7 шагов до рассвета: Пепел и рассвет (книга 2)

Вот одно, от вторника:

«Алиска, привет, это я, твоя вечная Кира! Сегодня утром Стас вернулся с рынка и принёс мне ведро мандаринов (смайл с глазами-сердечками, но не рисуй мне, что я не вижу). Я ела мандарины и плакала, потому что не знаю, почему. Врач говорит, это гормоны. Я говорю: это мандарины. Живот сегодня такой, что я хожу как баркас. Малышка (по-моему всё-таки малышка) решила спать на моём мочевом пузыре, это её любимая подушка. Пишу тебе, потому что молчать не получается. Я не жду ответа! Правда! Просто знай, что я сижу тут с чашкой, и каждый раз, когда звенит колокольчик над дверью, у меня внутри всё ёкает: а вдруг ты. Не ты, конечно. Какой-то дядька за капучино. Но всё равно. Люблю тебя. Ешь, пожалуйста. Целую в обе щёки, и в нос тоже».

А вот другое, в четверг, пришедшее глубокой ночью:

«Не спится. Стас храпит, как трактор (смайл с высунутым языком). Пишу в темноте, под одеялом, чтобы не разбудить. Я сегодня видела Максима. Он зашёл за кофе. Ничего не говорил. Заказал, как всегда, американо без сахара, сел у окна и пил его так, будто это лекарство. Я подошла и поставила рядом булочку, без слов, и он съел. Всю. Я чуть не расплакалась, стою за стойкой и смотрю, как человек ест булочку, и мне хочется кричать «ура». Вот до чего мы дошли. Он похудел. Но он ест. Алиса, я не обещала тебе не писать про него, потому что ты не просила. Если не хочешь, скажи, я перестану. Не хочешь? Тогда продолжу. Он ест. Помни про это».

Алиса перечитывала это сообщение. Положила телефон на колени экраном вверх. За окном электрички плыли чёрные ёлки. Она чувствовала странное: горло болело от слёз, которые не шли. Они просто стояли внутри, как вода в шлюзе.

Ответить: «Я не хочу, чтобы ты перестала».

Не ответила. Пальцы не слушались. Вместо этого она открыла фотографию. Единственную, которую взяла с собой в телефоне: Кира, Стас, Максим, она, на пирсе, в июне, под гирляндой. Все смеются, Кира в белом платье с венком, Стас с поднятыми руками. Максим смотрит не в камеру, а на неё, на Алису, и лицо у него такое, что ей захотелось ударить кулаком в оконное стекло.

* * *

Сообщение от неизвестного номера пришло в середине февраля, в воскресенье. Алиса сидела на кухне с чаем. Вибрация, незнакомые цифры, длинный код. Она открыла.

«Алиска. Это Дан. Номер дала Кира, не ругай её, я сам просил, а она не смогла отказать. Я ухожу в рейс. Потом, в апреле, буду в Лиссабоне. Съезжу к Диогу и к Инеш. Привезу ему цветок от тебя, если ты не против. Слышал, что ты уехала. Не знаю, правильно или нет, но слышал, как ты говорила: слышать мало. Надеюсь, тебе там легче. Дан».

Она смотрела на текст так долго, что экран погас. Потом включила снова.

Он писал взрослым, спокойным голосом, и в этом голосе не было ни просьбы, ни упрёка. Цветок. От неё. Диогу.

Она набрала: «Привези. Белый». Стёрла. Набрала: «Спасибо». Стёрла.

Не ответила. Только закрыла глаза, и перед ними встал белый могильный камень в чужом городе, цветок на нём, и мужчина с хвостом на затылке на коленях перед маленькой плитой. И рядом, в другой земле, под клёном, другой камень.

Пошла к умывальнику. Умылась ледяной водой. Руки по-прежнему дрожали, но уже не так.

* * *

Первый приступ в метро случился на второй неделе марта.

