Красная Нить Акайто

Сайори позади. Рука касается его спины. Ориентир.

Идут молча. Дышат тяжело.

Тоннель узкий. Стены каменные. Влажные.

Потолок низкий. Приходится пригибаться.

Пахнет сыростью. Землей. Чем-то старым. Забытым.

Глава 16: КРОВЬ ИЗ УШЕЙ

Тоннель за проломом не похож на коллектор.

Не бетон. Не кирпич. Не камень.

Живой.

Стены пульсируют. Медленно. Ритмично. Как вены под кожей.

Покрыты влажной пленкой. Блестящей. Липкой.

Воздух густой. Сладковатый. Спертый.

Как в легких. Как внутри чего-то дышащего.

Ретта идет первым. Фонарь в руке. Лом в другой.

Сайори держится за его куртку. Сзади. Крепко.

Фонарь выхватывает детали. Жуткие.

В стенах что-то замуровано.

Игрушки. Плюшевые. Пластиковые. Гнилые.

Детская одежда. Распашонки. Ползунки. Грязные.

Бутылочки. Соски. Погремушки.

Как в гигантской утробе. Гробнице.

Ретта останавливается. Смотрит на стену.

Плюшевый заяц торчит из пленки. Наполовину. Один глаз отсутствует.

Протягивает руку. Касается.

Стена теплая. Влажная. Дрожит под пальцами.

Отдергивает руку. Отвращение. Ужас.

– Идем дальше, – шепчет Сайори.

Они идут. Молча. Медленно.

Тоннель узкий. Извилистый. Спускается вниз.

Сначала заложило уши.

Ретта трясет головой. Давление. Неприятное.

Потом звенит. Тихо. Высоко.

Звон нарастает. Громче. Пронзительнее.

Превращается в визг. Режущий. Невыносимый.

Исходит не извне. Изнутри. Из черепа.

Ретта останавливается. Роняет фонарь. Хватается за голову.

– Перестань! – кричит Саори. Падает на колени.

Держится за голову. Качается. Стонет.

Ретта смотрит на неё. Сквозь боль.

Из её ушей течет что-то. Не кровь.

Черный песок. Блестящий. Мелкий.

Сочится каплями. Стекает по шее. По плечам.

Как измельченный уголь.

Ретта касается своих ушей. Пальцы мокрые.

Смотрит. Алая кровь. Настоящая.

Боль не физическая. Глубже.

С каждым ударом сердца в голове вспышки.

Воспоминания. Чужие. Не его.

Солнечный луч в окне. Яркий. Теплый.

Мамин голос. Нежный. Поющий колыбельную.

Вкус молока. Сладкий. Знакомый.

Потом резкая боль. Темнота. Падение.

Глубокий колодец. Бесконечный. Холодный.

Вспышка. Другое воспоминание.

Игрушка в руках. Плюшевый мишка. Любимый.

Смех. Детский. Радостный.

Потом крик. Чужой. Взрослый. Злой.

Удар. Темнота. Падение. Снова колодец.

Еще вспышка. И еще. И еще.

Разные дети. Разные моменты. Одинаковый конец.

Боль. Темнота. Забвение.

Ретта падает на колени. Рядом с Саори.

Кровь течет из ушей. Горячая. Липкая.

– Он не один, – скрипит зубами. Шепчет.

Смотрит на Саори. Черный песок на её лице.

– Здесь их много. Всех, кого стерли.

Голос надрывный. Хриплый.

– Всех забытых детей. И наш… он здесь главный.

Сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони.

– Самый первый. Самый сильный.

Сайори поднимает голову. Смотрит на него. Понимание в глазах.

– Он их собрал, – шепчет она.

Черный песок стекает по шее. Блестит.

– Он не хочет быть один в своей боли.

Голос дрожит.

– Он создал семью. Из таких же, как он.

Смотрит в темноту тоннеля.

– И теперь он хочет нас в свою семью.

Визг в ушах внезапно меняется.

Становится тише. Мягче.

Превращается в шепот.

Тысячи голосов. Детских. Тонких. Нежных.

Нашептывают. Одно и то же. Хором.

