Мрак сердец наших

Анна Васильченко

Мрак сердец наших

Возгордился сын Покровителя и не захотел поклониться

новому творению отца своего. И свергнут он был в

подземную Тьму, но в ней же возвысился и подчинил себе Мрак.

И захотел отомстить он за изгнание свое, и приказал

Тьме поразить людей. Тьма та сделала грязными тела

людей, противны они стали Покровителю. А из тел их

проникла Тьма в души. Стали они алчными и злыми.

И нет им больше ни доверия, ни дружбы, ни любви.

Из проповеди отца Ансельма, настоятеля

Храма Бога-Покровителя в Аккадене

Пролог

Человек передо мной горел.

И мне было его не жаль. Я наслаждалась тем, что сделала.

Пламя охватило волосы, за ними — сюртук. Мужчина дернулся, отпрянул и замахал руками, пытаясь сбить огонь.

Это был один из пяти правителей страны, член Директории, но уже не человек. Он закричал. Душный воздух вздрогнул, мощный звук разлетелся по комнате, отразился от стен и вернулся густой волной, сбив меня с ног. Я рухнула на колени. Стекло в окне лопнуло и брызнуло бриллиантовыми осколками.

Он побежал. Не глядя, бросился вперед так быстро, что оставил за собой полосу оранжевого света, но врезался в стену. Снова взвыл. Я зажала уши, чувствуя, как ладони вдавили в щеки стеклянную крошку.

Пылающий человек метался по комнате, не разбирая пути. Вокруг трещали искры. Они осыпались на пол и стол. От жара листы бумаги с него взмывали в воздух и загорались на лету.

Мужчина продолжал лупить себя по лицу и груди, безуспешно пытаясь унять огонь. Пусть он страдает, а мне нужно было выбираться. Не вставая, на четвереньках я поползла к двери. Зря. Мужчина споткнулся о меня и рухнул на пол. Я не сдержалась: пнула его по ребрам и даже вскрикнула от ярости и радости. Курт бы оценил мое новое отношение к Директории. Расскажу ему, если выживу.

Горящее тело завалилось на бок. Теперь он размахивал руками — от боли, злости или отчаяния? Кулак обрушился на ковер. Сильная противоестественная дрожь от его удара вспорола паркет, и доски вздыбились. Одна рассекла воздух рядом с моей рукой. Длинная заноза воткнулась в ладонь. Я перекатилась к столу, где пол был еще ровным. Но тут дикая боль пронзила ногу — низ платья пылал. Не хочу сгореть здесь живьем! Я сбила пламя и рывком поднялась.

Между мной и дверью полыхал живой факел — мой враг тоже встал. Он замер, словно перестал ощущать жар. Оранжевые всполохи огибали глаза, и в них я видела ледяную ненависть. Разве это возможно? Разве он не должен был уже умереть? Ни один человек не выдержит такого. Охваченный пламенем с головы до ног, он напоминал огненного демона, Падшего, повергнутого Богом-Покровителем. Мужчина бросился на меня. Он не человек, а я не бог, мне было не победить…

Глава 1. Утро в Падающем доме

За два месяца до…

Меня всегда раздражало, когда Курт удваивался. Вот один мой брат спустился по лестнице, зевнул и потянулся, а с выпученными глазами и криком «Лита!» в кухню с улицы влетел второй.

— На завтрак не рассчитывай. Ты уже ел, — бросила я тому, за которым захлопнулась входная дверь.

— Еще нет, — возмутился второй, который уже остановился рядом со мной и принялся рассматривать кухонный стол, на котором я готовила завтрак.

Я зажмурилась. Мы почти всегда прыгали в прошлое вдвоем, ведь почти всегда мы вместе. Но в те редкие случаи, когда Курт делал это один, оказывался рядом с самим собой и попадался мне на глаза вот так, в удвоенном количестве, голова начинала кружиться. Два одинаково высоких тощих белокурых парня, которые одинаково улыбались, хмурились и махали длинными руками. Словно в комнате стояло зеркало, но я в нем почему-то не отражалась.

Тем временем Курт — настоящий Курт, то есть из настоящего времени, — схватил с тарелки еще горячую оладью и стал перебрасывать из руки в руку.

— А сосиски есть?

— А ты на них заработал?

Курт поджал губы. Я же взяла свою тарелку с оладьями, банку с остатками меда и, подцепив мизинцем кружку чая, пошла к обеденному столу. Стол был шершавый, весь в царапинах и следах термитов. Местами из-за влаги и грубого обращения отошли щепки, и каждый раз, садясь завтракать или ужинать, мы рисковали посадить занозу. Пусть так, но я буду есть за столом — как приличный человек.

