Красная Нить Акайто

Анна Шоу

Красная Нить Акайто

ГЛАВА 1: НЕВИДИМАЯ ПЕТЛЯ

Комната пахла старым деревом и воском.

Сайори стояла на коленях перед алтарем. Низким, почти детским. Полка из потемневшего кедра была накрыта белой тканью. Никаких божеств. Никаких лиц. Только кусок кимоно, шелк цвета засохшей крови, журавли и пионы, стежки, пережившие чужую свадьбу. В антикварной лавке он лежал среди пыльных поясов и поломанной бижутерии, двадцать лет назад. Тогда Сайори взяла его, как берут то, что уже смотрит на тебя.

Рядом лежали мотки красной нити.

Она выбрала один и разматывала медленно, будто звук мог испортить дело. Нить была грубая, хлопковая, не из тех, что покупают для рукоделия. Такой раньше стягивали похоронную одежду. Теперь её почти не найти, только там, где ещё помнят старые способы связывания.

На ткани ждала соломенная кукла. Маленькая, грубо свитая, без лица. Вместо лица к ней было прикреплено распечатанное фото. Мужчина, молодой, линии четкие, выражение спокойное, как у людей, которым редко приходится оглядываться. Архитектор Ретта Кавасаки, тридцать два, Сетагая, студия Синкай. Открытая страница в сети, несколько снимков, достаточно, чтобы зафиксировать, не раздумывая.

Сайори провела пальцем по бумаге. Она была тонкая и чуть влажная от ночного воздуха.

– Прости, – сказала она шепотом. – Это не жестокость.

Фраза легла на воск и кедр, как пепел. Не для него. Для себя.

Она обмотала нить вокруг шеи куклы. Один виток. Второй. Третий. Туго, но не до хруста соломы. Узел пошёл привычный, петля внутри петли, скользящий, но не отпускающий. Рыбаки вязали так снасти, когда не хотели терять улов. Чем сильнее тянешь, тем крепче держит.

Сайори подняла левую руку. На запястье тянулся тонкий шрам, старый, бледный. Ноготь прошёлся по нему, кожа натянулась, будто помнила другое давление.

Игла лежала рядом. Тонкая, стальная. Сайори проколола подушечку указательного пальца.

Боль была резкая, чистая. Кровь выступила каплей, тёмной в тусклом свете свечи.

Она коснулась нити на шее куклы, оставила красный след. Потом провела окровавленным пальцем по собственному шраму.

Мир качнулся не снаружи, внутри. Словно что-то щёлкнуло и встало в паз.

Сайори закрыла глаза.

Он был там.

Белые стены, минимум мебели, татами под спиной. Ретта спал. Дыхание ровное, спокойное. Лицо расслаблено, будто ему не снились предупреждения.

И на его шее начала проступать красная полоса. Тонкая линия, как след, который рисует невидимая рука. Не царапина. Не ожог. След от нити.

На шее Сайори отозвалось жжение. Лёгкое, но настойчивое, как прикосновение горячей проволоки. Она прижала ладонь к коже. Под пальцами было тепло.

Ретта шевельнулся во сне. Рука поднялась к шее, нашла метку. На лице появилось напряжение, едва заметное, но настоящее.

Сайори открыла глаза. Воздух в комнате казался гуще.

– Это приглашение, – выдохнула она. – Нить уже была. Я только сделала её видимой для тебя.

Кукла лежала на ткани. Нить на её шее тянулась к запястью Сайори, обвивала шрам и исчезала в коже. Не как украшение. Как укол, который не заживает.

Она поднялась. Колени затекли. Эта боль была почти приятной, потому что подтверждала, что тело ещё её, хотя бы частично.

Сайори подошла к окну и раздвинула старую штору. За стеклом узкая улица, крыши с мхом, дождь по черепице, вода в водостоках. Город ещё спал, но сон уже размывало серым.

Она взяла со стола омамори. Оберег, сшитый вручную из той же ткани, что лежала на алтаре. Иероглифы вышиты неровно, но правильно. Снаружи это выглядело как защита.