«Останьтесь. Будьте нашими папой и мамой. Здесь не больно. Здесь тихо. Здесь мы все вместе».

Шепот сладкий. Убаюкивающий. Теплый.

Ретта чувствует, как воля тает. Сопротивление слабеет.

Хочется лечь. Закрыть глаза. Отпустить.

Позволить этой темной плоти обнять. Укрыть. Успокоить.

Смотрит на Саори.

Она улыбается. Сквозь слезы из черного песка.

Глаза закрываются. Тело расслабляется.

Она поддается.

Ретта встряхивает её. Резко. Сильно.

– Нет!

Голос хриплый. Отчаянный.

– Это ложь! Они не живые!

Трясет её. Смотрит в глаза.

– Они – эхо боли! Мы должны разорвать это!

Сайори открывает глаза. Медленно. Улыбка не исчезает.

– А если не можем? – голос детский. Обиженный.

Смотрит на него. Пусто.

– Если единственный способ быть с ним – это стать как они?

В этот момент тоннель меняется.

Стены сдвигаются. Смыкаются. Образуют круглую камеру.

Не большую. Тесную. Душную.

В центре лежит кукла.

Огромная. В человеческий рост.

Точная копия той, что была у Саори в алтаре.

Из груди торчит нож. Тот самый. Ржавый. Окровавленный.

Вокруг куклы сидят силуэты.

Полупрозрачные. Размытые. Детские.

Обнимают колени. Качаются. Тихо.

Один силуэт четче других. Поднимает голову.

У него глаза Саори. Цвет. Форма. Взгляд.

Смотрит на них. Губы шевелятся. Беззвучно.

– Мама. Папа. Играйте с нами.

Саори делает шаг вперед. Как загипнотизированная.

Рука тянется к силуэту. Медленно. Неотвратимо.

Ретта понимает. Мгновенно. Ясно.

Если она коснется – останется здесь навсегда.

Действует не думая. Инстинкт.

Выхватывает из кармана зажигалку. Дешевая. Пластиковая.

Срывает с шеи шарф. Пропитанный кровью. Потом.

Поджигает.

Огонь вспыхивает. Не желтый. Не оранжевый.

Зеленый. Ядовитый. Яркий.

– ТЫ БОИШЬСЯ ОГНЯ? – кричит Ретта.

Размахивает горящим шарфом. Факелом.

– ТЫ БОИШЬСЯ СВЕТА?

Шагает к кукле. К силуэтам.

– ТЕБЯ УБИЛА ТЕМНОТА, НО ТЫ СТАЛ ЕЮ САМ!

Детские силуэты завизжали. Высоко. Пронзительно.

Отпрянули. Отползли к стенам. Дрожат.

Стены камеры затрепетали. Пульсация ускорилась. Хаотичная.

Пламя лижет куклу. Зеленое. Жадное.

Кукла начинает плавиться. Медленно. Ткань чернеет. Дымится.

Запах. Сладкий. Тошнотворный.

Паленая вата. И что-то еще. Детские волосы. Горелая плоть.

Сайори очнулась. Отдергивает руку. Смотрит на неё. Ужас.

– Веди! – кричит Ретта.

Смотрит на неё. Глаза горят.

– Веди к нему! К настоящему!

Указывает на стены.

– Ты же чувствуешь его!

Саори закрывает глаза. Концентрируется.

Красная нить на мизинце. Невидимая для других. Натягивается.

Как струна. Тугая. Дрожащая.

Рывок вперед. Указывает направление.

Одна из стен. Справа. Пульсирует сильнее.

Саори открывает глаза. Указывает.

– Там!

Ретта бросается к стене. Факел в руке. Пламя зеленое.

Ударяет огнем по пульсирующей плоти.

Стена вскрикнула. Человеческим голосом. Детским.

Разверзлась. Разорвалась. Края трепещут.

За ней шахта. Узкая. Почти вертикальная.

Уходит вниз. В кромешную тьму. Бесконечную.

Оттуда запах. Озон. Электричество. Одиночество.

Ретта хватает Сайори за руку. Крепко.

– Вниз. Только вниз.