Она ехала домой. Час пик, вагон забит, она стояла между дверью и какой-то женщиной с сумками, прижатая спиной к стеклу. Состав остановился в тоннеле, как это иногда бывало. Погас свет, потом зажёгся тусклым, жёлтоватым. И в этом тусклом свете, в тесноте, в жарком чужом дыхании, что-то в ней щёлкнуло.

Сердце заколотилось. Не от страха, а как бы само по себе, отдельно: бух-бух-бух, быстрее, быстрее. Руки стали ватными, ледяными. В глазах померкло по краям, как в телевизоре с севшим кинескопом. Она открыла рот, хотела вдохнуть и не смогла: воздух не шёл. Белый коридор. Лампы. Гул ламп над головой. Лица в масках. «Давление падает». Она слышала это всё так явственно, что рванулась вперёд, расталкивая людей, и кто-то закричал: «Женщина, осторожнее!»

Поезд тронулся. Следующая станция. Двери разъехались, и она вывалилась на платформу, на колени, на холодный мрамор, и стояла, упершись ладонями в пол, и хватала воздух ртом, как рыба.

— Девушка, вам плохо? — спросил кто-то сверху. — Девушка!

— Нет, — выдохнула она. — Нет. Я просто. Сейчас.

Она поднялась, шатаясь. Дошла до скамейки. Села. Вокруг двигались люди, тени, ботинки, каблуки. Никто не остановился: только пожилая женщина в сером платке протянула ей маленькую бутылку воды. Алиса сделала глоток. Вода пахла пластиком.

— Спасибо.

Женщина кивнула и ушла. Алиса сидела минут двадцать, считая плитки на полу. Раз, два, три, пока дыхание не вернулось. Потом на ватных ногах дошла до эскалатора и поднялась наверх, на улицу, где шёл мартовский дождь. Подставила лицо под капли. Они были холодные, живые.

Домой она вернулась пешком, почти два часа, через весь район, мимо гаражей, мимо ларьков, мимо школьного двора, где кричали дети. Мимо детской площадки она прошла, зажмурившись.

* * *

В ту же ночь пришёл кошмар. Тот же коридор, но теперь пустой, без людей. Лампы гудели, пол блестел, и в самом конце его стояла колыбель на высоких колёсиках. Она шла к ней, шла, шла, а колыбель отъезжала. Она бежала и всё равно не могла догнать, пока не закричала.

Проснулась в поту, с мокрой от слёз подушкой. Дышала, как после бега. В комнате стояла чернильная темнота; часы на кухне пробили три раза. Встать, умыться. Она пошла босиком по коридору, держась за стену, и, ослеплённая, вошла на кухню. Не включила света. Села за стол, на ту самую табуретку, обхватила себя за плечи и поняла, что трясётся мелкой дрожью, всем телом, как от озноба. Зубы стучали.

Чиркнула спичка.

Алиса вздрогнула. В углу кухни, на подоконнике, в темноте, тлел красный огонёк. Валентина Игоревна сидела, поджав под себя ногу, в ночной рубашке и вязаной шали, и курила в форточку. Лицо её в отблеске огонька казалось старым и очень спокойным.

— Не спится? — спросила она.

— Простите. Я вас разбудила.

— Я и не спала. Я в три всегда встаю. Возраст. Сиди.

Больше она ничего не сказала. Затушила сигарету, слезла с подоконника, пошаркала к плите. Зажгла конфорку, поставила чайник. Достала с полки две чашки, не парадные, а простые, белые, с отбитыми краями. Насыпала заварки, залила кипятком. Накрыла блюдцем. Достала из шкафчика банку, отвинтила крышку, и по кухне поплыл запах малинового варенья.

Алиса сидела, обхватив плечи. Валентина Игоревна поставила перед ней чашку. Положила в неё ложку варенья. Размешала. Подвинула. Села напротив и стала смотреть в своё окно, не на Алису, а мимо, на тополь.

Тишина. Только тикали часы.

Алиса взяла чашку двумя руками. Тепло потекло по пальцам. Она поднесла чашку к губам, и тут, от запаха малины, от простого, невыносимого запаха, у неё задрожал подбородок. Она поставила чашку обратно, закрыла рот ладонью. Но звук всё равно вырвался.