Ложь.

Внутри была не молитва. Там лежала старая бумага с её словами. Связанные нитью не расходятся. Связанные долгом не забывают. Связанные судьбой не освобождаются.

Сайори спрятала омамори в карман куртки, застегнула молнию и вышла.

Коридор был узкий и тёмный. Пахло плесенью и старым табаком. Половицы скрипели, но она знала, куда ставить ногу. Она спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Дождь сразу ударил по лицу, холодный и настойчивый. Зонт она не раскрыла. Шла пешком, через переулки, мимо закрытых лавок и пустых детских площадок.

Камеры не видели её. Не потому, что она исчезала. Просто она знала, где их нет. Слепые зоны города, которые остаются даже в эпоху наблюдения. Старые маршруты, где люди не задерживают внимание.

Сорок минут. Ноги промокли, волосы прилипли к коже. Сайори не останавливалась.

Дом Ретты был новым и чистым. Пять этажей, белый фасад, стеклянные двери подъезда. Кодовый замок.

Сайори знала код. Узнала неделю назад, наблюдая за жильцами. Люди повторяют себя. Нажимают одни и те же цифры, задерживают пальцы на одних и тех же кнопках, будто целуют удачу в лоб.

Она вошла. Лифт не вызвала. Поднялась по лестнице. Пятый этаж. Квартира в конце коридора.

Дверь была закрыта. Сайори достала омамори и положила на порог. Точно по центру. Так, чтобы его невозможно было не заметить, выходя.

Она постояла несколько секунд, прислушиваясь. За дверью была тишина. Он ещё спал.

Жжение на шее усилилось. Красная линия проявилась и на коже Сайори, тонкая, почти невидимая, но ощутимая, как свежий ожог под тканью. Она коснулась её пальцами.

– Первый шаг сделан, – сказала она очень тихо.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь.

Дождь не прекращался. Город просыпался. Первые машины ползли по мокрым улицам, фигуры под зонтами стекались к метро.

Сайори шла обратно медленно. Куртка промокла насквозь. Ботинки хлюпали, и этот звук раздражал, как чужое присутствие. Ей было всё равно.

В комнату она вернулась, когда небо начало светлеть. Сняла мокрую одежду, повесила сушиться, села перед алтарем.

Кукла лежала на ткани. Нить на шее держала.

Сайори коснулась запястья. Шрам был горячий, будто под кожей шло чужое движение.

Она знала, что он проснётся скоро. Увидит метку. Испугается. Начнёт искать ответы.

И найдёт омамори.

И прочтёт слова.

Сайори легла на татами и закрыла глаза. Дыхание выровнялось, как у человека, который умеет заставить тело молчать. Но под веками всплывали образы. Ретта у окна. Ретта, касающийся шеи. Ретта, смотрящий на порог.

Она не знала его. Ни тепла, ни злости. Он был выбран.

Так же, как когда-то выбрали её.

Сайори сжала кулаки, ногти впились в ладони. Она помнила свою красную полосу. Помнила утро двадцать лет назад, когда кожа горела от одного прикосновения. Помнила поиск. Помнила того, кто был на другом конце.

Помнила, как он умер. И как нить не оборвалась.

Она просто нашла нового носителя.

И теперь Сайори передавала её дальше.

Не по своей воле. По долгу.

Дождь стучал по крыше, потолок был серый и потрескавшийся. Красная полоса на её шее тускло светилась в предрассветной мутности, как отметина, которой достаточно быть, чтобы всё остальное стало второстепенным.

Петля была затянута.

Оставалось ждать, пока он придёт сам.

Потому что все приходят.

Рано или поздно.

Нить не оставляет выбора.

ГЛАВА 2: СТЕНА ИЗ ВОЗДУХА

Крыша старого дома пахла мокрой черепицей и ржавчиной.

Сайори сидела на краю, ноги свисали над пустотой. Пять этажей вниз, тёмные окна, мокрые карнизы. Ветер трепал волосы, вода стекала по лицу. Она не вытирала. Холод держал голову в порядке.

