7 шагов до рассвета: Пепел и рассвет (книга 2)

Максим сидел на табурете. Тот самый табурет, что выехал из-под него утром, валялся у шкафа, и он поднял его и сел. Стол был перед ним пустой. Письмо он держал на коленях, сложенное, в левой руке, и не мог разжать пальцы.

— Положи, — сказал Стас, не оборачиваясь. — Не уйдёт.

— Оно уже ушло.

— Письмо — нет.

Максим положил его на стол, ладонью вниз, как кладут карты. Лук зашипел на сковороде, и по кухне поплыл тот запах, который у каждого дома свой, но у всех одинаковый: тёплый, жирный, домашний. От него у Максима снова сжалось горло. Это был запах воскресенья. Запах, который Алиса любила не меньше, чем он сам: она вставала на цыпочки у плиты, в его футболке, с растрёпанной косой, и говорила, что готовит быстро, потому что ей нужны были руки свободными для кофе.

Стас разбил яйца, одно, второе, третье, ловко, одной рукой. Желтки встали ровными бугорками. Посолил. Накрыл крышкой. Сел напротив, не на табурет, а на обычный стул, и тот скрипнул. Сложил руки на столе. Они у него были большие, красные от холода, с обломанным ногтем на большом пальце: он вчера чинил что-то у Киры в кафе, наверное.

Они сидели и слушали, как шипит яичница.

— Ты ничего не спросишь? — наконец сказал Максим.

— А надо?

— Не знаю.

— Тогда поешь, — сказал Стас.

Через пять минут перед Максимом стояла тарелка. Яичница с луком и колбасой, поджаристая по краям, как он любил. Рядом вилка. Рядом ломоть чёрного хлеба, который Стас откуда-то нашёл. Чай, налитый в её кружку, ту, большую, синюю, со сколом на ручке.

— Не хочу.

— Знаю.

— Меня стошнит.

— Тогда стошнит. Но ты съешь.

— Стас.

— Она попросила, — сказал Стас. Тихо. Без нажима. — Там, в конце, ты читал. «Ешь по утрам». Я не читал, но Кира мне сказала. Так что давай. Один раз. Для неё.

Максим посмотрел на тарелку. Желтки подёрнулись плёнкой. Он взял вилку, и она показалась ему тяжёлой, как гантель. Отломил кусок белка, положил в рот. Прожевал. Вкуса не было, была только текстура, горячая, масляная, чужая. Проглотил. Второй кусок. Третий. На четвёртом он снова заплакал, потому что вдруг понял, что не ел со вчерашнего дня, и что она написала это не потому, что он забывал, а потому, что она знала: он будет забывать, когда её не будет. Она знала его так хорошо, что оставила инструкцию. Как оставляют для приболевшей кошки: корм там, вода тут.

— Она всё знала, — сказал он, жуя. — Видишь? Про меня. Что я не ем. Что я не... что я молчу. Всё знала. И уехала.

— Угу.

— Как так? Если знала, как можно...

— Потому что иначе вы бы оба тут утонули, — сказал Стас. — Я так думаю. Я не умный, но я так думаю.

Максим доел. Всё, до последней нитки лука. Вытер хлебом тарелку, как делал в детстве, и дед ругал, а бабушка потихоньку подсовывала ещё. Стас сидел и смотрел на него, и в лице его, широком, сонном, с отросшей щетиной, не было ничего, кроме усталой ласки.

— Теперь чай.

— Я знаю про чай.

— Вот и пей.

Он пил. За окном начинало светлеть: по-настоящему, не вокзальной серостью, а розовым, осторожным, зимним цветом, от которого окна соседнего дома превратились в золотые прямоугольники. Где-то во дворе хлопнула дверь, и залаяла собака.

— Я вчера ходил на кладбище, — сказал Максим. Слова вышли сами, как ложка из рук. — Утром. До мастерской. Она не знала, я не говорил. Там у памятника... Помнишь, Игнатьич как-то сказал: «Дети любят, чтобы к ним приходили». Я пришёл. Принёс ей ракушку с пирса. Положил у камня. Хотел вчера вечером Алисе сказать, что был, что рассказывал Нине... что у нас всё будет. А потом пришёл домой, и она так на меня смотрела, и я не... я думал, что мы с ней вдвоём. Что мы вместе всё это пережили. А она была одна.

