7 шагов до рассвета: Пепел и рассвет (книга 2)

Анна Ветрова

7 шагов до рассвета: Пепел и рассвет (книга 2)

ЧАСТЬ

VIII

. «МОСКВА»

Глава 36. Курский вокзал

Москва началась с запаха: мокрый металл, горелое масло, сладкая выпечка из вокзального ларька и что-то ещё, чему Алиса не нашла названия, чужое, большое, как дыхание огромного животного. Она вышла из вагона последней. Проводница в ушанке на прощание кивнула ей, как старой знакомой, и поправила подножку, чтобы не поскользнулась.

Серое небо лежало на крышах низко, будто его не доклеили. Падал не снег, а какая-то крупа пополам с водой, она не белела на асфальте, а сразу превращалась в бурую кашу. Перрон гудел. Люди шли быстро, мимо, толкая друг друга чемоданами, и никто не смотрел на неё. В Приморске её знали в лицо даже продавщицы в хлебном. Здесь она была просто девушка с сумкой на плече, которая мешала идти.

Алиса остановилась под табло и почувствовала, как внутри поднимается холодная, пустая лёгкость. Никто не знает, кто я. Никто не знает, что у меня было. Можно стоять здесь хоть час и ни перед кем не держать лицо.

Лёгкость продержалась минуты три. Потом толпа вынесла её к турникетам, и в голове всё смешалось: стрелки, цвета линий, голос из динамика, который называл станции так быстро, что слова склеивались. Она стояла перед схемой метро, как перед иконой на незнакомом языке, и водила пальцем по разноцветным нитям. Ей нужна была конечная станция на востоке Москвы, где в объявлении на сайте значилась комната. Позвонила она по этому объявлению ещё из такси по дороге на вокзал, в Приморске, и женский голос, прокуренный и скрипучий, сказал: «Приезжайте, смотрите, если не побрезгуете».

— Девушка, вы стоите, — сказал кто-то за спиной.

Она отшатнулась. Мужчина в куртке обошёл её, не глядя.

В вагоне её прижало к поручню. Кто-то дышал ей в затылок луком и кофе. Молодая женщина с коляской, закутанная в одеяло по уши, втиснулась у дверей, и Алиса отвела глаза. Потом заставила себя посмотреть. В коляске спал ребёнок в вязаной шапке с ушами. Из-под шапки торчал нос-кнопка и ресницы, длинные, влажные от тепла. Алиса смотрела на ресницы, пока не закончилась станция. Не заплакала. Только зубы стиснула так, что в висках отозвалось.

Станцию она проехала. Пришлось возвращаться, пересаживаться, снова искать выход. Когда она наконец вынырнула из подземного перехода на улицу, был уже одиннадцатый час, и мокрая крупа превратилась в настоящий дождь, мелкий, злой, с ветром.

* * *

Дом стоял в глубине двора, за гаражами: пятиэтажка серого кирпича, с ржавыми козырьками над подъездами и с рядом сухих кустов у стены. Во дворе тополь, огромный, чёрный, с гнездом вороны в развилке. Алиса нашла нужный подъезд по номеру, заглянула в домофонную табличку, не поняла ничего и просто нажала на кнопку квартиры.

— Кто?

— Я по объявлению. Алиса.

— Четвёртый этаж, лифт не работает. Дверь дерматиновая, звонить два раза.

Лестница пахла кошками, борщом и сыростью. На третьем пролёте стоял велосипед, привязанный проволокой к батарее. Лампочка на площадке горела вполнакала. Алиса поднималась, считая ступеньки, как привыкла, и сбилась на шестидесятой.

Дверь действительно была дерматиновая, чёрная, с рваным углом, из которого торчала вата. Она позвонила два раза. Услышала шарканье тапок, лязг цепочки, и дверь отворилась.