Внизу стоял дом Ретты. Белый фасад, большие окна, аккуратные балконы. Его квартира на пятом этаже, угловая. Свет горел.

Он проснулся.

Сайори видела, как он вышел на балкон. Постоял, прижимая пальцы к шее, будто надеялся, что след исчезнет от давления. Потом быстро вернулся внутрь и пропал за стеклом.

Она не ждала его решения. Она ждала момента, когда нить потянет сильнее обычного.

В ладони лежал узелок из грубой ткани. Внутри был пепел. Серый, лёгкий, как грязный снег. Не от алтарного кимоно. Его она не трогала. Пепел был от клочка шёлка, который она вчера срезала с подола, там, где журавль был вышит особенно туго. Ей нужен был не огонь ради огня, а след ткани, которая уже видела клятву.

Пепел пах едко и долго, будто не хотел становиться пеплом.

В кармане куртки лежала прядь волос. Длинная, чёрная. Её собственная. Она отрезала её час назад одним движением, острым лезвием, не глядя в зеркало. От мокрой кожи на шее волосы липли, как чужие.

Сайори вытащила прядь и подержала над узелком. Слова пришли сами, старые, не записанные, передаваемые так же, как передают болезнь. Их нельзя было выучить по книге. Их можно было только носить.

– Граница… проснись.

Она не украшала речь. Не просила. Называла.

Сайори обмотала прядь вокруг пальцев. Туго. Кожа побелела, неприятно заныло в суставах. Затем опустила волосы в пепел и перекатила узелок в ладонях, чтобы серые крупинки прилипли к влажным прядям.

– Держи.

Ветер усилился резко, не по погоде. Будто рядом открыли дверь в пустое помещение и воздух хлынул в эту дыру. Дождь на секунду пошёл боком. На краю крыши у Сайори поджались пальцы ног, тело само проверило равновесие.

Она подняла руки и разжала пальцы.

Пепел с волосами подхватило, закрутило в спираль и понесло вниз. Серое в сером растворялось быстро, но след оставался не в воздухе. В ощущении, будто пространство вокруг района стало плотнее.

Сайори увидела мерцание.

Едва заметное, как рябь над горячим асфальтом. Оно пошло от крыши, спустилось вдоль стен, пересекло улицу, охватило переулки и дворики. Не свет, не дым. Сбой, который замечаешь краем зрения, когда оно уже здесь.

Круг замкнулся.

Ровно на расстоянии, которое она измерила ещё ночью шагами и чужими картами. Пятьсот метров от того переулка, где нить впервые натянулась так, что стало трудно дышать. Там, у мусорных баков и луж, где в воздухе жил старый запах железа, Сайори почувствовала привязку. Не увидела, не придумала, именно почувствовала, как чувствуешь занозу ещё до того, как увидишь её.

Граница не была стеной. Она была тонкой мембраной. Внешне ничего не менялось, но пространство начинало сопротивляться тем, кто к нему не относился.

Сайори закрыла глаза.

Печать садилась на район, как влажная ткань на кожу. Тихо. Неприятно. Надёжно.

Она открыла глаза и посмотрела вниз.

– Жди, – сказала она.

Не Ретте. Тому, что лежало под землёй и не торопилось. Тому, что умеет ждать десятилетиями.

Ветер стих так же резко, как начался. Дождь снова стал ровным.

Сайори поднялась. На краю крыши её тело само нашло центр тяжести, как будто высота не про страх, а про привычку. Один неверный шаг был бы концом, но в ней давно не осталось места для лишних реакций.

Она посмотрела на окно Ретты. Свет всё ещё горел.

Не сегодня, подумала бы любая другая. Сайори не подумала. Она знала по опыту, как быстро люди начинают проверять границы, если с ними случается непонятное.

Она спустилась по пожарной лестнице. Металл был мокрый и холодный, ладони скользили, но она шла ровно. Внизу её встретил переулок. Пустой. Здесь камеры не работали, не потому что кто-то их выключил, просто район был слишком старым, слишком неудобным, слишком неинтересным для тех, кто вешает глазки на столбы.