Она плакала, не уходя, не извиняясь. Валентина Игоревна не шелохнулась. Не сказала «тише», не сказала «что ты». Только когда Алиса согнулась пополам, уткнувшись лбом в клеёнку, хозяйка протянула руку через стол и положила ей на спину сухую ладонь. Просто положила. Тёплую, тяжёлую, пахнущую табаком и мылом. И держала.

Потом Алиса, всхлипывая, услышала сквозь собственные рыдания тихое:

— У меня сын был. Сашка. В тысяча девятьсот девяносто четвёртом. В девятнадцать лет. Ну, потом. Ты пей чай.

И больше ни слова. Ни разу после этого она не вернулась к этой фразе. Алиса пила чай. Он был сладкий, крепкий, горячий, и от него потихоньку согрелись руки.

Когда чашка опустела, Валентина Игоревна встала, подтолкнула её к двери.

— Иди спать. Утром овсянку съешь. Не смей не есть.

— Валентина Игоревна...

— Иди, говорю.

Алиса дошла до комнаты. На пороге обернулась. Хозяйка стояла у плиты, спиной, маленькая, сутулая, в старой шали, и мыла две чашки под краном.

Телефон лежал на столе. В нём было два новых сообщения от Киры и один пропущенный звонок. Она не стала смотреть. Легла и заснула. Без снов.

Глава 39. Тишина

Доска лежала на столе четвёртую неделю, и лица на ней по-прежнему не было.

Ольга Дмитриевна принесла её в конце февраля, в понедельник, и положила перед Алисой без объяснений, как клала всё остальное. Сорок на тридцать сантиметров, липа, расколотая вдоль и когда-то стянутая двумя шпонками на обороте. Левкас пошёл сеточкой, местами вздулся и осыпался. Поверх всего лежал олифа-лак, потемневший до цвета крепкого чая, а на нём ещё копоть, ещё свечной нагар за три с лишним века. Икона была из тех, что висели в чьём-то доме над печкой, и на неё годами дышали дымом и кухонным паром. Угадывались только вытянутый овал, полоса плеча и белёсое пятно у верхнего края, там, где, наверное, была надпись.

— Семнадцатый век, — сказала Ольга Дмитриевна. — Может быть, конец. Из деревни под Угличем, мне привезли в прошлом году. Богородица, скорее всего, но я не уверена. Тут не всё ясно. Вы начнёте с пробных окошек. Три, не больше, в углах, там, где слой тоньше. Потом покажете мне.

— Я могу снимать только после вашего разрешения?

— Вы можете снимать то, что я разрешила. Окошки я разрешила. Остальное потом.

Алиса кивнула. У Ольги Дмитриевны не было привычки объяснять дважды, и Алиса уже знала, что переспрашивать не нужно: нужно сидеть и смотреть, пока доска сама не скажет, где с ней можно.

Она смотрела весь первый день. Просто смотрела под лупой, потом под боковым светом, потом при ультрафиолете, когда Ольга Дмитриевна завесила окна и выключила лампу. В синем мраке старый лак вспыхнул зеленоватым, мутным, как тина. Под ним что-то темнело. Контуры не складывались ни во что, но Алиса вдруг поняла одну вещь: края лика были написаны не резко, а мягко, с вязким переходом. Рука, которая это писала, не торопилась. Двести лет назад, триста пятьдесят лет назад: рука работала так же, как работает сейчас её собственная, с лупой и ватной палочкой. Какая-то женщина или мужчина, нищий, возможно, неграмотный, сидел при свече и растирал охру на желтке.

И тогда она впервые за много недель подумала не о себе.

* * *

Мартовские дни вытянулись. Утром теперь было светло уже в семь, и в электричке она ехала не в темноте, а в сером прозрачном свете, в котором поля лежали рябые, чёрно-белые, как плохая гравюра. Сад вдоль дороги стоял голый, но на ветках что-то менялось: кора потемнела от влаги, на концах побегов набухли бурые узелки. Агафья ждала у калитки без термоса: говорила, что хватит уже, весна, чего это греть.