Женщина, стоявшая на пороге, была невысокой и плотной, лет семидесяти, в вязаной жилетке поверх байкового халата. Волосы выкрашены в медно-рыжий цвет и коротко острижены, виски седые. Лицо в сетке морщин, нос крупный, глаза светлые, цепкие, чуть навыкате. В углу рта дымилась сигарета «Ява». Она оглядела Алису от мокрого пучка до промокших ботинок, задержалась на сумке и, кажется, на пальто, и выдохнула дым в сторону.

— Не врёшь, что одна?

— Одна.

— Не пьёшь? Не гуляешь? Мужиков не водишь?

— Нет.

— Это плохо, — сказала женщина. — Молодая, красивая. Ну да ладно. Валентина Игоревна. Ты проходи, что в дверях стоишь, тепло уходит. Ботинки на тряпку.

В коридоре было тесно: вешалка с десятком пальто, шкаф, на котором стояли банки с огурцами, тумбочка с телефоном на витом шнуре. Длинный, как тоннель, он тянулся вглубь квартиры, вдоль него шли двери, и под потолком горела та самая тусклая лампочка. У окна в конце на подоконнике стояла герань в консервной банке, красная, наглая, единственное живое пятно во всей этой серости. Пахло луком, табаком и чем-то ещё, очень домашним, пирогами, кажется.

— Здесь я, — Валентина Игоревна ткнула сигаретой в первую дверь. — Тут Витька, студент, он ночью воет по скайпу на английском, не пугайся, он не буйный. Тут бывшие жильцы, комнату сдают, сейчас пустая, а тут вот.

Она отперла последнюю дверь, у самой кухни, и толкнула её плечом.

Комната была маленькая, метров одиннадцать. Окно во двор, на тополь и крыши гаражей; на подоконнике несколько мёртвых мух. Узкая кровать с продавленным матрасом, застеленная выцветшим покрывалом с павлинами. Шкаф с дверцей, которая не закрывалась. Стол у окна, исцарапанный, с ожогом от утюга. Стул. Над столом полка, на ней кто-то оставил книжку без обложки и пустую чашку с отбитой ручкой. Обои светло-зелёные, в мелких цветочках, на стыках отклеились и висели язычками. Пахло пылью и немного нафталином.

— Восемь тысяч в месяц, — сказала Валентина Игоревна. — Свет, вода отдельно, по счётчику. Душ в конце коридора, вода с желтизной, ты не бойся, это ржавчина, не заразная. Кухня общая. Мою посуду сразу, по графику не хожу, у меня глаза не мои. Если шум, я не терплю. Если с мужиками, не терплю втройне. Если куришь, на кухне, в форточку.

— Не курю.

— Ну хоть что-то. Берёшь?

Алиса стояла на пороге, глядя на мух.

— Беру, — сказала она.

— Не на неделю?

Она вздрогнула. Второй человек за двое суток спрашивал это.

— Нет. Надолго.

— Хорошо, — хозяйка кивнула и затушила сигарету о ладонь, потому что пепельницы не было. — Ну вот, что ж ты бледная такая, как стена. Ты когда ела?

— Я булку ела. В поезде.

— Булка. — Валентина Игоревна поджала губы. — Булка не еда. Сиди тут, я через пять минут.

Она ушла, оставив запах «Явы» и скрип половиц. Алиса вошла в комнату, поставила сумку на стул и села на кровать. Матрас жалобно вздохнул. Она закрыла глаза. За стеной включили воду, потом что-то зазвенело на кухне, потом чей-то голос, мужской, молодой, запел вполголоса по-английски и сбился.

Алиса сидела с закрытыми глазами. Раскрыла ладонь, где лежала бабушкина ложечка. Подержала. Положила на стол, на ожог от утюга. Медная, тёплая в руке, она стояла посреди чужого стола, как знак: здесь кто-то живёт.

* * *

Валентина Игоревна вернулась с тарелкой. Картошка с лопнувшей кожей, два солёных огурца, кусок чёрного хлеба и половинка котлеты, оставшаяся с вечера.

— Ешь, — сказала она. — Деньги потом. Заселю и записку напишу, а ты на кухне ничего не бери, только то, что в твоём углу на полке. Холодильник общий, на нижней полке твоя.