Сайори пошла вдоль невидимого круга.

Она чувствовала его кожей. Лёгкое давление, как когда рядом стоит кто-то большой и молчаливый, и ты не можешь повернуться спиной. Дышалось чуть тяжелее, будто воздух стал влажнее внутри, чем снаружи.

Граница была не для неё. Печать знала её кровь и её голос, знала пепел ткани, которую она носила на алтаре как напоминание. Она могла пройти туда и обратно, и ничего не цеплялось за её тело.

Но для остальных это будет иначе.

Сайори дошла до того самого переулка. Узкий, грязный, лужи и мусорные баки, граффити на стене, ржавые решётки на окнах. Здесь всё началось, хотя она не любила это слово. Начало в таких местах всегда похоже на конец.

Её память давала не события, а фрагменты.

Темнота. Запах крови. Руки, которые держат слишком крепко. Сдавленное горло. Воздух, который не приходит, сколько ни открывай рот.

И красная линия на шее.

Она проступила тогда, когда ей казалось, что тело уже не принадлежит ей. Не как украшение и не как метка. Как факт.

Сайори сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и это помогло остаться здесь, на мокром асфальте, а не там, где память любит затягивать.

Лица она не помнила. Имя своё тогда тоже. В памяти осталось только ощущение, что кто-то на другом конце нити существовал. Слишком близко. Слишком реально.

Потом тот человек умер.

А нить не исчезла. Она просто нашла следующего.

Сайори отвернулась от стен и пошла дальше.

Она знала, что Ретта не первый. До него были другие. Кто-то не выдерживал и ломался, кто-то уходил в ночь и не возвращался, кто-то делал то, что делает загнанный в угол. Сайори не хранила их имён. Имена цепляются. Имена мешают.

Ретта был другим по одной причине. Он не жил на нервах. Он жил на структуре. В его окнах всё было выстроено, в его движениях не было лишнего. Сайори видела это ещё до того, как положила омамори на порог.

Она почувствовала, как граница откликается.

Не ярко. Слабо. Как лёгкий толчок в запястье, там, где старый шрам иногда просыпался от сырости. Значит, он подошёл к краю. Значит, проверил.

Сайори закрыла глаза, и картинка пришла сама.

Ретта стоял там, где узкая улица переходит в проспект. Он поднял ногу, сделал шаг и упёрся не в стену, а в воздух. Воздух не оттолкнул. Воздух не ударил. Он просто не пустил, стал вязким, плотным, как вода, в которую не можешь нырнуть, потому что поверхность держит.

Ретта попробовал ещё раз. Сильнее. Снова. Лицо напряглось, линия челюсти стала жёстче. Он не понимал, что это такое, и это было хорошо. Паника приходит позже. Сначала приходит упрямство.

Сайори открыла глаза.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Почувствовал.

Она не улыбалась. На лице было то, что остаётся после долгого ожидания и коротких потерь. Тяжесть без театра.

Она развернулась и пошла к своему дому. Шаги были медленные, размеренные. Её движение не было бегством. Ей не от чего было бежать.

Внутри старого подъезда скрипели деревянные ступени. Они жаловались на каждый шаг, как старики, которые любят напоминать, что всё ещё живы. Сайори поднялась на третий этаж и вошла в комнату.

Сняла мокрую куртку, повесила на гвоздь.

Алтарь стоял на месте. Белая ткань, кусок кимоно, который она не сожгла и не сожжёт. Кукла лежала там же. Нить на её шее держалась.

Сайори опустилась на колени и коснулась нити.

Под пальцами было тепло. Тихая пульсация, будто связь дышит.

Она закрыла глаза на секунду, проверяя, не дрожит ли мир.

Ретта будет искать выход. Не потому что все приходят, а потому что человек так устроен, он сначала ломает дверь, а потом начинает смотреть на стены. Он будет спрашивать людей, будет гуглить, будет ходить по кругу и делать вид, что это случайность.

Потом он вспомнит омамори.

И придёт к ней.

Сайори открыла глаза и посмотрела на фотографию на кукле. Её палец задержался на бумаге чуть дольше, чем нужно.