Смотрит в её глаза. Последний раз.

– Вместе.

Сайори сжимает его руку. Кивает.

– До конца.

Они прыгают.

В черную пасть. В шахту. В тьму.

Зеленое пламя факела мелькает. Гаснет.

Тьма поглощает их.

Падение.

Долгое. Бесконечное.

Ветер свистит в ушах. Холодный. Режущий.

Стены шахты мелькают. Близко. Опасно.

Ретта держит Сайори. Не отпускает.

Падают вместе. Вниз. Глубже.

Глава 17: УЗОР ИЗ ТОЧЕК

Падение было недолгим.

Приземлились во что-то мягкое. Холодное. Вязкое.

Как груда мокрых осенних листьев. Прелых. Скользких.

Темнота абсолютная. Глухая. Слепая.

Фонарь разбился при падении. Стекло звякнуло. Погасло.

Только тлеющий кончик шарфа в руке Ретты. Зеленое свечение. Жуткое.

Хватает на пару метров. Не больше.

Ретта поднимается. Медленно. Осторожно.

Под ногами что-то хрустит. Шуршит. Проваливается.

Сайори рядом. Встает. Держится за его плечо.

Смотрят вокруг. Насколько позволяет свет.

Огромный подземный зал. Нет. Не зал.

Гнездо.

Сложенное из всего, что связано с детством.

Истлевшие коляски. Колеса ржавые. Ткань гнилая.

Поломанные кроватки. Прутья погнутые. Матрасы в плесени.

Горы книжек-раскрасок. Страницы размокшие. Слипшиеся.

Тысячи плюшевых игрушек. Сшитых вместе. В одну массу.

Гигантскую. Бесформенную. Ужасающую.

В центре гнезда, под куполом из сплетенных корней и проводов, висит нечто.

Ретта поднимает руку с тлеющим факелом. Выше.

Свет падает на центр.

Не призрак. Не ребенок.

Кокон. Из мертвой кожи. Серой. Пергаментной.

Пульсирует. Дышит. Живет.

Оплетен красными нитями. Тысячами. Как корни проросли сквозь плоть.

Тянутся в потолок. В стены. В пол. Паутиной.

Внутри кокона плавает тень. В густой темной жидкости.

Человеческая форма. Скрюченная. Нерожденная.

Но огромная. Как ребенок, который рос тридцать лет. Внутри мертвой утробы.

Сердце бьется. Где-то внутри. Медленно. Глухо.

С каждым ударом нити вспыхивают. Красным. Как кровь по венам.

Сайори выдыхает. Голос дрожит.

– Он здесь. Весь. Целиком.

Смотрит на кокон. Не отрывая взгляда.

– Он не умер. Он… застрял. Между рождением и смертью.

Шаг ближе.

– И теперь он ловушка. Для всех, кто не отпустил.

– Это его настоящее тело.

Ретта поднимает руку с факелом. Выше. Осматривает стены.

Зеленый свет дрожит. Мерцает. Выхватывает детали.

Узоры. На стенах. На потолке. На самой плоти гнезда.

Не нарисованные. Выжженные. Или выросшие.

Тончайшие. Паутинообразные. Рисунки из трещин. Прожилок. Плесени.

Повторяют что-то знакомое.

Ретта всматривается. Щурится.

Карта. Района.

Улицы. Дома. Парки. Переулки.

Все точно. Детально. Безошибочно.

В пяти ключевых точках узоры сходятся. Особенно густо.

Образуют темные звезды. Плотные. Пульсирующие.

– Он картограф, – шепчет Ретта.

Голос хриплый. Пораженный.

– Он не просто страдал. Он… запоминал. Всё.

Обводит факелом стены.

– Каждый дом, откуда забрали ребенка. Каждое место боли.

Смотрит на узоры. На карту.

– Он рос и рисовал карту своей тюрьмы. На своей шкуре.

Сайори медленно подходит к висящему мешку-плоду.

Не боится. На лице гипнотическая жалость.

Протягивает руку. Почти касается.

– Это… наш сын.

Голос тихий. Нежный. Материнский.

– Не его дух. Его незаконченное, неотпущенное тело.