— Макс.

— Подожди. Я бумажник нашёл. Ты помнишь, я потерял его осенью? Я думал, украли. Он лежал у меня в кармане пальто, под подкладкой, и я нашёл его вчера, когда искал платок. А в нём фото. Узи. Её, Нины. То чёрно-белое. Я забыл, что ношу. Я полгода ходил с ней в кармане и не знал.

Он замолчал. Стас не шевелился.

— Я на неё смотрел, а она на меня не смотрела, — сказал Максим. — У неё в глазах было... А я ничего не видел. Я смотрел на кроватку. Я думал: надо выбрать краску. Желтую. Она сказала: жёлтая, и я пошёл покупать краску. А она лежала три часа и смотрела на часы.

— Ты не знал.

— Должен был.

— Как?

Максим открыл рот и закрыл его. Как. Если бы кто-нибудь ответил ему на этот вопрос, он бы, кажется, отдал за ответ всё: галерею, квартиру, руки.

— Не знаю, — сказал он.

— Вот и я не знаю, — сказал Стас. — Но давай договоримся: ты не будешь искать. Не сейчас. Не сегодня утром, когда тебе четыре часа назад отрезали руку.

Максим поднял глаза.

— Я хочу к ней, — сказал он. Просто, как признаются в самом стыдном. — Я хочу сесть в вечерний поезд, приехать и встать на пороге. Вот просто встать. Там мастерская, я найду. Ольга Дмитриевна эта... Она не выгонит. Она увидит мои глаза и...

— И?

— И Алиса вернётся. Потому что ей меня жалко. Она сама написала: не смогу сказать «нет» твоим глазам.

— А ты хочешь, чтобы она вернулась из жалости?

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь?

Он задумался. По-настоящему, до тошноты, до внутренней пустоты, в которой нет ни одной готовой фразы. Стас ждал. Не торопил. Часы на стене пробили семь, один раз, глухо, и пошёл кап-кап из крана, который Максим всё собирался починить.

— Хочу, чтобы она жила, — сказал он. — Не со мной. Не из-за меня. Просто чтобы жила. Чтобы смогла встать утром и не думать про коридор. Чтобы у неё в руках было что-то, чем она дышит. А я... я ей мешаю дышать. Вот это я понял. Я так её держал, что ей нечем было. Я не нарочно. Но так.

— Тогда не езди, — сказал Стас.

— Она всегда просит «не ищи». А потом, когда ищу, она... Ты помнишь, в декабре? Она тогда ушла на два дня, и я нашёл её у Нины в квартире, и она...

— Она заплакала и вернулась. Помню.

— Вот.

— Это было тогда, — сказал Стас. — А сейчас она уехала на тысячу километров. Не к бабушке. Не к подруге. Она пошла и купила билет. Одна. С сумкой. И написала тебе четыре страницы, и каждая строчка ровная. Ты видел, как она написала? Рука не дрожала. Это не «ушла хлопнув дверью». Это решение.

— Знаю.

— Ну.

— Тогда я просто не умею. Не ехать. Я не умею сидеть и ждать, Стас, это... Это как смотреть, как кто-то тонет и стоять на берегу.

— А она тонет?

Максим помолчал.

— Нет, — сказал он. — Она плывёт. Просто не ко мне.

Он сказал это и сам удивился, как просто оно прозвучало. Как будто слова лежали на дне давно, и он наконец нащупал их ладонью. Стас кивнул, не удивившись. Налил ему ещё чаю, себе тоже, из того же заварника, и подвинул сахарницу.

— Нет, — повторил Максим. — Не в этот раз.

— Хорошо.

— Не в этот раз я не поеду.

— Хорошо. Но тебе нужно с кем-то поговорить. Не со мной. Я только яичницу.

— Яичница хорошая.

— Я знаю, — сказал Стас, и у него дёрнулся угол рта.

Они сидели ещё долго. Заглянуло солнце, настоящее, бледное, на несколько минут, и положило на скатерть косой квадрат света. В нём плавали пылинки. Максим смотрел на них и думал, что в этой кухне три года назад он впервые сказал Алисе, что хочет, чтобы она осталась. Не «останься», а «хочу, чтобы ты осталась»: он тогда долго подбирал слова, потому что приказывать боялся.