Ей было жаль его. Это чувство не оправдывало её и не делало мягче. Оно просто существовало, как существует холод от мокрой одежды.

– Дойдёшь, – сказала она.

Не как обещание. Как проверку.

На шее красная линия стала теплее, чем вчера. В комнате пахло воском, сыростью и чем-то ещё, что невозможно назвать, но невозможно игнорировать.

Сайори легла на татами. Закрыла глаза.

За окном город жил своей жизнью. Машины ехали, люди шли, вода капала с крыш.

А здесь, внутри невидимого круга, воздух уже был другой.

Он держал.

И ждать оставалось не ей одной.

ГЛАВА 3: ПЯТЬСОТ МЕТРОВ

На рассвете Сайори вышла из дома так, будто её и не было.

Небо стояло серое, молочное. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным и тяжёлым, лип к коже. Город просыпался медленно, с раздражённым шорохом шин по мокрому асфальту. Первые машины ползли по улицам, люди в деловых костюмах торопились к станциям метро, прикрывая лица ладонями от ветра.

Сайори шла против потока. Не ускорялась, не оглядывалась. В руках она держала маленький узелок из грубой ткани. Внутри лежали игла, нож и коробок спичек. Не оружие. Не амулеты. То, что помогает оставить на месте след, который уже не вытрешь тряпкой.

Она собиралась пройти круг и закрепить его.

Первая точка была в старом парке, который давно обещали снести. У ржавой ограды нашлась щель, будто кто-то каждый день проверял, не расширилась ли она. Сайори протиснулась внутрь. Ветки ударили по рукавам, царапнули запястья. Она не остановилась.

В центре поляны стоял колодец.

Каменный, старый, с краями, затёртыми до гладкости. Крышки не было. Только круглая пасть, чёрная и слишком спокойная. Оттуда тянуло плесенью и гнилью. Где-то глубоко внизу булькала вода, и этот звук был слишком живым для такой темноты.

Сайори присела у края и посмотрела вниз.

Она не думала слово утонула. Оно было слишком простое. В памяти поднималось другое, неровное, как судорога. Не её личная память, а та, что врастает в тело, когда долго носишь чужой долг.

Руки, толкающие в спину. Короткий крик, который сразу глохнет. Падение. Холодная вода, ломающая дыхание. Глоток, второй. Паника, которая не успевает стать мыслью. Тьма.

Сайори резко вдохнула и почувствовала вкус сырости во рту, как будто стояла не на траве, а по колено в воде. Плечи напряглись сами. Она открыла узелок, достала иглу и проколола подушечку пальца.

Кровь выступила тёмной каплей.

Сайори наклонилась над колодцем и позволила капле сорваться вниз.

– Первая.

Слово прозвучало тихо. Никакой молитвы. Никаких просьб.

Где-то внизу отозвался слабый всплеск. Не громкий, но ощутимый, словно в воздухе рядом что-то сдвинулось, заняло место, которое давно пустовало.

Сайори поднялась. Она не оглянулась. В этом месте взгляд цепляется за край, и тело начинает спорить с волей. Ей не нужен был этот спор.

Вторая точка ждала в соседнем квартале, у входа в старый храм.

Гинкго рос там, как будто держал небо, чтобы оно не упало. Толстый ствол, кора в трещинах, листья ещё зелёные, но уже с лёгкой желтизной по краям. Дерево было живым, и от этого рядом становилось не легче.

Сайори положила ладонь на кору.

Под кожей ладони ощутилась медленная пульсация, не как у человека, как у чего-то, что не торопится ни к чему и переживёт всех. Её горло на секунду сжалось, и перед глазами мелькнуло.

Двое под деревом. Молодые. Он держит её за руку слишком крепко, будто боится, что она исчезнет. На ветке красная лента. Смех, короткий и доверчивый. Обещание, произнесённое так просто, будто ему не нужна цена.

Сайори убрала руку.