— Спасибо.

— Не за что. Мне комната пустая в убыток. — Она села на стул, отодвинув сумку, и достала из кармана жилетки новую сигарету. — А тебя что, выгнали?

— Нет. Сама уехала.

— От мужа?

Алиса посмотрела на руку. Кольцо на пальце тускло блеснуло.

— Не знаю, — сказала она честно.

— Хм, — произнесла Валентина Игоревна. — Вот это правильный ответ. Те, кто знают, они потом все приходят и плачут на кухне. А кто не знает, те сидят тихо. Ты сиди тихо. Я не лезу. У меня правило: пока человек сам не заговорит, я рта не раскрываю. Рот раскрывать — последнее дело.

Она вышла, но тут же вернулась с пледом, колючим, пёстрым, пахнущим нафталином, и бросила на кровать.

— Батарея у тебя слабая. Ночью мёрзнуть будешь.

Хлопнула дверью. Алиса осталась одна. Она съела картошку. Съела огурцы. Съела хлеб. Котлету положила на край тарелки и долго на неё смотрела, потом тоже съела. Каждый кусок опускался в желудок как камень, но она ела, потому что где-то в Приморске лежал на столе листок с приписанной внизу строчкой, и там было написано: «Ешь по утрам».

Ей вдруг стало ясно, что она написала это не только ему.

* * *

К вечеру она разобрала сумку. Свитера положила в шкаф, дверца всё равно не закрылась, пришлось подпереть стулом. Футляр с кистями и скальпелями поставила на стол, слева, как стоял в мастерской. Пинетки спрятала в наволочку. Паспорт под подушку. Потом протёрла подоконник тряпкой, которую нашла на кухне, смахнула мух, открыла форточку на минуту, чтобы выветрился нафталин, и закрыла: пошёл такой холод, что пальцы свело.

За окном стемнело рано. Тополь во дворе превратился в чёрный силуэт, гаражи в ряд низких коробок; кое-где светились окна соседних домов, жёлтые, с занавесками, с чужими кухнями, с чужими людьми, которые чистили картошку и ругались из-за пульта. Она смотрела на эти окна и думала: у каждого здесь своё. Своя комната с жёлтым светом. Кто-то внутри кого-то ждёт.

Телефон в кармане завибрировал в половине девятого.

Она вынула его. Экран осветил комнату синеватым. «Максим». Фотография, которую она сама поставила в прошлом году: он у окна, с кружкой, растрёпанный, прищурившийся от солнца. «Максим».

Звонок шёл. Она держала телефон на ладони, как раскалённую вещь. Рядом лежала ложечка. На экране стояло: «Максим, 1 пропущенный. 2». Нет, не пропущенный. Идёт. Вибрация била в ладонь.

Он проснулся. Нашёл письмо. Утро давно прошло, он ждал полдня, значит, ждал, пока Кира или Стас что-нибудь... Нет. Алиса сидела и считала: часов десять он знает. Десять часов он читает письмо, и вот теперь звонит. Голос будет сорванный. Он будет говорить: «Алиса». Она его слышала уже сейчас, не включая.

Звонок оборвался. Экран потух. В комнате стало темнее, чем прежде.

И тут же, через секунду, снова зажёгся. «Максим». Снова. Она накрыла телефон подушкой. Вибрация гудела сквозь пух, как шмель в банке.

«Если ты приедешь, я вернусь с тобой».

Она знала, что напишет в сообщении, если он оставит. Знала, что не ответит. Но не отвечать тоже было нельзя, и она смотрела на подушку и повторяла про себя: не бери, не бери. Не бери.

Звонок стих. Она выждала минуту, достала телефон. Один пропущенный. Нет, четыре. И ни одного сообщения. Он не писал. Он только звонил.

Алиса вытянулась на кровати, не раздеваясь, накрылась пёстрым пледом, подтянула колени. Закрыла лицо подушкой, и вот тогда только позволила себе. Плакала в наволочку, чтобы не слышал студент за стеной, не слышала хозяйка. Плакала зло, с кусающей болью в горле, до икоты. От мысли, что можно было сейчас взять телефон и сказать: «Максим, приезжай». Он приехал бы. Сел бы на поезд, пришёл бы в этот двор, к тополю.

