную ко 2-му Ильинскому. Сын хозяйки, у которой они снимали комнаты, студент Высшего технического училища, пропадал где-то целыми днями, возвращаясь далеко за полночь. А как-то раз, проходя вечером мимо кухни, Вера услышала обрывок его разговора с матерью:

– …вы не понимаете! Там наши, такие же, как и я… А вы заладили – учись, учись!

– А ты думаешь, я не боюсь за тебя? – глухо отвечала хозяйка, Елена Степановна. – Наше с тобой дело маленькое. Надо помалкивать.

Вера прошла мимо, стараясь не скрипнуть половицей. Ей стало по-настоящему не по себе.

Через неделю хозяйкин сын не вернулся домой.

Елена Степановна, всегда собранная, с прямой спиной, за один день осунулась и постарела. Она трое суток обивала порог полицейского участка, умоляла, совала взятки. Вернулась под вечер – с сухими глазами.

– Забрали, – тихо сказала она матери Веры на кухне. – В солдаты. Как тех, киевских. Говорят, отправят в Ташкент. За то, что был на сходке.

Лидия Григорьевна молчала, только сжала руку хозяйки. Вера, замерев в коридоре перед дверью, чувствовала, как у нее леденеют пальцы.

Это могло случиться с любым. С Ильей. С Сережей. С ней, если бы она родилась мальчиком.

Ночью она долго ворочалась без сна, слушая, как хозяйка тихо плачет за перегородкой.

С гимназистами из Первой мужской они теперь виделись реже – в марте у всех добавилось хлопот. Но однажды случайно пересеклись у того самого ларька. День был серый, ветреный, с неба сыпалась колючая ледяная крупка. Сережа, который только что откуда-то прибежал, выглядел растерянным; его фуражка съехала на затылок, а лицо было раскрасневшееся.

– Слышали? – выпалил он вместо приветствия. – Говорят, у Никитских ворот казаки разгоняют толпу нагайками. Какую-то курсистку за косу волокли по снегу. Все кричат, а им хоть бы что…

Вера вздрогнула. Курсистку за косу. Почему-то вспомнилась та январская стычка… Только тогда смеялись мальчишки. А теперь – казаки. И смеха нет.

– Откуда знаешь? – спросила она тихо.

– Да наш дворник рассказывал, а ему знакомый извозчик говорил. А извозчик тот сам видел, у него от тех криков лошадь понесла, еле удержал.

Они помолчали. Было слышно, как откуда-то далеко, со стороны Пречистенки, донесся гул – то ли ветер шумит, то ли кто-то кричит.

– В прошлом году, – негромко добавил Сережа, глядя под ноги на истоптанный наст, – когда в Киеве студентов забирали в солдаты, отец говорил: «Правительство само себе врагов растит». Я тогда не понял. А теперь…

Вера посмотрела на Илью. Он стоял, чуть наклонив голову, будто ловил далекий шум улиц. Потом перевел взгляд на нее.

– Толстого отлучили, – сказал он негромко. – Студентов в солдаты забирают. Министра застрелили. А мы ходим в гимназию, зубрим латинские склонения и дрожим перед инспектором. – Он усмехнулся. – Странное время.

– Страшное время, – поправила Вера.

– Не страшнее, чем всегда, – спокойно ответил Илья, глядя на нее. – Просто… наносное слетает, и правду видно лучше. Кто чего стоит – тоже.

Они постояли еще немного молча. Сережа вдруг хлопнул себя по бокам:

– Ну их! Пойдемте лучше бубликов купим. Пока лавочник не закрылся.

Они подошли к ларьку. Лавочник проворчал, ни к кому конкретно не обращаясь, пока заворачивал бублики в обрывки газеты:

– Шуму-то сколько… А нам, старикам, все одно – топись да кормись. Студенты али бунтовщики – работать надо, брюхо не ждет.

Илья принял сверток и снова взглянул на Веру. Она встретила этот взгляд. Больше они ничего друг другу не сказали, но теперь, расходясь по своим делам, знали: беззаботное время закончилось, а впереди их ждало что-то совсем другое.

А еще через несколько дней классная дама, Мария Павловна, объявила на большой перемене:

– Девицы, прошу внимания. Господин инспектор велел передать: никаких разговоров о недавних уличных беспорядках. Кто будет замечен в вольнодумстве – получит строгий выговор с занесением в кондуит и снижением балла за поведение.

Вера сидела, глядя в окно на мартовские тучи, и думала: вольнодумство – это когда думаешь о том, о чем не велят? Или когда не можешь перестать думать, даже если велят? Слово казалось нелепым, словно выдуманным специально для того, чтобы пугать гимназисток.

*

В начале апреля снег еще лежал, но ночам подмораживало, а ветер с Москвы-реки зло задувал за ворот. Но дни становились длиннее, а разговоры перестали быть испуганными. Арестованных студентов больше не обсуждали на каждом углу – Москва уже отпраздновала раннюю холодную Пасху и теперь доедала праздничные куличи.

Приближались выпускные экзамены. Вера каждую свободную минуту проводила за учебниками: зазубривала даты по истории, выверяла черновики сочинений и закрывала ладонью параграфы катехизиса, пытаясь без запинки повторить Закон Божий.

Юноши тоже готовились к переводным экзаменам в восьмой класс. Илья засиживался за тригонометрией до поздней ночи, экономя на сне. Сережа тоже был занят, но по-своему, совмещая скуку с приятным. Учеба давалась ему легко, а сидеть над учебниками он не хотел, поэтому просто бродил по бульварам, держа перед собой раскрытый учебник. Видевшие это учителя видели в этом прилежное радение, к тому же он всегда мог переброситься парой слов с Верой, которую он иногда ловил недалеко от библиотеки.

За всеми этими предэкзаменационными заботами Вера чуть не забыла о собственном дне рождения. Постоянного уклада в этот день не было – все зависело от пасхального календаря. В иные годы ее день приходился на Великий пост, и тогда на столе появлялся постный пирог с картошкой и луком. В эту весну, когда Пасха осталась позади, мать не пожалела денег на яйца и масло для праздничной сдобы. Но день рождения праздновали тихо, по-семейному, как и именины в сентябре – тогда мать обязательно ставила в угол небольшую иконку, зажигала лампадку и пекла большой пирог с капустой и яйцами.