Алиса стала ходить по монастырскому двору иначе. Раньше она шла, опустив голову, считая плиты. Теперь иногда поднимала глаза. Белая колокольня с зелёной главкой, на которой сидели голуби. Колодец с деревянным срубом, почерневшим от времени, и жестяным ковшом на цепи. Поленница под навесом, сложенная так ровно, будто кто-то выстраивал её линейкой. Огромная чёрная собака по кличке Варнава спала на ступенях трапезной, вытянув лапы, и просыпалась только тогда, когда проходил отец Николай.

Старика она видела почти каждый день, но говорила с ним всего два раза. Первый раз он остановился у мастерской, посмотрел на неё из-под бровей и спросил:

— Ложка у вас в кармане, откуда?

Она не сразу поняла. Рука сама нашла в кармане фартука бабушкину медную ложечку, которую она по какой-то нелепой привычке носила с собой повсюду и в мастерской держала рядом с лупой, как амулет.

— От бабушки. Ею чай размешивали.

— Хорошая вещь. С такой не пропадёшь. — И пошёл дальше.

Второй раз он принёс ей из трапезной яблоко. Одно, мятое, зимнее, из погреба, с коричневым пятнышком на боку. Протянул и сказал: «Ешьте, пока кислое. Потом сладким не будет». Яблоко было кислое и твёрдое, от него свело зубы. Алиса съела его всё, с сердцевиной, и подумала, что не ела яблок со дня, когда вернулась из роддома. Не потому, что нельзя. Просто забыла, что они бывают.

* * *

Служба за стеной шла дважды в день. Утром, в семь, когда Алиса была ещё в электричке, и вечером, в пять, когда она уже собирала инструменты. Но по субботам и в праздники службы бывали длинные, и тогда казалось, что стена мастерской вся, от пола до свода, вибрирует тихим гулом, как корпус большого инструмента.

Она не молилась. Ольга Дмитриевна ни разу не спросила, верит ли она, и Алиса была благодарна ей за это больше, чем за любое слово. Она не знала, что у неё теперь за вера. Раньше она ходила в церковь Святого Николая в Приморске, по воскресеньям, с бабушкой. Стояла в платочке, дышала воском и тёплым ладаном. После августа не заходила. Она не сердилась на Бога. Она просто не знала, о чём теперь говорить с тем, кто был всё это время рядом и ничего не сделал.

Но слушать она могла.

В один из последних дней марта, в субботу, она осталась в мастерской дольше обычного. Ольга Дмитриевна ушла в трапезную, Агафья с утра убирала в храме, и Алиса была одна. Печка горела ровно, тихо потрескивала. За стеной шла вечерняя служба: всенощная накануне какого-то праздника, длинная, с чтением. Мужские голоса вели одну ноту, потом поднимали её чуть выше, потом отпускали. Иногда вступал высокий женский, певчей из мирянок, тоненький, ломкий, и тогда казалось, что по тёмной воде кто-то ведёт тонкую светлую нитку.

Алиса сняла окошко. Третье, в левом нижнем углу, последнее из разрешённых. Взяла тампон и повела им так, как её научили: по кругу, по волосу, без нажима. Копоть сходила. Под ней открылась тёмная зелень, густая, почти чёрная, с серебристым отливом. Потом проступила тонкая складка, и ещё одна. Одежда. Платок, края которого были обведены золотой лентой. Края ленты едва мерцали, и в этом мерцании она увидела вдруг, что золото было положено не плоским слоем, а штрихами, мельчайшими, как волоски. Каждый штрих отдельно. Для чего? Чтобы свет бродил и менялся при свече.

За стеной запели что-то широкое. Слов она не разбирала, но мелодия поднималась и падала, как дыхание спящего человека, и Алиса поймала себя на том, что её дыхание подстроилось под неё: вдох на подъёме, выдох на спаде.