Стас допил, встал, помыл посуду. Вытер руки о полотенце, тоже Алисино, льняное, с вышитым петушком, и повесил его на ручку духовки ровно, углом к углу.

— Мне Кире позвонить надо. Скажу, что мы живы. Ты как?

— Иди.

— Не пойду. Я позвоню отсюда. А ты... — Он помялся. — Ты, наверное, захочешь одного побыть. Я в гостиной на диване. Если что, свистни.

— Стас.

— Что?

— Спасибо.

Стас пожал плечами, огромными, привычно.

— За яичницу?

— За всё.

Он вышел. Через стену донеслось тихое, нежное, на удивление высокое: «Котёнок, мы тут. Нет. Нет, он поел. Нет, не плачет. Да. Да, я тоже». Максим слушал, как этот большой человек в мокрых тапках разговаривает с беременной женой, и ему стало и тепло, и невыносимо, и он поднялся.

Он пошёл по коридору. Мимо спальни, мимо ванной, мимо шкафа, на дверце которого висел отпечаток её руки, невидимый, но он его знал. Остановился у двери в конце, белой, с шершавой краской, на которой кто-то когда-то нацарапал шариковой ручкой смешного человечка. Это сделала Алиса, в первую неделю, когда они клеили обои в детской и ждали, пока подсохнет.

Ключа у него не было. Ключ лежал на кухонном столе. Он вернулся, взял его с бумаги. Латунный, тёплый, как будто его держали в кулаке. Прошёл обратно.

Дверь открылась без скрипа. Он никогда её не смазывал, но петли держались безупречно, как будто сами берегли тишину.

Он ожидал темноты, но шторы были раздвинуты, и в окно уже входил день. Жёлтые стены. Алиса выбирала краску два месяца, разводила, красила кисточкой уголки, не доверяя валику: тёплый, топлёный, яичный цвет, цвет не солнца, а солнечного пятна на столе. Мобиль с чайками висел над кроваткой, и одна чайка была приклеена заново, чуть криво, видно было, где прошёл клей. «Чайка упала, я повесила».

Белая кроватка. Комод, на нём стопка пелёнок, которые Тамара принесла в подарок, и они так и лежали нераспечатанные, перевязанные ленточкой. Шапочка на спинке стула. Он подошёл и взял её. Маленькая, жёлтая, вязаная, с помпоном, которую Нина Сергеевна связала накануне, и которая не пригодилась.

Максим сел на пол. Прямо на ковёр с облаками, который они покупали вдвоём, и она смеялась, что облака слишком серьёзные. Прислонился спиной к кроватке, к её белым прутьям, и подтянул колени. Шапочка лежала у него на ладони, лёгкая, как птица. Он держал её и смотрел на жёлтую стену.

Он пробыл там сорок минут. Не плакал. Просто сидел, дышал, слушал, как в соседней комнате тихо бубнит телевизор, который Стас включил, чтобы он не чувствовал себя одиноким. На стене, на высоте его плеча, остался маленький мазок, который Алиса не закрасила: то ли пятнышко, то ли отпечаток. Он дотронулся до него пальцем.

— Здравствуй, Нина, — сказал он вполголоса, привыкая к звуку. — Это папа. Мама уехала. Ненадолго... Не знаю, насколько. Я тебе потом всё расскажу, ладно? А пока посижу тут. С тобой.

Солнце дошло до его колен. Он впервые за полгода сидел в этой комнате и не хотел из неё уйти.

Глава 43. Кабинет с фикусом

Номер ему дала Тамара. Не прямо: просто на третий день зашла в галерею с банкой квашеной капусты, поставила её на стойку перед Максимом и, не поднимая глаз, сказала, что у неё есть племянница, которая в юности работала в поликлинике, и там была одна женщина, Анна Львовна, тихая, без суеты, к ней ходили все, кому не к кому. Записка с телефоном лежала под банкой, придавленная крышкой. Тамара ушла, не дожидаясь ответа, и палка её застучала по ступеням.

Он носил записку в кармане неделю. Доставал, разглаживал, прятал. Ему казалось, что набрать этот номер значит признать что-то окончательное, как расписаться под диагнозом. Что он сам не справился. Что у него, мужика, который с шестнадцати лет таскал ящики на рынке и не просил помощи, не получилось.