Нельзя. Если приедет, всё начнётся заново.

За стеной студент по-английски разговаривал с кем-то далёким. Слов она не разбирала, только тон: тёплый, терпеливый, с паузами. На кухне чиркнула спичка, потом щёлкнул чайник. Тихо тикали где-то часы. Дом жил своей жизнью, равнодушно и чуть-чуть уютно.

Часа в два ночи она заснула, не заметив. Во сне она шла по белому коридору, и лампы над головой гудели.

Глава 37. Ольга Дмитриевна

— Руки покажите.

Вот и всё приветствие. Алиса, мокрая от утреннего снега, который лепил в лицо всю дорогу от станции, стояла на пороге низкого помещения и не успела даже сказать «здравствуйте». Женщина за большим столом не подняла головы. Она сидела в круге света, под жёлтой лампой на гибком кронштейне, и разглядывала через лупу что-то на доске.

Алиса вытянула обе руки.

Только тогда женщина обернулась. Ей было лет шестьдесят. Высокая, сухая, с длинной седой косой, перекинутой на грудь через плечо, как у девочки. Лицо вытянутое, строгое, с тонкими губами, с коричневой родинкой над бровью. Глаза светлые, почти бесцветные, как талая вода. Поверх шерстяной кофты старый кожаный фартук, весь в пятнах: бурых, голубых, ржавых. И руки. Алиса сразу посмотрела на них: узловатые, покрасневшие, с жёлтыми от реактивов подушечками, ногти острижены под корень. Руки человека, который всю жизнь делал одно дело.

Ольга Дмитриевна встала, подошла, взяла Алису за кисти и перевернула их ладонями вверх. Пальцы у неё были шершавые и неожиданно тёплые. Она провела большим пальцем по подушечкам, по сгибам, по шраму на указательном, оставленному скальпелем два года назад. Постучала ногтем по ногтю. Подняла ладонь к лампе и посмотрела на свет.

— Дрожат, — сказала она.

— Это от холода. Я шла от станции.

— От холода дрожат по-другому. — Она отпустила руки. — Ну, ладно. Посмотрим. Пальто повесьте туда. Фартук возьмите в углу, чистый, сорок восьмой, он велик, затяните. Волосы под платок, всё, что выбивается, будет в левкасе. Платок на гвозде. Пойдёмте.

В мастерской стоял сумрак и удивительная теплота. Низкий свод из белёного кирпича, в нём тёмные подпалины от старых печей. В углу побеленная печка с железной заслонкой, оттуда шёл жар и запах нагретого дерева. Вдоль стен на деревянных стеллажах стояли иконы, десятки, ряд за рядом: тёмные, треснувшие, закопчённые, у некоторых лики вовсе пропали под чёрным слоем, и от этого казалось, что в комнате молча сидят слепые. Одна икона, огромная, в человеческий рост, стояла лицом к стене, как наказанная. Пахло олифой, льняным маслом, яичным желтком, горячим воском и ещё лампадным маслом, едва слышно, сладковато. И холодом от каменного пола.

Окна узкие, высоко под сводом, с решётками. В одном светил сквозь пыльное стекло серый февральский день.

— Не глазейте, — сказала Ольга Дмитриевна. — Сюда.

Она поставила перед Алисой маленькую доску, ладонью, размером с книжку. Потемневшую, закопчённую, с трещинами в левкасе, с чьим-то лицом, которого не было видно: только тёмное пятно с белёсым ободком.

— Расчистка. Вот скальпель, вот тампон, вот растворитель, вот смесь, которой работать. Это вам тест. Квадрат вот здесь, два на два сантиметра. Я посмотрю, как вы работаете, и тогда решу, берём вас или вы уедете сегодня же вечерней электричкой. Времени у вас час. Вопросы?