Чтобы не смотреть на Курта из будущего, я обвела взглядом кухню. В плачевном состоянии была вся мебель. Дверцы шкафов покосились и не закрывались, ножки стульев угрожали подогнуться в любой момент. Очаг почернел, а его кладка потрескалась. Дрова кончаются! С другой стороны, конец весны, заморозков больше не должно быть. Вон, как ярко светит солнце… Что в его лучах видно все убожество нашего жилища. Эх, нам бы занавески.

От покосившейся рамы взгляд скользнул к настоящему Курту, который все также стоя запихивал оладью в рот — ну что за варварство! Затем я все же глянула на Курта из будущего. Он по колено вывозился в грязи, и вокруг его ступней уже расползалась коричневая лужа. Я поморщилась.

По негласной традиции, когда Курт являлся из будущего, мы с ним не разговаривали. Он с нами тоже — обычно был в дурном настроении. Этому же Курту явно хотелось поговорить. Сначала он притоптывал на месте от нетерпения, а потом не выдержал и подбежал ко мне, оставляя цепочку мокрых следов. Я застонала — теперь пол придется мыть.

— Лита, знаешь что? Знаешь что? — Курт навис надо мной.

— Не знаю, — ответила я, не поднимая головы, и сделала глоток чаю.

— Ты не представляешь, что случилось!

— Что? — Курт из настоящего заинтересовался. Он взял свою тарелку и кружку и тоже двинулся к столу.

Я бросила на него хмурый взгляд. Вот зачем? Зачем знать, что случится в будущем, если этого не изменить? Мы это еще в детстве выяснили. Сколько раз встречали самих себя из будущего. Они говорили, когда и где нас будут ждать местные задиры. Мы прятались, но они все равно нас находили.

— Когда? — я попыталась отклонить русло разговора, чтобы потянуть время.

— Вечером! Нет, ну ты представляешь, представляешь! — будущий Курт принялся ходить из стороны в сторону. С его ростом и длинными ногами получалось сделать всего по паре шагов в каждую сторону. — Я подхожу к дому…

— Постой, этим вечером? Сегодня, в смысле, или когда?

— Да, сегодня, сегодня!

— А почему ты такой грязный?

— Так я и рассказываю, ну, не перебивай. Я к дому подхожу, и меня карета обгоняет, и вот — облила. Вечером, кстати, дождь будет…

— Увлекательная история, — хмыкнула я.

Даже настоящий Курт потерял интерес и схватил новую оладью. Я шлепнула его по руке и указала на вилку. Он скорчил гримасу, но прибор взял.

— Да я не про это. Лита, ну, послушай меня! Не в карете дело. То есть в ней тоже, но не в самой. Там внутри был Бодуэн Вормский.

В первую секунду у меня сам собой открылся рот. Во вторую я все-таки подняла голову и уставилась на будущего Курта. В третью — засмеялась.

— Бодуэн Вормский? Новый член Директории? Здесь? Он заблудился, что ли? Ехал такой из столицы по Королевскому тракту и свернул не туда? Ничего не путаешь? — я откинулась на спинку стула.

— Не путаю.

— Откуда ты его знаешь-то?

— Я плакат с ним видел.

— То есть ты утверждаешь, — я подперла подбородок локтем и сощурилась, — что один из пяти высших чинов Инневии взял и приехал в наше захолустье? И зачем?

— А я почем знаю!

— Ну и смысл тогда про это рассказывать?

Теперь гримасу скорчил будущий Курт. Зато настоящий подал голос.

— Приехал глянуть на знаменитые Падающие дома. — Он качнулся на стуле и драматично, как его версия из будущего, поднял руки к потолку.

Я глянула в окно. Там темнела дюжина домов — таких же ветхих, серых и покосившихся, как наш. Они ютились на краю крутого утеса: одна половина у каждого цеплялась за твердую землю, а другая висела над пропастью. И лишь тонкие бревна фундамента, словно деревянные щупальца, упирались в склон и сохраняли дома на весу. Даже с моего места было видно, что крыши у многих склонились к ущелью. Дома построили пару веков назад как летние резиденции для богачей — на самом высоком утесе, с прекрасным видом на сверкающие воды реки Тифры и зеленое море непроходимых лесов Джезен на другом берегу. Но потом утес стал разрушаться, и обрыв вплотную подобрался к домам. Жильцы, понятное дело, съехали, а здания стали приманкой для путешественников. В Инневии много прекрасных мест: красные озера Мохендро, Алмазные горы, Водопад тысячи сестер, гигантские пороги Челюсти — но к Падающим домам ехали за впечатлениями. Каждый странник надеялся, что один из домов на его глазах рухнет. Везло им редко. Дома падали со скоростью одна штука в пять лет.