Смотрит на нити. На вспышки по ним.

– Они не убили его. Они… превратили.

Оборачивается к Ретте.

– В якорь. В живую петлю проклятия. Он держит здесь всех, кто забыл своих детей.

Слезы на щеках. Черные. Как песок.

– Он питается забвением других, потому что сам стал воплощенным Забвением.

Ретта смотрит на свои руки. Крошечные синяки. Точечные.

Появились после колодца. Не заметил тогда.

Теперь горят. Слабым синим светом.

Подносит руку к узору на стене. Ближе.

Синяки совпадают. С точками схода линий. С темными звездами.

Он не был отмечен. Он был ключом.

Живым ключом к этой карте.

Плод в мешке внезапно шевельнулся.

Медленно. Плавно. Жидкость внутри заколебалась.

Большие мутные глаза открылись. Глаза Саори. Цвет. Форма.

Уставились на них. Неморгающие.

Рот, похожий на щель, открылся.

Звука нет. Тишина.

Но в сознание прорвалась волна.

Не боли. Не гнева.

Немой вселенский вопрос. Полный тоски. Недоумения.

«ПОЧЕМУ?»

Одно слово. Громовое. Детское. Безутешное.

И вместе с вопросом – предложение.

Образ. Яркий. Теплый. Манящий.

Они трое. Здесь. Вместе. Навсегда.

Он будет их оберегать. Они будут его целовать на ночь.

Семья. В вечной теплой темноте.

Без боли. Без прошлого. Без мира, который предал.

Сердце Саори дрогнуло. Лицо смягчилось.

Протягивает руку. К мешку. Чтобы коснуться.

– Нет, – говорит Ретта.

Не ей. Плоду. Твердо.

– Это не жизнь. Это мумия в банке.

Смотрит на мешок. На глаза внутри.

– Ты не ребенок. Ты – его надгробие.

Голос жестче.

– И мы не будем твоими жрецами.

Смотрит на свою руку. На горящие синяки-точки.

Потом на пять темных звезд на карте-узоре.

Понимание. Мгновенное. Ясное.

Чтобы освободить сына, нужно не разорвать нить.

Нужно сжечь карту. Уничтожить узор боли.

Который он выткал вокруг себя.

Ретта смотрит на Саори. Последний раз.

– Прости.

Ударяет тлеющим факелом по ближайшей стене.

В самое скопление узоров. В темную звезду.

Зеленое пламя вспыхивает. С жадным шипом.

Побежало по линиям карты. Как по фитилю. Быстро.

Комната осветилась. Адским мерцающим светом.

Плод в мешке затрепетал. Дернулся.

Не от боли. От страха.

Его творение. Его мир. Уничтожают.

– Что ты делаешь?! – кричит Саори.

Голос отчаянный. Испуганный.

– Даю ему выбор! – кричит Ретта в ответ.

Поджигает еще одну стену. Факелом. Яростно.

– Остаться в своей боли или уйти с нами!

Огонь разрастается. Жадно. Зелено.

– Но уйти по-настоящему!

Смотрит на плод. На дрожащий мешок.

– Вспомнить, что значит быть сыном, а не богом забвения!

Огонь пожирает узор. Линии чернеют. Осыпаются.

Гнездо начинает рушиться. Игрушки падают. Коляски переворачиваются.

Мешок-плод сжимается. Медленно. Болезненно.

Испускает звук. Тихий. Похожий на писк мыши.

В этом звуке не укор. Не гнев.

Просьба. Детская. Беспомощная.

Сайори рыдает. Подбегает к трепещущей оболочке.

Прижимается. Обнимает мешок. Нежно.

– Я здесь. Мама здесь.

Голос сквозь слезы. Дрожащий.

– Идем домой.

Ретта объят пламенем. Зеленым. Жарким.

Сжигает карту. Детского ада. Узор боли.

Видит, как нити, связывающие плод с потолком, отваливаются.

Одна за другой. Сухие. Ломкие. Мертвые.

Мешок сморщивается. Темнеет.

Из него вырывается что-то. Крошечное. Яркое.

Сгусток света. Похожий на падающую звезду.