— Какой слой под копотью?

— Узнаете.

— Что нельзя трогать?

Ольга Дмитриевна впервые посмотрела на неё внимательно.

— Это правильный вопрос, — сказала она. — Сначала искать то, что нельзя трогать. Нельзя трогать красочный слой. Нельзя трогать то, что вы не видите. Всё остальное можно. Начинайте.

Она ушла к своему столу, повернулась спиной. Алиса села. Придвинула лупу. Взяла скальпель, и пальцы действительно дрожали, мелко, предательски. Она положила руку ладонью на стол, прижала. Дрожь ушла только после глубокого вдоха.

Работа. Вот оно, единственное, что у неё осталось. Тампон на палочке, смоченный в растворе, медленно, круговыми движениями, без нажима. Слой копоти поддавался неохотно. Она сняла один микрон, ещё один. Под чёрным проступил коричневый, потом золотистая охра. Потом тонкая, как волос, тёмная линия: контур. Она вела тампон по линии, не заходя за край, и мир сузился до квадрата в два сантиметра, до стёртой копоти на ватке и запаха растворителя, от которого слегка кружилась голова.

Прошёл час. Или десять минут. Она не заметила. Где-то за стеной загудел колокол, один раз, длинно. Потом тише, второй. Алиса, не поднимая головы, продолжала. Колокол смолк, и тогда она услышала другое: голоса. Мужские, низкие, ровные, сливавшиеся друг с другом, как три или четыре струи одного ручья. Они пели что-то размеренное, на непонятном и в то же время смутно знакомом языке. Звук шёл сквозь толстую стену приглушённо, будто из-под воды.

— Служба, — сказала Ольга Дмитриевна, не оборачиваясь. — Вечерня. Не отвлекайтесь, к ней привыкают.

Алиса вернулась к ватке. Она работала, а голоса поднимались и опадали за стеной. Странное дело: они не мешали. Наоборот. Они как будто держали её руку.

— Время, — сказала Ольга Дмитриевна.

Алиса подняла голову. Шея затекла, в глазах плыли пятна. Она отодвинулась от лупы. Квадрат два на два сантиметра был расчищен. Под копотью открылся небольшой клочок: золотой фон, тёмно-вишнёвая складка плаща, и кончик чьего-то пальца, тонкого, нарисованного с нежностью.

Ольга Дмитриевна встала у неё за плечом. Наклонилась, посмотрела через лупу. Долго. Алиса слышала её дыхание, ровное, с лёгким свистом.

— Край, — сказала она. — Вы тут, у самой линии, отступили на волос. Оставили копоть. Почему?

— Не видела, где кончается лак и где начинается краска. Побоялась снять лишнее.

— Правильно побоялись. — Ольга Дмитриевна выпрямилась. — Другая бы сняла и не заметила. Хорошо, что побоялись. Руки у вас приличные. Дрожь пройдёт, она у всех проходит, если не пить и спать по ночам. Вы спите?

— Нет.

— Спите. Это не просьба, это условие работы. Завтра к девяти. Если опоздаете, дверь будет закрыта, и вы подождёте на улице. Опоздаете второй раз, не придёте третий. Кормят в трапезной в час, ходить туда будете со всеми. В храм не обязаны. Платить буду тринадцать тысяч, это ученическое. Через три месяца поговорим.

Алиса моргнула.

— То есть вы меня берёте?

— Я же сказала: завтра к девяти.

Всё. Ольга Дмитриевна вернулась к своему столу и снова склонилась над лупой. Для неё разговор был окончен. Алиса сидела с мокрыми глазами и не знала, что делать, и тогда поняла, что слёзы потекли сами, тихо, от растворителя, наверное. Она смахнула их тыльной стороной ладони.

От растворителя, наверное. Хорошо, что есть на что сослаться.