Поселиться здесь, возможно, было глупо и точно незаконно. Редкие бродяги осмеливались провести здесь ночь. У нас же не было выбора. Когда я выпустилась из приюта, смогла найти комнату в убогом пансионе: темном, грязном и с сомнительными постояльцами. Когда же нагрянул Курт с заявлением, что приют его достал, что он оттуда сбежал и что жить теперь будет со мной, комнаты для него не нашлось. И после долгих скитаний мы и поселились в Падающем доме. Зато бесплатно.

Пару лет назад Свен, наш с Куртом приютский друг, рассказал мне про принцип рычага. Уж не знаю, правильно ли я его поняла, но решила, что спальни будут в самой опасной его части — над обрывом. А кухня и гостиная — в той, что стоит на земле. Если дом упадет ночью, пока мы спим, то ничего не почувствуем, а если днем — может, успеем выбежать на улицу. Вот такая я предусмотрительная. А Курт говорит — занудная. Еще посмотрим, кто окажется прав, когда дом рухнет.

— Мовет, уве ва просфотр теньги брать? — предложил Курт с набитым ртом.

— Конечно, если ничего больше придумать не можешь. Ты! — Я резко обернулась к брату из будущего, отчего он вздрогнул. — Нашел сегодня работу?

— Э-эм, — Курт вскинул руку, уставился на часы на запястье, постучал пальцем по циферблату и прицокнул языком. — Надо же, как время бежит. Вот и три мину…

Часы звякнули, Курт исчез. Просто испарился. Словно я моргнула — закрыла глаза всего на мгновенье, — и мир успел измениться. От этого тоже кружилась голова.

Нет, ну каков прохвост! Я фыркнула и бросила злой взгляд на оставшегося Курта. Он, не чувствуя угрызений совести, доедал последнюю оладью. Опять руками.

— А интересно, что Директория здесь забыла? — спросил он после большого глотка чая.

— Если кто-то из них и правда здесь, то это дело не твоего ума, — огрызнулась я.

Можно было бы в сотый раз сказать ему, чтобы пошел искать работу, но мы уже выяснили — сегодня он ее не найдет. А ведь я точно знала, что в городе много лавок, где есть места! Курт наверняка даже не ходил туда. Да, чаще всего, таким как мы отказывают, но не всегда же.

Вздохнув, я молча собрала посуду, отнесла на кухню и пошла за сумкой.

— Ты не рано? Только восемь, — Курт ковырял ногтем в зубах, раскачиваясь на стуле.

— В Секретариат нужно — отметиться.

Курт фыркнул и закатил глаза. Следом глаза закатила я. Ох, и нарвется же он однажды.

— Тебе когда идти?

— Скоро.

— Курт!

— На следующей неделе.

— Не откладывай до последнего дня. Сходи пораньше.

— Обязательно, схожу, отмечусь, ручки там поцелую, в ноги поклонюсь. На коленях перед ними ползать буду: «Пожалуйста-пожалуйста, отметьте меня, я ведь так хочу, чтобы меня считали, на мне клеймо ставили, как на корове на убой, и переезжать запрещали».

— Это для твоего же блага! И никто тебе ничего не запрещает, можешь съехать, когда захочешь.

— Схожу я, отстань.

— И посуду помой, — бросила я, перекидывая сумку через плечо.

Я вышла на улицу, но остановилась на крыльце. С серого коврика перед дверью на меня уставились два коричневых отпечатка ног. Если к нам кто-то придет, а здесь такой позор? Да, к нам никто не ходит, но вдруг. Стирать времени не было, и я, посмотрев по сторонам, опустилась на колени. Не люблю я это делать. Но и пятна тоже не люблю. Я опустила руку на примятый ворс и сосредоточилась. Кончикам пальцев стало щекотно, а разводы под ними стали исчезать. Нет, грязь никуда не делась, просто пятна стали менять цвет — с коричневого на серый. Вскоре их вообще нельзя было разглядеть на однотонно-сером коврике. Да, это временно, но нельзя же оставлять дом в таком состоянии. Я же не неряха какая-то, но — посмотрим правде в глаза — я зануда.