Устремляется к Сайори. Быстро. Прямо.

Она раскрывает объятия. Принимает.

Свет касается её груди. Входит. Растворяется.

Пустое запястье Сайори, где была красная нить, вспыхивает.

Тонкая золотая полоска обвивает его. Теплая. Живая.

Потом обвал.

Крыша рушится. Корни падают. Провода рвутся.

Тьма поглощает все.

Ретта падает. Сайори рядом.

Обломки сыплются. Гремят. Погребают.

Тишина.

Не мертвая тишина Зоны.

Тишина после бури.

Живая. Дышащая. Свободная.

Глава 18: ЗАСЫПАННЫЙ КОЛОДЕЦ

Ретта открыл глаза в темноте.

Не стерильной. Не пустой.

Настоящей. Сырой. Давящей.

Во рту вкус земли. Ржавчины. Крови.

Лежит на груде щебня. Сверху сыплется песок. Медленно. Постоянно.

Не может вдохнуть полной грудью. Что-то давит на ребра.

Шевелит пальцами. Левая рука. Правая. Ноги.

Всё работает. Болит. Но работает.

Последнее, что помнит – обвал в гнезде. Крик Саори. Падение. Свет.

Потом темнота.

– Сайори? – голос хриплый. Шепот. Темнота поглощает звук.

Тишина. Долгая. Тяжелая.

Потом стон. Справа. Слабый.

Ретта ползет на звук. По щебню. Острому. Режет ладони.

Руки нащупывают ткань. Холодную кожу. Волосы.

Она лежит. Придавлена чем-то. Тяжелым.

Ретта ощупывает. Обломок дерева. Бревно. Поперек её ног.

Упирается. Толкает. Тяжело. Не сдвигается.

Еще раз. Сильнее. Мышцы напрягаются. Дыхание рваное.

Бревно поддается. Скользит. Падает в сторону. Грохот.

– Жив? – её голос слабый. Но ясный.

– Жив. – Ретта садится. Тяжело дышит. – Где мы?

– В настоящем колодце. Том самом.

Пауза. Кашель.

– Только… его засыпало. После обвала.

Ретта ощупывает пространство вокруг.

Каменные стены. Влажные. Холодные. Узко.

Потолка не чувствует. Высоко. Или завалено.

Сверху не видно света. Ничего. Глухая темнота.

Воздух спертый. Пахнет гнилью. И чем-то еще.

Сладковатым. Как разлагающиеся цветы. Приторным.

Помогает Саори встать. Она стонет. Хватается за ногу.

– Больно?

– Терпимо.

Стоят рядом. В темноте их лица не видны. Только близость чувствуется.

– Он здесь, – говорит Саори негромко. – Чувствуешь?

Ретта замирает. Прислушивается.

Не холод. Наоборот. Духота.

Как в детской комнате. С закрытой дверью. Без окон.

Тишина. Густая. Плотная.

В ушах начинает звенеть. От тишины. От давления.

Внезапно в углу что-то шевелится.

Не крыса. Больше.

Раздается звук. Тяжелое мокрое дыхание. Хриплое.

Ретта замирает. Сайори хватает его за руку. Крепко.

Из темноты выползает что-то.

Игрушка. Плюшевый мишка.

Но размером с собаку. Большой. Мокрый.

Шкура блестит. Как покрытая слизью. В полной темноте видно.

Тащится к ним. Медленно. Упорно.

С каждым движением из рта капает черная жидкость. Густая.

– Это не он, – шепчет Сайори. – Это его боль. Материализуется.

Мишка подползает ближе. Метр. Полметра.

Ретта отшатывается. Спиной к стене. Камень холодный.

Пути назад нет.

– Что делать? – голос срывается.

– Говори с ним.

– С игрушкой?!

– С тем, что за ней!

Ретта смотрит на приближающуюся тварь. Горло сжимается.

Нервы сдают.

– Отстань! – кричит он. Голос громкий. Резкий.

Мишка останавливается. Замирает.

– Мы пришли тебя искать! Мы не враги!

Стеклянные глаза отражают что-то. Бледное пятно. Его лицо.