* * *

В трапезной она оказалась в час, как велели. Длинный каменный зал, столы под клеёнкой, лавки. Пахло щами, кислой капустой и тёплым хлебом. Над дверью в рамке висел старый образ в серебряном окладе. Людей было человек сорок: монахи в чёрных подрясниках, несколько женщин в платках, трудники в телогрейках. Ели молча, ложки стучали о миски. Читал что-то вслух мальчик лет пятнадцати, тонким, срывающимся голосом, и никто его не слушал, но и не перебивал.

Алиса села с краю. Рядом, на скамью, вынырнула девушка в синей косынке и серой юбке до пят. Лет двадцати двух. Круглое курносое лицо, россыпь веснушек, как у Киры, но не бледных, а загорелых, потому что лето ещё жило на ней. Огромные карие глаза с любопытством разглядывали Алису без всякого стеснения.

— Вы новая, — прошептала она. — Из мастерской. Я Агафья. Послушница. А вы откуда? Вы красивая. Только очень худая. Вы щей берите, они у нас хорошие, сестра Евлампия варит, она в молодости в ресторане работала. Хлеба берите, не стесняйтесь, там две корзины.

— Я не...

— Берите, берите!

Алиса взяла. Щи были густые, горячие, с кислинкой. Она не поняла, как съела миску, потом вторую половину. Горячее наполнило желудок, и на секунду стало так спокойно, что пришлось прислониться к стене.

— Агафья, — послышался негромкий окрик от другого стола, — не мешай человеку обедать.

— Я не мешаю! Я помогаю!

Высокий старик в чёрном подряснике, сидевший во главе зала, повернул голову, и Алиса увидела его мельком: белая борода, лопатой, почти до пояса; лоб в глубоких складках; глаза из-под густых бровей, почти не открытые, две узкие щёлки, в которых, однако, блеснуло что-то живое, и в этом блеске будто мелькнула улыбка. Он кивнул Алисе, коротко, будто знакомой, и вернулся к хлебу.

— Это отец Николай, — шепнула Агафья. — Ему восемьдесят лет, а он каждый день в пять встаёт. Вы с ним поговорите, он добрый. Строгий, но добрый. Ольга Дмитриевна его побаивается.

— Я не побаиваюсь, — донеслось с другого конца стола, и Алиса поняла, что Ольга Дмитриевна слышала всё. Агафья пискнула и уткнулась в миску.

* * *

Обратно она ехала в сумерках. От монастырских ворот до станции пятнадцать минут по грунтовой дороге вдоль яблоневого сада: деревья стояли голые, чёрные, в мокром снегу, ветки перекрещивались над головой, как рёбра. Где-то в них шумели вороны. Электричка опаздывала, и Алиса стояла на платформе под ветром, в расстёгнутом пальто, потому что вспотела от печки и теперь ей было всё равно.

В вагоне она села у окна. Закрыла глаза. И впервые за двое суток подумала: я работала. Четыре часа я не думала. Только четыре. Но не думала.

От вокзала до метро она шла ногами, которые не слушались. В метро заснула стоя, прижавшись лбом к поручню. На своей станции проснулась от толчка и чуть не проехала. На лестнице в подъезде попались двое: Витька, студент, худой, в очках, с рюкзаком, он вежливо подвинулся и сказал: «Добрый вечер». Алиса кивнула. Дверь она открывала долго, потому что пальцы разучились попадать в замок.

На кухне горел свет. Валентина Игоревна сидела за столом, курила в форточку и раскладывала пасьянс.

— Явилась, — сказала она, не оборачиваясь. — Щи на плите. Ешь.

— Я в монастыре ела.

— Тогда чай. И ложись. Ты с ног валишься, вижу. — Она положила карту. — Ну что, взяли?

— Взяли.

— Это хорошо. Работа — лучшее лекарство. Хуже только водка.

Алиса дошла до своей комнаты, сбросила пальто на стул. Села на кровать. Подумала: сейчас переоденусь, умоюсь, почищу зубы. Не пошевелилась. Просто повалилась на бок, и пёстрый плед сам накрыл её колени.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Она не стала смотреть. Знала: звонок был. Может быть, два.