Она не заметила, как это случилось.

Тампон скользил, вода в стакане мутнела, а внутри неё, там, где несколько месяцев стоял тугой, горячий ком, вдруг стало пусто. Не больно. Не тепло. Просто не было ничего, что давит. Секунд тридцать, может быть, минуту. Она перестала дышать от изумления и замерла с поднятой рукой, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть. Сидела так. Голоса пели. Печка щёлкнула полешком. Из узкого окна лился серый свет, и в нём плавали пылинки.

Минута без боли. Она не знала, что с ней делать. Не было ни радости, ни облегчения, только странная тишина, прозрачная, как вода в колодце, и в ней, на самом дне, чётко виден каждый камушек.

Потом ком вернулся. Медленно, не набросившись, а как возвращается вода в пересохшее русло. Но Алиса запомнила эту минуту. Положила её, как кладут в карман гладкий камень с берега: на потом.

* * *

— А кольцо у вас красивое, — сказала Агафья.

Был вторник, перерыв, и они сидели на лавке у стены мастерской, на солнышке, которое вышло впервые за неделю. Агафья принесла из трапезной два куска чёрного хлеба с солью и две кружки тёплого кваса. Свою долю она уже съела, а Алисину ещё не тронула: смотрела.

— Это обручальное, да? Вы замужем?

Алиса посмотрела на свою руку. Тонкий ободок из матового золота, на внутренней стороне гравировка, которой не видно. За два месяца в монастыре никто не спросил про него. Ольга Дмитриевна видела, но промолчала. Трудники не замечали. А эта круглолицая, веснушчатая девочка, двадцати двух лет, в синей косынке, смотрела с прямым любопытством, и спросила так, как спрашивают дети: потому что хочется знать.

— Да, — сказала она. — Замужем.

— А муж где? Он приедет?

— Нет. Он в другом городе.

— А вы с ним поссорились? — Агафья мигом покраснела. — Ой, простите. Я не должна. Сестра Евлампия говорит, я лезу туда, куда не просят. Не отвечайте.

— Нет, мы не ссорились. — Алиса повертела кольцо на пальце. Оно было свободнее, чем в августе: она похудела. — Мы потеряли ребёнка.

Она не собиралась говорить. Слова вышли сами, как выходит воздух. Агафья замерла с открытым ртом. Потом тихо сказала:

— Как это — потеряли?

И Алиса вдруг подумала: всё. Вот сейчас. Это нужно сказать. Не «потеряли», не «так вышло», не «случилось», как говорили врачи и родственники, и она сама себе. Все эти мягкие слова-прокладки, в которые заворачивают то, что не вытерпеть. Она произнесла их столько раз про себя и в письмах, а вслух, чужому человеку, ни разу.

— Моя дочь умерла, — сказала она.

Голос был ровный, чужой. Двор, солнце, лавка, хлеб в руках, ворона на куче поленьев: всё осталось на месте. Но сказанное повисло в воздухе, и она услышала его в первый раз, со стороны. Моя дочь умерла.

— Она родилась мёртвой. В августе. У неё было имя. Нина.

Горло перехватило. Агафья смотрела на неё круглыми глазами, в которых уже блестело. Не жалость, не любопытство. Просто чужая девочка, которой стало больно.

— Господи, — прошептала она. — Господи, Алиса. Мне так жаль.

— Не надо.

— Нет, надо. — Агафья неловко, по-детски придвинулась и обхватила её обеими руками, прижалась щекой к плечу, косынка съехала. От неё пахло хлебом, дымом и яблоками. — Вот это надо. Не говорите «не надо». Мне вот надо. Я сто раз так ревела за ту девочку, которая умерла у нас в деревне, в прошлом году, а мне говорили: не твоё дело. А мне моё!

