7 шагов до рассвета: Пепел и рассвет (книга 1)

Соня вернулась с двумя чашками и поставила их на стол. Села на соседний табурет. Не говорила ничего. Потом протянула свой рукав: старый, в пятнах масла, с торчащей ниткой. Алиса, не думая, взяла за него, как берут за ручку двери. Они просидели так минут десять.

— Он там? — спросила Соня наконец. — Максим Андреевич. Он ведь тебя ждёт?

— Он всегда ждёт, — сказала Алиса.

— Это плохо?

— Не знаю.

— Мой отец, когда мама умерла, — Соня смотрела в свою чашку, — тоже всё время что-то делал. Чинил. У нас дома три раза поменяли кран. Я его спрашиваю, пап, зачем, а он говорит: течёт же. А не течёт. Ничего не течёт. Просто больше нечем было заняться.

Алиса подняла глаза. Соня покраснела до ушей.

— Извини. Я не умею… Я про другое.

— Ты про то самое, — сказала Алиса. — Спасибо.

Они допили чай. Алиса надела рабочий халат. Взяла кисть. Рука дрожала, и она долго не могла положить первый мазок, а потом положила, маленький, на край облачения, и посмотрела на него, как на что-то живое.

Работа не лечила. Она просто давала рукам место, куда деваться.

Глава 8. Ключ

— Грузчики придут в субботу, — сказал Максим.

Он сказал это в сторону, в тарелку, и тут же понял, что начал не с того конца. Он репетировал. Весь день в галерее, куда впервые вырвался на четыре часа, он репетировал, расхаживая по пустому залу и разговаривая с портретом дамы в сером. Начинал издалека, с погоды, с курицы в духовке, потом осторожно подводил. А вышло как вышло.

— Какие грузчики? — спросила Алиса.

Курица была удачной. Он гордился ею втайне, как мальчишка пятёркой: золотистая корка, чеснок, лимон. Алиса съела кусок, один, и отодвинула тарелку к краю стола. За окнами от пола до потолка уже второй час шёл дождь. Первый за месяц. Жара сломалась ночью, море потемнело и поползло на берег, а по стеклу текли такие толстые струи, что город за ними плыл, как в плохом сне. Она сидела боком к этому дождю и смотрела на свои руки.

— Я нашёл людей, — сказал Максим. — Аккуратных. Они всё разберут, вынесут, упакуют. Кроватку, комод, мобиль. Ты даже не увидишь. Тебя в субботу не будет, ты уедешь к Нине, или в мастерскую, а когда вернёшься…

— Что?

— Там будет просто комната.

Он сказал «просто комната» и сам услышал, как это звучит. Как «просто море». Как «просто рана».

— Ты зайдёшь, а там ничего нет, — продолжил он быстрее, как человек, который бежит по льду и боится остановиться. — Ничего, что бы тебе напоминало. Я подумал, так будет легче. Не каждый день проходить мимо двери. Я же вижу, как ты проходишь. Ты по стенке идёшь, Алиса. Как по краю.

Она подняла глаза. Очень спокойные.

— Ты открывал её?

— Что?

— Комнату. Ты в ней был?

Врать он не умел. Вернее, умел в бизнесе, с покупателями, с оценщиками, с налоговой. Дома не получалось.

— Один раз, — сказал он. — Пока ты лежала. В ту ночь, когда… Я вернулся из клиники за вещами и зашёл. Постоял. Минуту.

— Минуту.

— Ну, может, десять. Не помню.

— Ты стоял там, — сказала Алиса. Тихо, раздельно. — В её комнате. Без меня.

— Алиса.

— Дай ключ.

— Нет.

Слово вылетело у него само. Он увидел, как у неё дёрнулась скула, и торопливо добавил:

— Не сейчас. Не так. Давай обсудим. Я не хочу, чтобы ты там оказалась одна и…

— Дай мне ключ.

— Я не могу. — Он сжал ладонью край стола. — Потому что ты не выдержишь. Я не хочу смотреть, как ты… Я слишком хорошо помню, что было там, в ванной. Ты думаешь, я не слышал? Я сидел за дверью. Я всё слышал.

— То есть ты решаешь, — сказала Алиса, — что я выдержу, а что нет.

— Я решаю, что тебе лучше.