Ей приснилось, что она снимает копоть с огромной тёмной иконы. Тампон скользит, оставляя светлую дорожку, и под ней, медленно, проступает лицо. Она ещё не видит чьё, но уже знает: нельзя смотреть. Проснулась с криком, который не вышел. Лежала в темноте и слушала, как тикают часы на кухне.

Утро было в шесть.

Глава 38. Звонки

Телефон жужжал по столу, медленно уползая к краю. Суббота, шестнадцать ноль-ноль. Алиса знала это, не глядя на часы. Суббота и шестнадцать ноль-ноль: так было уже три недели подряд.

Она сидела на кровати в чистых джинсах и свитере с подвёрнутыми рукавами, только что вернувшись из душа, где ржавая вода текла то холодная, то кипяток, и пахла железом. Волосы мокрые, завязаны в узел. Телефон полз. На экране светилось одно слово.

Она не брала. Смотрела.

Сначала это была пытка. Потом, на второй неделе, ритуал. Алиса садилась перед столом, ставила локти на колени и смотрела на экран, как смотрят на огонь. Не думая. Не сжимаясь. Просто смотрела на его имя, на фотографию с кружкой, на зелёную кнопку, которую можно нажать. Это было почти то же самое, что слушать его голос. Только честнее.

Звонок шёл тридцать секунд. Потом экран гас. Он никогда не перезванивал второй раз. Он знал, сколько ей нужно, чтобы не взять.

Телефон замер. Она ещё минуту глядела в чёрное стекло, где отражалось её лицо, неузнаваемое: острые скулы, запавшие глаза. Потом открыла сообщения. Там, под последним от Киры, висело одно от него, пришедшее в самый первый день, под утро, в шесть двадцать:

«Я прочитал. Я не приеду. Я никогда не умел не приезжать, но попробую. Ешь».

И больше ничего. Три недели. Только звонки по субботам. Он держал слово не искать, и от этого было невыносимо.

* * *

Режим сложился сам, как складывается лёд на реке. В пять сорок пять будильник, и Алиса вставала, не позволяя себе лежать лишних секунд. Холодная вода из-под крана. Кухня, где в этот час, как правило, никого. Чайник, овсянка из пакета, ложка мёда из банки, которую Валентина Игоревна поставила на её полку без слов. Ела она стоя у окна, на котором мороз рисовал по краям узоры, и смотрела, как в окнах напротив зажигается свет. Ела всё. До последней ложки. Хотя бы за это она себя не ругала.

В шесть двадцать выходила из подъезда. Двор с тополем, гаражи, фонарь на столбе. Метро, переход, вокзал, электричка, в которой всегда, всегда пахло мокрой шерстью. От станции пешком вдоль сада. К восьми пятидесяти она стояла у железной калитки, и там её ждала Агафья с термосом.

День. Расчистка, тампоны, лупа. Ольга Дмитриевна приходила и уходила, не вмешиваясь. Иногда клала на стол новую доску, иногда забирала старую. Раз сказала: «Вы быстрее стали». Раз сказала: «Вы стали грубее. Не торопитесь». Больше ни слова. Из-за стены неслись голоса, которые Алиса постепенно перестала слышать как музыку и начала слышать как воздух.

В четыре пополудни заканчивали. Дорога обратно. В семь она была дома, ужинала у Валентины Игоревны, которая теперь ставила тарелку молча, без комментариев, и в восемь падала.

Встать, работать, упасть. Это была не жизнь, а конвейер, но конвейер не оставлял щелей, куда могла бы просочиться мысль. Пока шла работа, она держалась. Пока ехала в электричке, держалась. А вот на пересадках, в толчее подземных переходов, было хуже: тело вдруг вспоминало.

* * *

Кира писала каждый день. Алиса знала время: утром в девять, когда та, видимо, открывала кофейню, и вечером в десять, когда, видимо, ложилась. Сообщения приходили длинные, прерывистые, написанные быстро, с опечатками, с кучей слов в скобках. Алиса читала их в вагоне электрички, в переходе, сидя на подоконнике на кухне. Читала дважды. Не отвечала.