Глава 2. Надзор над мраком

За Падающими домами начинался плотный лес. Сквозь него тянулась старая почти заросшая дорога, по которой сейчас ходили только мы с Куртом да ездили редкие любители поглазеть на развалины. Полчаса вниз с холма под шелест деревьев и шум реки неподалеку — и ты в Лагане. Город — небольшой, но старый и солидный — стоял на берегу реки Тифры и был последней крупной остановкой по пути от Северной старой к Южной действующей столице. Еще здесь обосновался цех бондарей, которые из местных дубов делали самые крепкие в Инневии бочки. За ними даже издалека наведывались торговцы вином, рыбой, маслом и мясом. Так что приезжих в городе всегда было много.

Я ступила на городскую мощеную дорогу и быстро влилась в поток мальчишек-молочников со звенящими бутылками в корзинках и прачек с красными руками. Как всегда, к маю стены двухэтажных коричневых домов покрывались плотным ковром плюща. Мне это нравилось, особенно когда плющ начинал цвести. А вот центр города я не любила — после зеленых улиц он смахивал на пустырь.

Главную площадь давным-давно выложили белым мрамором, посередине журчал фонтан — фигура Бога-покровителя держала сосуд, из которого в большую чашу лилась вода. На площади громоздились самые важные здания города: ратуша, церковь, школа, суд, большие магазины. Но для меня был только один путь — в Секретариат.

Все здания на площади построили много лет назад, они щеголяли высокими колоннами и резными фигурами на фасадах. Секретариат возвели гораздо позже — из огромных желтых плит без облицовки, вензелей и прочей, как казалось строителям, ерунды. Ведь здесь решали серьезные вопросы.

Секретариат — это закон. Здесь располагалось местное управление жандармерии, которая следит за порядком, тюрьма для тех, кто этот порядок нарушает, но самое главное — отделение Надзора за мраками, которые саму природу порядка ставят под вопрос. За такими, как я с Куртом. Мраки не люди, хоть и выглядят так же. Их всех коснулся Падший и наделил пороками. А потому инспекторы и приставы Надзора строго следят за нами.

Я покачала головой, вспомнив утренние выпады Курта. Брат просто не любит читать про историю нашей страны. Раньше мраков избивали и даже убивали без причины, но сейчас власти следят, чтобы мы жили нормально. Или хотя бы просто жили. Отметка, среди прочего, помогала в этом. Так что зря брат так возмущался. Ну не сложно же раз в три месяца прийти, ответить на дюжину одних и тех же вопросов. Зато, если ты не явишься вовремя, власти поймут, что с тобой что-то случилось, и начнут искать. И Курт путает — уехать нельзя как раз без Отметки или с просроченной.

Внутри Секретариата по большим и пустынным коридорам с высокими потолками даже в жаркий день гуляли сквозняки и эхо. Единственным украшением на стенах были портреты бывших и действующих членов Директории. Когда я двинулась в дальний кабинет, мужчины на них проводили меня тяжелыми взглядами.

— Здравствуйте, я отмет… — Я толкнула дверь, просунула голову в щель и осеклась.

За гигантским — от стены к стене — столом всегда сидел сотрудник Надзора. Последние два года я отмечалась у лысеющего толстяка, который всегда задавал вопросы очень быстро и начинал записывал ответы до того, как я их произнесу. С ним Отметка занимала пять минут. Но сегодня за столом сидел другой инспектор. Незнакомый. Молодой и усатый.

— Я-я отметиться.

Инспектор поднял голову от бумаг, смерил меня взглядом с головы до ног, потом с ног до головы, еще раз в обоих направлениях и наконец кивнул. Я двинулась вперед, у стола протянула руку, чтобы отодвинуть стул, но напоролась на колючий взгляд. Я одернула себя — мне не позволяли сесть. Пришлось остаться на ногах.

— Руку, — выплюнул инспектор.

Я опешила, но быстро подняла левую ладонь и повернула тыльной стороной, чтобы хорошо было видно клеймо — буква М в перевернутом треугольнике. Толстяк не просил этого делать. Понимал, что никто в здравом уме не будет притворяться мраком. Этот же, наверное, недавно заступил на службу и просто действовал строго по уставу.

Я глянула на клеймо. Почему-то вспомнился день, когда его поставили. Железный прут, который прижали к тыльной стороне ладони, был красным от жара, но пузыри, появившиеся потом на коже, — пылали еще ярче. Было невыносимо больно, и казалось, отрежь руку — боль и то будет меньше. Но иначе никак: бегать и скрываться всю жизнь я бы все равно не хотела.