— Лучше.

— Да. Чтобы тебе не было больно. Чтобы мы могли жить дальше, понимаешь? У нас ещё…

Он остановился. Слишком поздно.

Она закончила за него:

— Будут дети.

В кухне стало слышно, как дождь колотит по крыше. Как тикает холодильник. Максим открыл рот, и закрыл, и потёр лоб ладонью. Хотел что-то сказать, и по лицу видно было: самое умное, самое правильное, то, что выручило бы обоих. Но слов не нашлось.

— Алиса, я не это…

— Ты всё время «не это», — сказала она.

Голос у неё не дрожал. Это было хуже всего. Дрожал стол. Это она ударила по нему ладонью, и подпрыгнула вилка, и тарелка с недоеденной курицей съехала к краю. Алиса схватила её, не глядя, и швырнула в раковину. Фарфор взорвался о нержавейку. Осколки брызнули по полу, один вскользь царапнул ей ногу.

— Я не хочу другого ребёнка! — крикнула она. — Я хочу эту! Эту, понимаешь? Её! Ты можешь мне объяснить, как это — заменить? Как лампочку? Выкрутил, вкрутил? «Будут ещё». Да я не хочу «ещё»! Ты вынес из дома всё, ты выбросил цветы, ты убрал календарь, ты разгрёб, как будто там пожар, а там не пожар, там она жила! Девять месяцев!

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь!

— Я знаю, что ты…

— Ты. Знаешь. Где. Она. Лежит.

Он замолчал.

— Ты выбирал камень. Ты выбирал место. Ты со всеми поговорил, всё устроил, а мне ничего не сказал, потому что я была в трубках, вся, как робот. И ты решил: пусть спит, пусть не знает, как лучше. Ты всё решил. И всё у тебя было, да? Пока я лежала? Ты один был, ты один видел, ты…

Она набрала воздуха и сказала то, чего потом не смогла забрать назад ни за какие деньги:

— Ты держал её, а я нет.

Она увидела, как это попало.

Не сразу. Секунды две он стоял, как стоят после выстрела, когда ещё не больно. Потом кровь ушла с лица. Не побледнел, а выцвел, как фотография на солнце. Шрам над бровью стал виден, тонкая белая черта, которую она знала наизусть, которую целовала в мае, в то самое утро, когда они ходили в загс, а потом ели пирожные на скамейке.

— Да, — сказал Максим.

Просто «да». Спокойным, мёртвым голосом.

— Держал, — повторил он. — Ты права.

Он наклонился, поднял с пола осколок, самый большой. Рассмотрел. Положил на стол. Потом пошёл за веником, и по тому, как медленно он шёл, она поняла, что он сейчас сделает: молча подметёт. Соберёт каждую крошку. Вымоет пол. И потом никогда не напомнит.

Это было невыносимо.

— Скажи что-нибудь, — сказала она.

— Что?

— Накричи. Ударь меня. Я не знаю. Что-нибудь!

— Я не буду на тебя кричать.

— Почему?!

— Потому что ты правда не держала, — сказал он, не оборачиваясь. — И это правда ужасно. И я бы всё отдал, чтобы поменяться. Всё, Алиса. Не шучу. Хоть сейчас.

Она не помнила, как оказалась в спальне. Не помнила, как из шкафа выпала синяя сумка с белой молнией, та самая, больничная, так и не разобранная, и как она сгребала в неё что попало: свитер, джинсы, зарядку, расчёску, кошелёк, паспорт. Она металась, как птица, залетевшая в комнату, билась в стёкла, и руки у неё ходили ходуном.

Он стоял в дверях. Не мешал.

— Ты куда?

— Не знаю.

— На улице ливень.

— Мне всё равно.

— Давай я отвезу. — Он говорил совсем тихо. — Куда скажешь. К Кире, к Нине. Только не одна, не в таком виде. Пожалуйста.

— Не надо меня возить.

Она застегнула молнию. На шее, на цепочке, качнулся серебряный ключ. Она на секунду сжала его в кулаке, холодный, острый по краю. Подарок Максима. Ключ от мастерской. От всего, что у неё было. А тот, второй, маленький, медный, от закрытой двери, лежал у него в кармане. И сколько ни держи у себя один ключ, второй всё равно не открывается.