Алиса не плакала. Она сидела, обнятая чужой послушницей, и смотрела на ворону. Горе было такое огромное, что она не могла вместить его целиком, и оно просачивалось по капле. Потом ворона улетела. Алиса услышала, как что-то горячее потекло по щеке, потом по другой. И тогда она заплакала, сразу в голос, по-настоящему, как не плакала ни в поезде, ни на кухне у Валентины Игоревны. Рыдала, уткнувшись в плечо девочки, которую знала два месяца, и говорила:

— Я промолчала. Я заметила, что она реже толкается, и промолчала. Я не разбудила его, три часа ждала, понимаете, три часа. А потом было поздно.

— Нет, — сказала Агафья. — Нет, нет, нет. Вы не виноваты.

— Вы не знаете.

— Не знаю. Но не виноваты. Так не бывает, чтобы мать была виновата в том, что ребёнок умер. Мама мне говорила: мать не виновата, никогда. Мать виновата только, если уходит. А вы же не ушли. Вы же тут. Вы же всё помните.

Голос её дрожал. Она сама плакала, шмыгала носом, вытирала рукавом лицо. Алиса сидела и слушала это нескладное, детское «не виновата», и оно не лечило, нет. Но на секунду она позволила себе услышать его.

Они сидели так долго. Кислый хлеб остыл в руках. Колокол на звоннице пробил, отзвонил половину часа. Агафья вдруг выпрямилась, торопливо вытерла лицо и сказала шёпотом:

— Ой. Отец Николай идёт.

Старик шёл от храма через двор, неторопливо, опираясь на палку. Борода его белела на чёрном подряснике. Он остановился в трёх шагах, посмотрел на двух зарёванных женщин на лавке. Долго. Из-под бровей виднелись только щёлки, и в них не было ни удивления, ни расспросов.

— Хлеб-то съешьте, — сказал он наконец. — Остынет.

И пошёл дальше. Агафья хмыкнула мокрым носом, и Алиса неожиданно для себя тоже, и они обе засмеялись, вдруг, неудержимо, до икоты, прикрывая рты ладонями. Это был смех сквозь слёзы, дурацкий, некрасивый, но живой.

* * *

В тот вечер она сидела над иконой допоздна. Ольга Дмитриевна заглянула в шесть и ничего не сказала, только положила на край стола свёрток: две тёплые лепёшки из трапезной, обёрнутые в чистую тряпицу. И ушла.

Алиса доела лепёшки. Включила лупу. Три окошка стояли перед ней, три маленьких квадрата чистоты на тёмном поле: охра с золотом, зелень с серебром, и ещё одно, в правом верхнем углу, которое она сделала утром. Там проступил кусочек красного, тёмно-вишнёвого, цвета спелой вишни. Фон? Одежда? Она не знала.

Она взяла скальпель. Нет, нельзя, разрешено было только три окошка. Положила обратно.

Просто сидела и смотрела. Лик пока скрывался под лаком, густой, тёмный, но теперь в нём что-то угадывалось: слабое движение, поворот, наклон головы. Богородица, наверное, склонённая к Младенцу. Или просто женщина, с низко опущенным взглядом.

Она поднесла руку и осторожно, самым кончиком пальца, не касаясь, провела над тем местом, где должна быть щека.

— Я здесь, — сказала она шёпотом. Сама не знала, кому. Иконе. Той, на ней. Той, что осталась в чужой земле под клёном. — Я здесь.

За стеной уже отпели. Тишина стояла полная, густая, и только печка тихо остывала, пощёлкивая угольками. Алиса сидела и слушала эту тишину. Это была не та тишина, от которой хочется кричать, как в пустой детской в Приморске. Это была другая: большая, терпеливая, в которой можно было быть.

Она заплакала снова, тихо, без рывков, как плачет усталый человек, которому больше не нужно держаться. Слёзы капали на фартук, на колени, на тёмную кожу, пропитанную растворителями и годами работы. Она не вытирала их. Пускай.

А потом встала, укрыла икону чистой тканью, как учила Ольга Дмитриевна, погасила лупу и пошла к выходу. На пороге мастерской она остановилась. Над садом висел узкий месяц. В воздухе пахло оттаявшей землёй. Прямо на её глазах, в бледно-зелёном небе, зажглась первая звезда.