— Имя? — вернул меня в реальность каркающий голос инспектора.

— Лиутгарда Гирсин, — отчеканила, глядя в потолок.

Да-да, Гирсин — по названию сиротского приюта. Люди, когда ее слышали, понимающе хмыкали: почти все мраки из приютов — или подкидыши от непутевых родителей или отказники.

Инспектор обернулся и кивнул старушке-работнице архива, что тихо сидела в углу. Она засеменила в соседний кабинет и вернулась с моей папкой. Мужчина раскрыл ее на последнем отчете и положил рядом чистый лист.

— Хм… Гирсин… Гирсин… возраст?

— Двадцать.

— Здесь написано девятнадцать. — Инспектор вскинул голову.

— Так три месяца прошло…

— И?

— У меня день рождения был.

— И? Мне тебя поздравлять, что ли?!

— Нет, я не говорила.

— Рот свой закрыла!

Я тут же умолкла и на этот раз уставилась в пол. Почему он такой сердитый? Может быть, у него что-то случилось… Может, толстяк только на время отлучился и еще вернется.

— Рост?

Я назвала цифру.

— А тут-то чего не подросла, — и инспектор засмеялся собственной шутке.

Я смолчала.

— Цвет волос?

— Серьез… — Я против воли ткнула пальцем в голову, но прежде, чем инспектор отреагировал, взяла себя в руки. — Русый.

— Глаза?

— Зеленые.

— Хм…

Мужчина сощурился, вытянул шею и даже немного привстал, вглядываясь в мое лицо.

— Хм-м-м. — Он склонился над бумагой и нарочито громко проговорил по слогам, записывая. — Гряз-но-зе-ле-ные.

Вот гад! Я сжала кулаки, но промолчала.

— Место жительства?

— Ул… — я запнулась. — Улица Ткачей, дом четыре.

Инспектор поднял голову. Я свою вновь опустила. Вечно я так. Каждый раз боюсь. В Лагане нет такого дома, и улицы такой нет. Но для отметки нам нужен был адрес. Поэтому пришлось его выдумать. Для спокойствия я даже написала номер дома краской на нашей входной двери. За прошедшие два года никто так и не проверил.

— Работа есть?

— Да. «Олень и тетерев». Официантка.

У инспектора округлились глаза. Он перепроверил предыдущий отчет, затем еще более ранние. Оно и понятно — мраки обычно не работают: не умеют или не хотят. Или устраиваются, а потом из-за лени сбегают через неделю. Я же служила в трактире уже два года.

Инспектор хмыкнул и продолжил допрос.

— Порок?

— Меняю цвет вещей.

— Покажи.

О, знакомый взгляд. Многих людей раздирали противоречивые чувства: одновременно любопытство и отвращение к пороку. Слышала, раньше мраков со странными пороками — вроде постоянно растущих и выпадавших зубов в четыре ряда — возили в фургонах и за деньги показывали зевакам. Мой порок слишком скучный, чтобы выставлять меня перед публикой, но спорить с инспектором я не стала.

На столе передо мной валялось несколько скомканных листов бумаги. Я потянулась к ближайшему. Пальцы коснулись края листа. Сгиб бумаги окрасился в красный. Цветной поток можно было принять за кровь. Я поморщилась, когда закончила. Сама не знаю, почему выбрала этот оттенок. Скомканный листок теперь походил на кусок сырого мяса.

— Мерзость, — фыркнул инспектор.

Он протянул руку и взял комок, чтобы развернуть. Затем внимательно оглядел листок с двух сторон, даже посмотрел на просвет и спросил:

— И они навсегда такими остаются?

— Нет, скоро обычный цвет возвращается.

— Через сколько?

— День или два.

— Конкретнее!

— Я не знаю, не засекала.

Инспектор скривился. Ему явно надоело возиться со мной, он скомкал бумагу и бросил под стол. Затем размашисто подписал бланк, стукнул штампом и захлопнул папку. Я так опешила, что не сразу сообразила вытащить паспорт и положить на стол для свежей печати. Мужчина с громким стуком пометил страницу в книжице и, перегнувшись через стол, подал мне. Едва я потянулась к документу, как инспектор разжал пальцы, и паспорт упал на пол.

— Явишься через три месяца, — услышала я, опускаясь перед ним на колени.