Голова игрушки поворачивается. Неестественно. Резко. На сто восемьдесят градусов.

Из горла вырывается звук.

Не рык. Не писк.

Детский плач. Искаженный. Замедленный. Жуткий.

Из темноты за игрушкой выходит фигура.

Маленькая. Ростом с ребенка.

Совершенно черная. Вырезанная из мрака.

Без лица. Только два провала. Угольные. На месте глаз.

– Мама? – раздается голос.

Не из фигуры. Отовсюду.

Из камней. Из воздуха. Из их голов.

– Папа?

Сайори ахает. Рука дрожит.

– Мы здесь, – выдыхает она. – Мы пришли.

Черная фигура делает шаг вперед.

Игрушка-мишка разваливается. Лужа черной жижи. Растекается.

– Почему вы меня забыли? – спрашивает голос.

Без злости. Без гнева.

Только обида. Бесконечная. Детская.

– Я так долго ждал. Здесь. В темноте.

Пауза.

– Я звал. Вы не слышали.

Ретта чувствует влагу на щеках. Теплую. Соленую.

Слезы. Но он не плачет. Не сознательно.

Что-то внутри плачет. Само.

– Нас заставили забыть, – говорит он. Голос срывается. – Это не наша вина.

– Всякая вина – ваша, – отзывается голос.

Холодный. Ровный. Детский и старый одновременно.

– Если любили по-настоящему – не забыли бы. Никто не заставил бы.

Фигура протягивает руку. Черный бесформенный отросток. Тянется.

– Останьтесь со мной. Навсегда. Тогда я прощу.

Стены колодца шевелятся. Живые.

Из щебня ползут другие игрушки.

Куклы с выколотыми глазами. Машинки со сломанными колесами.

Все мокрые. Все тянутся к ним. Руки. Колеса. Части.

Сайори делает шаг вперед. К черной фигуре.

– Нет, – говорит она твердо. – Мы не останемся.

Голос сильнее. Увереннее.

– И ты не останешься. Мы выведем тебя отсюда.

– Нельзя, – просто говорит голос. – Я – часть этого места.

Фигура неподвижна.

– Я и есть этот колодец. Если я уйду – он рассыплется.

Пауза.

– И вы рассыплетесь.

Ретта смотрит на Сайори. В темноте не видно глаз. Только силуэт.

Но чувствует её решимость. Жесткую. Непреклонную.

– Тогда мы разгребаем завал, – говорит он. – Не сверху. Изнутри.

Наклоняется. Хватает камень. Острый. Тяжелый.

– Мы раскапываем этот проклятый колодец камня за камнем.

Швыряет камень вверх. Слепо. В темноту.

– Пока не увидим небо.

Камень ударяется о черную фигуру. Проходит насквозь.

Фигура дрогнула. Как мираж. Как рябь на воде.

– Ты не можешь тронуть то, чего нет, – говорит голос. – Я – тень. Воспоминание о боли.

– Тогда мы дадим тебе другую память! – кричит Сайори.

Подходит ближе. Почти вплотную к фигуре.

– Я отдаю тебе свое обещание.

Прижимает руку к груди. К сердцу.

– То, которое дала, когда носила тебя под сердцем.

Голос дрожит. Но не слабеет.

– Обещание любить. Даже если ты его не слышал.

Протягивает руку к фигуре. Раскрывает ладонь.

На ладони ничего нет. Пусто.

Но в воздухе что-то меняется.

Запах. Другой. Теплый. Чистый.

Молоко. Детская присыпка. Свежее белье.

Черная фигура отпрянула. Резко.

– Не надо… – голос дрожит. Впервые. – Это больно.

– Любовь иногда болит, – говорит Ретта.

Встает рядом с Саори. Плечом к плечу.

– Я отдаю тебе свой страх.

Выдыхает. Медленно. Полностью.

– Страх стать отцом. Страх не справиться.

Дыхание в холодном воздухе превращается в туман. Серый. Легкий.

– Я держал его в себе. Он съел меня изнутри. Забирай.

Туман обвивает черную фигуру. Окутывает.

Фигура начинает меняться.

