Красная Нить Акайто

– Он отпустил нас не просто так.

Касается своего запястья. Золотая полоска еще видна. Тусклая.

– Он дал пропуск. Через свою территорию.

Смотрит на Ретту.

– Мы можем пройти там, где другие застряли. Мы можем… вытащить кого-то.

Ретта хочет спорить. Орать. Тащить её силой.

Но смотрит на лицо женщины на стене.

В её глазах нет надежды. Только тоска.

Глубокая. Застывшая. Мертвая.

Та самая, что была в глазах Сайори. Когда он впервые увидел её. В баре.

– Как? – спрашивает он. Тихо.

Сайори оборачивается к зданию.

– Нужно найти их ядро. То, что держит здесь.

Сжимает кулаки.

– И разбить его. Но будь осторожен.

Смотрит на него серьезно.

– Если тронешь чужую боль – она может прилипнуть к тебе.

Они входят в здание.

Дверь ржавая. Скрипит. Еле открывается.

Внутри пахнет плесенью. Формалином. Гнилью.

Стены исписаны детскими каракулями.

Но рисунки шевелятся. Перетекают друг в друга. Живые.

Коридор длинный. Узкий. Темный.

Вдоль стен стоят больничные койки. Старые. Ржавые.

На каждой лежит бесформенная масса. Темная. Пульсирующая.

Постанывает. Тихо. Жалобно.

Ретта старается не смотреть. Идет за Сайори.

Она идет как сомнамбула. Ведомая чем-то невидимым.

Останавливается у двери. Табличка на ней: «Ординаторская».

Буквы выцветшие. Кривые.

– Здесь, – шепчет Сайори. – Её боль.

Ретта смотрит на дверь. Не хочет открывать.

Но Сайори уже толкает её.

За дверью не кабинет.

Детская комната.

Игрушки на полках. Кроватка в углу. Погремушки. Мобиль.

Все покрыто толстым слоем пыли. Паутиной.

В центре комнаты кресло-качалка. Старое. Деревянное.

В нем сидит женщина. Та самая. Со стены.

Настоящая. Из плоти. Но полупрозрачная. Как проекция.

Качает на руках сверток. Из окровавленных пеленок.

– Моя девочка, – бормочет она. Монотонно. Бесконечно.

– Моя маленькая. Я не уберегла. Не уберегла.

Сайори стоит в дверях. Тихо спрашивает:

– Что случилось?

Женщина поднимает глаза. Пустые. Мутные.

– Больница. Ошибка.

Голос механический. Заученный.

– Они сказали – мертворожденная. Забрали. Не дали посмотреть.

Качается сильнее.

– Не дали попрощаться. А я чувствую, что она дышала.

Прижимает сверток к груди. Крепко.

– Что они её…

Из пеленок сочится кровь. Алая. Свежая.

Капает на пол. Но лужицы не образуются.

Кровь исчезает. Впитывается в доски. Мгновенно.

Ретта смотрит на сверток. На пеленки.

– Она держит не ребенка, – говорит он тихо.

Смотрит на Сайори.

– Она держит свою вину. И свою ярость.

Сайори кивает. Медленно подходит к креслу.

Встает на колени перед женщиной.

– Дайте мне её, – говорит мягко.

Женщина вздрагивает. Прижимает сверток сильнее.

– Нет! Вы заберете! Как они!

Голос резкий. Испуганный. Детский.

– Я не заберу, – говорит Сайори. Терпеливо.

– Я помогу вам её отпустить.

Протягивает руки. Открытые ладони.

– Ей больно. Вам больно. Так нельзя вечно.

Женщина смотрит на неё. Долго. Неподвижно.

В глазах проблеск. Понимания. Или надежды.

Очень медленно, дрожащими руками, протягивает сверток.

Сайори принимает. Осторожно. Бережно.

Он легкий. Ужасающе легкий. Почти невесомый.

Разворачивает пеленки. Медленно. Слой за слоем.

Внутри нет тела. Нет младенца.

Только инструменты. Хирургические. Ржавые.

Зажим. Ножницы. Скальпель.

Покрыты засохшей кровью. Коричневой. Старой.

Сайори поднимает взгляд на женщину.

– Видите? Это не она.

Голос тихий. Твердый.

– Это то, что её забрало.

Разворачивает пеленки полностью. Показывает инструменты.

– Вам нужно простить не себя. Вам нужно проклясть их.

Смотрит в пустые глаза.

– И тогда это отпустит вас обоих.

Женщина качается. Сильнее. Быстрее.

Слезы текут по щекам. Медленные. Густые.

– Проклясть… да.

Голос меняется. Крепнет. Наполняется яростью.

– Я проклинаю. Я проклинаю их холодные руки.

Руки сжимаются в кулаки.

– Их лживые речи. Пусть их инструменты обратятся против них.

Голос громче. Резче.

– Пусть их боль будет в десять раз сильнее моей!

Как только слова произнесены, инструменты в руках Сайори дрогнули.

Начали рассыпаться. В пыль. Рыжую. Ржавую.

Комната задрожала. Стены затряслись.

Игрушки падают с полок. Превращаются в труху. В прах.

Кроватка разваливается. Прутья гнутся. Ломаются.

Женщина в кресле меняется.

Обретает цвет. Плотность. Четкость.

Больше не призрак. Почти живая.

– Спасибо, – выдыхает она.

Голос человеческий. Настоящий.

– ТеперЬ я могу пойти искать её по-настоящему.

Смотрит куда-то вдаль. Сквозь стены.

– Не здесь. Там.

Встает из кресла. Медленно. Неуверенно.

Делает шаг к двери. Потом еще.

Проходит мимо Сайори. Мимо Ретты.

Выходит в коридор.

Растворяется в тумане. Постепенно. Полностью.

Ретта выглядывает в коридор. Смотрит на стену снаружи.

Лицо женщины на кирпичах треснуло. Осыпалось.

Осталась только чистая стена. Пустая.

– Один, – говорит Сайори, поднимаясь.

Смотрит на коридор. На другие двери.

– Остались еще десятки.

Ретта смотрит на неё. Долго.

Странное чувство охватывает его.

Не страх. Не ужас.

Уважение. И ледящая мысль.

Что если их ребенок в колодце не был уникальным?

Что если этот мир – братская могила неотпущенных мук?

Материнских. Отцовских. Детских.

Всех, кого стерли. Забыли. Похоронили живьем.

Сайори идет к следующей двери. Не останавливается.

– Пойдем, – говорит она.

Ретта следует за ней.

За дверью ждет новая комната. Новый кошмар. Новая боль.

Но теперь они знают ритуал.

Слушать. Принимать. Помогать проклясть виновников.

И отпускать.

С каждой освобожденной душой стена из лиц теряет черты.

Тускнеет. Осыпается.

А вместе с ними тает граница их личной тюрьмы.

Они не просто спасают других.

Они разбирают по кирпичику сам ад, который их держит.

Комната за комнатой.

Дверь за дверью.

Глава