В пятницу он позвонил. Просто чтобы закончить с этим.

Кабинет находился на втором этаже старого дома на улице Садовой, в десяти минутах от порта, над аптекой. Подъезд пах сырой штукатуркой и кошками. На двери висела скромная табличка: «А. Л. Верещагина, психолог». Он постоял у неё полминуты, не звоня, глядя на свои ботинки. Потом нажал.

Открыла женщина лет пятидесяти, невысокая, в сером кардигане с растянутыми рукавами, с седеющими волосами, собранными в узел на затылке, из которого выбивались две пряди. Лицо у неё было обыкновенное, мягкое, с мелкими морщинами вокруг глаз, и никакой профессиональной улыбки, от которой его заранее тошнило. Она просто кивнула, как кивают соседу.

— Максим? Проходите. Куртку можно вот сюда.

Он повесил куртку на крючок и вошёл.

Комната оказалась маленькой, тёплой, и в ней было слишком много вещей, чтобы это походило на кабинет: книжный шкаф до потолка, два кресла, между ними низкий столик с коробкой салфеток и стеклянным кувшином, в котором плавали кружки лимона. На подоконнике стоял фикус. Огромный, в кадке, с глянцевыми тёмными листьями, один из которых упёрся в раму и согнулся, как от усталости. На стене тикали часы. Простые, круглые, с белым циферблатом и чёрными стрелками, без боя. Кто-то повесил их так, чтобы они были видны из обоих кресел.

— Садитесь, где удобнее, — сказала Анна Львовна.

Он сел в то, что стояло спиной к окну. Потом пересел в то, что лицом: захотелось видеть дверь. Она ничего не сказала. Села сама, поджав одну ногу, на которой у неё был домашний вязаный носок, и положила на колено блокнот, закрытый. Даже ручку не достала.

Сорок пять минут. Он знал, что у них так. Тамара сказала: сорок пять.

Часы тикали.

Прошло пять минут. Он смотрел на фикус. На лист, который упёрся в раму. Ему хотелось встать и отодвинуть кадку, чтобы дерево не мучилось, но он сидел. Прошло десять. Анна Львовна смотрела не на него, а чуть в сторону, на кувшин, и по лицу её было видно, что она не скучает, не оценивает, не ждёт. Она просто была. Как был Стас на кухне.

На пятнадцатой минуте у него зачесались глаза. Он потёр их тыльной стороной ладони. Кашлянул. Спросил:

— А что мне говорить?

— Что хотите.

— А если ничего?

— Тогда ничего.

Он кивнул. Прошло ещё минут пять. Часы. Фикус. Далёкий голос в аптеке, женщина спрашивала что-то у провизора. В подоконнике сидела муха и медленно, лениво ползла по стеклу.

— Меня жена бросила, — сказал он на двадцать первой минуте.

Не так он хотел сказать. Он хотел совсем по-другому: ровно, с датами, как докладывают. Но слова вышли именно такие, глупые, обиженные, чужие.

Анна Львовна не двинулась.

— Расскажите, — сказала она.

— Нет. Не бросила. Она уехала. Она... — Он замолчал, потёр лоб. — У нас дочь умерла. В августе. Родилась мёртвой. И Алиса, это моя жена, она взяла и уехала в Москву. На шесть месяцев. Может, больше. Не знаю. Оставила письмо.

— Вы его читали?

— Раз тридцать.

— Что в нём?

Он начал рассказывать. Сначала сухо, про факты: про ночь, про больницу, про три часа, про то, что она одна лежала и смотрела на часы. Потом про карточку с отпечатками, и голос у него сел, и он замолчал, глядя в потолок. Потом про рассвет на крыше, про то, как она сказала: «Я не ухожу к Дану». Потом про диван, и плед, и пустую кровать. Он говорил двадцать минут подряд, не останавливаясь, не поднимая глаз. Анна Львовна слушала, подперев щёку рукой. Раз кивнула. Раз налила воды из кувшина в стакан и пододвинула ему, не прерывая.

Когда он закончил, у него дрожали руки.