Глава 3. Незапланированные траты

Солнце било в глаза. Я закрыла лицо рукой и постаралась отдышаться. Из кабинета к выходу я бежала. Ничего страшного как будто и не произошло, но отчего-то мне было очень неприятно, почти противно. Хотелось, как Курт, ругаться и сердиться из-за обязательной Отметки. Но нельзя. Ведь это необходимо — Отметка помогала найти мраков, если кто-то использовал свой порок во зло: грабил с его помощью или убивал. Да, среди мраков есть и такие. Не все, конечно. Мы вот — нормальные, и Курт все время возмущался, почему его заставляют отмечаться из-за других.

Я выдохнула. С грубостью проверяющего я ничего поделать не могу, зато могу опоздать на работу. Спускаясь по лестнице, сунула руки в карманы юбки, чтобы никто не заметил клейма. Поздно.

— Мрак, эй, мрак! Мама, это мрак! — пухлощекий мальчишка с прилизанными волосами показывал на меня пальцем и верещал на всю улицу. — Мама, погляди на нее!

Детский голос разлетался по площади и эхом отдавался от стен главных зданий Лагана. Чиновники, священники и няньки, что вели за руки отпрысков благородных семей, повернули головы. Провалиться! Я поспешила прочь с площади. Мать одернула мальчишку и потащила прочь.

— Милый, не надо так кричать, — она повернулась ко мне, на секунду поджала губы и тут же разжала их. — Извините.

Я кивнула, а про себя хмыкнула. У меня чистое лицо, я не тычу в людей пальцем, и все равно на меня косятся. Уже свернув в проулок, я оглянулась. Статуя Бога-Покровителя — та, что одной рукой лила святую воду из кувшина, — второй грозным перстом указывала на меня. Я втянула голову в плечи и поспешила на работу.

***

Трактир «Олень и тетерев», по твердому убеждению его владельца, был лучшим заведением в городе. Господин Гийом в целом хорошо ко мне относился. Он не отводил глаз, видя меня, мог даже кивнуть, когда я приходила, а пару раз в день — обратиться по имени, но главное — дал мне работу.

При первой встрече в ответ на просьбу о месте господин Гийом отмахнулся: мрака на работу брать — себе дороже. Я же заявила: если он претендует на звание приличного трактирщика, а с ним и на кошельки богатых путешественников, обслуживание должно быть на уровне. После этого рассказала, для чего используют каждый из пятнадцати столовых приборов легендарного королевского набора, показала семь способов складывать салфетку на тарелке и отчеканила составы всех блюд из его меню. Я не какой-то грязный мрак из подворотни, который привык есть руками. Так уж сложилось, что у меня лучшие манеры во всем Лагане, и другого такого официанта в городе господину Гийому было не найти. Трактирщик долго мялся, кусал губу, тяжело вздыхал и все время возвращался взглядом к метке на моей руке — гости не захотят, чтобы их обслуживал мрак.

Как удачно и совершенно случайно в тот момент я вспомнила, что в лучших заведениях столицы официанты ходят в белых перчатках. Глаза Гийома загорелись.

Так я начала работать в «Олене и тетереве», гостям я нравилась, и они оставляли неплохие чаевые. Я же не знала, что их нужно отдавать в общую кассу. Но быстро усвоила, когда меня в первый раз побили другие официанты. Не сильно, конечно, но поучительно.

— Убери столы у дальней стены и отнеси завтрак в третью комнату, — с порога бросил господин Гийом. — Потом на кухне помоги.

Высокий, дородный, с черной бородой и потным лицом, он двигался удивительно грациозно, особенно когда нужно было успеть поздороваться с дюжиной постояльцев. Пока я собирала посуду, его грузное тело, закованное в экстравагантный атласный сюртук, металось от одного стола к другому. Трактирщик с одинаковой легкостью мог поддержать разговор и о росте цен на древесину, и о разбойничьих шайках на подходах к столице.

— Мраки страх потеряли! У брата — ювелира — лавку вынесли подчистую! Он утром пришел — дверь закрытая, а золота нет. Они, паразиты, через окна залезли. А в окнах этих, представляете — стекол нету. Нет, брат, их не разбили. Если б разбили, там бы хоть жандармы услышали, сразу бы поймали. Эти по-тихому стекло в окнах — расплавили! Как вода по стенке, видать, потекло, потом лужа на полу была. Только стеклянная и твердая. Тьфу! — Один из приезжих ударил кулаком о стол. Его чай выплеснулся из кружки. — И Директория хочет, чтобы они с нашими детьми в школах вместе учились! Да их сажать всех надо!