Она не загадала желания. Просто посмотрела.

Глава 40. Первый звонок

В середине апреля сообщения от Киры вдруг прекратились.

Алиса заметила это не сразу. Сначала просто не пришло утреннее: в девять, как всегда, она проверила телефон на платформе, ожидая электричку, и экран был пуст. Подумала: заспала. Вечером тоже тихо. На следующий день ничего. Она вертела телефон в руках, открывала переписку и закрывала, как будто в ней могло что-то появиться само. Последнее сообщение было от понедельника, короткое, без смайлов и без «целую в нос»: «Алиска, не ругайся. Всё хорошо. Расскажу потом».

Это «расскажу потом» ей не понравилось. Кира не умела рассказывать потом. Кира выпаливала всё сразу, вместе с опечатками, со слезами и мандаринами.

В среду она сидела над иконой и поймала себя на том, что в третий раз за час проверяет телефон. Ольга Дмитриевна оторвалась от лупы.

— Если вам надо позвонить, звоните. Я не запрещаю.

— Мне не надо.

— Тогда уберите его с глаз. Он вас отвлекает.

Алиса убрала телефон в карман фартука. Сделала ещё одно движение тампоном, и ещё. Работа не шла. Под рукой у неё был самый сложный участок: край лика, там, где лак срастался с красочным слоем, и пальцы вдруг стали чужими. Она отложила палочку.

— Ольга Дмитриевна. Я выйду на десять минут?

— Идите.

Во дворе цвели нарциссы. Вдоль стены трапезной, в мокрой чёрной земле, которую Агафья ещё на прошлой неделе вскопала без чьего-либо разрешения. Жёлтые, наглые, на тонких ножках, они качались от ветра и смотрели в небо. Алиса постояла над ними. Достала телефон. Набрала сообщение: «Ты в порядке?» Отправила.

Прошло пять минут. Десять. Ответа не было, а сообщение так и осталось серым, не прочитанным.

* * *

Домой она ехала с тяжёлой головой. Электричка гремела на стыках, в вагоне сидели дачники с рассадой в ящиках, пахло землёй и мокрыми картонными коробками. Напротив дремал мужчина с кошёлкой, из которой торчали зелёные стрелки лука. Алиса прижалась виском к стеклу. За окном плыли дачные посёлки, голые берёзы, лужи с облаками на дне. В каждой луже по облаку, и в каждом по маленькому солнцу.

Она думала о Кире. Не о том, что сказать, а о ней самой: о веснушчатой, суматошной, смешливой Кире, которая в школьные годы повязывала на руку красную нитку «на удачу» и верила в приметы больше, чем в алгебру. О Кире на пирсе в июне, в белом платье с венком, с гирляндой над головой. О Кире, которая вдвоём с ней сидела ночами на кухне бабушкиной квартиры и красила волосы в рыжий, пока они обе не отравились аммиаком. О Кире на похоронах, которая несла сумку с лекарствами и не отходила ни на шаг. О Кире, которая писала ей каждый день два с лишним месяца, не получая ничего в ответ, и не обижалась.

И в этой Кире сейчас было семь с лишним месяцев. Нет, почти восемь.

Холодок прошёл по спине.

На станции она вышла, не дождавшись остановки у дверей, и, спускаясь с платформы, уже набрала номер. Гудок. Второй. Третий.

Ей ответил мужчина.

— Алло. Алиса?

Голос Стаса. Усталый, севший, без обычной его весёлой хрипотцы.

— Стас. Что с Кирой?

— Алис. — Он выдохнул. — Слушай. Она не хотела, чтобы я говорил. Она сама хотела. Но ей нельзя вставать и нельзя нервничать, а она вчера целый вечер просидела с телефоном в руках и не решалась. Всё в порядке. Малышка в порядке. Просто она в больнице, с воскресенья. На сохранении. Давление поднялось, и врач сказал: лежать. Две недели минимум, а там посмотрим.