— Я хочу понять, в чём я ошибся, — сказал он. — Мне нужно знать. Я хочу составить список. Что я сделал не так, чтобы...

— Чтобы починить?

Он поднял голову.

— Да.

— Максим, — сказала она. Спокойно, почти буднично. — Вы сколько раз за эти полчаса сказали «мы справимся»?

— Я не говорил.

— Говорили. Дважды. Про больницу: «Я сказал ей, мы справимся». Про осень: «Я думал, мы справимся, надо просто дать время». И один раз про себя: «Я должен был справиться».

Он замолчал. Он вспомнил: действительно. Он прокрутил фразу в голове и услышал её, как чужую. «Мы справимся». Он говорил это в больничном коридоре, в машине, в галерее, у кровати. Он говорил это Алисе в сентябре, когда она сидела на полу в детской и смотрела в стену. «Мы справимся, слышишь? Мы вместе, всё будет хорошо». Она смотрела на него тогда с каким-то странным выражением. Не злым. Усталым. Как смотрят на человека, который объясняет что-то, что не нуждается в объяснении.

— А что в этом плохого? — спросил он. — Я хотел её поддержать.

— Конечно. Вы хотели её поддержать. Но иногда «мы справимся» слышится как «ты не имеешь права не справляться». Как «давай скорее перестанем». Это не вы виноваты, вы сказали это из любви. Просто человек, у которого горе, не хочет справляться. Он хочет, чтобы горе было признано.

Он молчал. У него горело лицо.

— Вы всё время хотели починить, — продолжала Анна Львовна. — Это видно. Вы говорили: «я решил, чтобы ей не было больно». «Я убрал кроватку». «Я не стал её будить». Вы человек, который берёт на себя. Это хорошее качество. И оно же иногда не оставляет другому места.

— Я думал, так правильно.

— А как вы научились так думать?

Он открыл рот. Закрыл. Часы тикали. Фикус стоял неподвижно, и на его глянцевом листе лежал жёлтый отблеск зимнего солнца.

— Дед, — сказал он наконец. Откуда это выплыло, он не понял. — Дед меня растил. Мой отец... Мой отец умер, когда мне было девять. Не болел, просто... упал на работе. На рыбзаводе. Лёд там. Мать потом вышла за другого и уехала в Мурманск, а я остался с дедом. Дед у меня был... Он не ругался. Он вообще не говорил. Мы жили в одной комнате три года, и он за это время сказал мне, наверное, тысячу слов. Он чинил сети и курил. Я сидел рядом и смотрел. Вот и всё. Когда у него умерла бабушка, моя бабушка, я пришёл из школы, а он сидел на кухне и строгал что-то. Дощечку. И ничего не сказал. Я тоже. Мы так и просидели до ночи. Он строгал, а я смотрел.

— Вы заплакали тогда?

— Нет.

— А он?

Максим задумался. Он увидел эти руки, жёлтые от никотина, с трещинами, с проступающими венами. Увидел лицо, неподвижное, обветренное, с глубокими бороздами. И вдруг ясно вспомнил: тот вечер, дед строгает, дощечка уже вышла такая тонкая, что вот-вот переломится, а он всё строгает. И по щеке у него течёт.

— Плакал, — сказал Максим. Голос у него сломался. — Он плакал. Но молча. Он строгал и плакал, а я смотрел и решил, что так и надо. Что мужчины так. Что надо делать что-нибудь руками, пока... И я ушёл спать. Я ему даже чаю не налил.

Слёзы пришли сразу, неожиданно, как приходят в детстве, когда вспоминаешь забытое. Он согнулся, закрыл лицо ладонями. Плечи у него вздрагивали. Он думал, что ему стыдно, что он, мужик, здесь, перед чужой женщиной, но стыда не было, было только огромное, неповоротливое чувство, которое ходило внутри и не находило выхода.

Анна Львовна подвинула коробку с салфетками. Не вставая, одним пальцем. Он взял, не глядя.

— У вас в семье мужчины молчали, — сказала она тихо. — Дед, отец, наверное, тоже. Это не их вина: так жили, так выживали. Но вы унесли это в свой дом. И когда Алисе нужно было слово, вы приносили дело. Вы красили стены, выбирали гроб, строили планы. Это тоже любовь. Но другая. Она нужна, но не вместо.