Чернота слезает. Как старая кожа. Лоскутами.

Из-под неё проступает что-то бледное. Полупрозрачное.

Не мальчик. Не ребенок.

Очертание младенца. Крошечного. Не рожденного.

Игрушки вокруг замирают. Потом рассыпаются. В пыль. Тихо.

– Небо… – шепчет видение. Голос тонкий. Слабеющий.

– Я хочу увидеть небо.

Сверху, сквозь завал, пробивается луч.

Тонкий. Как нить. Слабый.

Падает прямо на фигуру младенца.

Он поднимает лицо. Размытое. Неясное.

На миг Ретта видит черты. Свои скулы. Глаза Сайори.

– Простите, – шепчет голос.

И растворяется в луче. Медленно. Полностью.

Луч гаснет.

Темнота снова полная. Глухая.

Но тишина другая. Не давящая. Пустая. Спокойная.

Сайори опускается на колени. Рыдает.

Тихо. Беззвучно. Тело содрогается. Спазмами.

Ретта стоит над ней. Смотрит в темноту. Видит её силуэт.

Усталость чудовищная. Облегчение странное.

Они дали ему уйти. Не привязали. Отпустили.

Сверху сыплется земля. Песок. Щебень.

Завал осыпается. Сам. Медленно.

Света становится больше. Серого. Тусклого.

Где-то высоко виднеется клочок неба. Далекий.

– Пора выбираться, – говорит Ретта хрипло.

Помогает ей подняться. Она тяжелая. Обессиленная.

– Пока это место не решило, что мы слишком ему понравились.

Они начинают карабкаться. По осыпающемуся склону.

К далекому недостижимому свету дня.

Руки скользят. Камни острые. Кровь на ладонях.

Но идут. Вверх. К небу. К жизни.

Глава 19: СТЕНА ИЗ ЛИЦ

Они выползли из колодца не в том дворе.

Вокруг не знакомые дома. Заброшенные корпуса. Старая больница.

Высокие здания с выбитыми окнами. Заросшие диким виноградом. Плющом.

Колодец зияет посреди парка. Заросшего бурьяном. Крапивой.

Утро. Туманное. Сырое. Серое.

Они сидят на земле. Отдышаться. Одежда в грязи. В черных подтеках. Странных.

Ретта тяжело дышит. Руки трясутся. Ладони в крови. Порезы от камней.

Сайори рядом. Голова опущена. Волосы грязные. Спутанные.

– Где это? – спрашивает Ретта.

Голос хриплый. Сухой.

Сайори поднимает голову. Смотрит на больничные корпуса.

– Периферия зоны. Но не физической.

Пауза. Кашляет.

– Той, что в голове. Место общих кошмаров.

Указывает на ближайшее здание.

– Смотри.

Ретта следует взглядом.

На стене, на уровне второго этажа, лица.

Не рисунки. Не граффити.

Настоящие. Будто люди вмурованы в кирпич.

Десятки лиц. Мужчины. Женщины. Разного возраста.

Все с открытыми глазами. Все смотрят на них.

Не моргают.

Ретта вскакивает. Резко. Отшатывается.

Хуже, чем в колодце. Хуже, чем плод в мешке.

– Что это?

Голос срывается. Ужас.

Сайори медленно встает. Смотрит на стену.

– Те, кто не смог уйти.

Голос ровный. Усталый.

– Чьи дети – их боль, вина, страхи – оказались сильнее.

Шаг к зданию.

– Они стали частью пейзажа. Вечными наблюдателями.

Одно из лиц на стене шевелится.

Пожилая женщина. Морщинистая. Серая.

Губы двигаются. Медленно. Неестественно.

Шепот. Сухой. Как шелест листьев.

«Бегите… пока можете…»

Звук доносится не из стены. Из воздуха. Из их голов.

Ретта хватает Сайори за руку. Тянет назад.

– Пошли отсюда! Немедленно!

Сайори вырывается. Резко. Смотрит на него.

– Мы не можем их оставить.

– Ты сошла с ума? Мы еле сами выкарабкались!

Сайори качает головой. Смотрит на стену. На лица.