Она достала нож. Лезвие было маленькое, складное, острое. Сайори выдернула один волос, обмотала вокруг ствола и сделала неглубокий надрез в коре, только чтобы открыть щель. Вложила волос внутрь и прижала кору пальцами, пока она не сомкнулась и не зажала его, как занозу.

– Вторая.

Дерево не ответило. Листья шелестнули от ветра, и этот звук был слишком обычным, будто всё вокруг продолжало притворяться, что ничего не происходит.

Третья точка была не в парке и не в храме, а между двумя домами, там, где люди проходят мимо и не поднимают глаз.

Небольшая ниша. Каменная статуя Дзидзо, обветренная, с мягко стёртым лицом. Перед ней стояла чашка с водой и тарелка с рисом. Кто-то приходил сюда. Кто-то считал важным, чтобы вода не высыхала.

Сайори опустилась на колени. Она сложила ладони, как делают те, кто умеет просить. Её пальцы не дрожали.

Вспышка пришла без предупреждения.

Та же пара у камня. Они стоят тесно, как будто боятся, что мир раздвинет их плечами. Губы шевелятся, слова не слышны. Просят защиты. Просят будущего. Просят, чтобы всё обошлось.

Сайори разжала ладони. Достала спичку. Чиркнула. Пламя вспыхнуло ярко, неуместно.

Она поднесла огонь к своей ладони и держала, пока кожа не начала гореть. Боль была ясная, без фантазии. Сайори выдохнула через нос, не давая себе ни звука.

Она погасила спичку и прижала обожжённую ладонь к камню. Оставила влажный красный след.

– Третья.

Камень был холодный. След на нём выглядел чужим и живым.

Сайори поднялась. В узелке остались две вещи, которые не любили ждать.

Четвёртая точка была в переулке, где вывеска выцвела так, будто её мыли песком.

Лавка дарумы.

Грязные стёкла. Теснота. Полки, заставленные круглыми красными фигурками с пустыми глазами. Сайори вошла, и дверь скрипнула, как будто предупреждала.

За прилавком сидел старик. Морщинистое лицо, седые волосы, мутные глаза. Он посмотрел на Сайори так, как смотрят на человека, который принёс в помещение сырость с улицы.

– Рано пришла, – сказал он.

Голос был хриплый, усталый. Никаких тайных знаний. Никакой роли. Просто старик, которому не нравится утро.

Сайори не ответила. Она взяла с полки маленькую даруму. Красную, гладкую, с одним закрашенным глазом и одним пустым.

Керамика в ладони была холодная. Её пальцы слегка налипли от влажности, и фигурка чуть скользнула. Вспышка возникла на этом движении, как будто память цеплялась за предмет, а не за слова.

Двое в лавке. Они смеются. Он держит кисточку. Закрашивает первый глаз и говорит что-то про второй, про потом, про когда-нибудь. Она кивает слишком быстро, слишком уверенно.

Второй глаз остаётся пустым.

Сайори поставила даруму обратно на полку. Старик следил за её руками.

– Не трогай товар, если не покупаешь, – буркнул он.

Сайори достала иглу. Проколола палец и коснулась пустого глаза дарумы, оставив на белом кружке тёмную точку крови.

– Я заплачу, – сказала она.

Старик не спросил чем. Просто отвернулся, словно сделал вид, что не видел.

– Четвёртая.

Она вышла, и дверь снова скрипнула, уже ей вслед. На улице воздух показался плотнее, чем раньше, хотя погода не менялась.

Пятая точка была современной и от этого раздражала сильнее всего.

Камера на углу. Чёрная, маленькая, аккуратная. Она смотрела на перекрёсток круглые сутки и делала это без стыда.

Сайори встала прямо под ней и подняла голову. Объектив был тёмным, как зрачок. Секунду ничего не происходило, потом пришла вспышка.

Не старая. Не из тех, что пахнут плесенью.

Двое у этого же угла. Год назад. Голоса рвут воздух. Он хватает её за руку. Она вырывается. Ладонь летит в его лицо. Он толкает. Она падает на мокрый асфальт. Камера всё видит и молчит.

Сайори достала из кармана маленький камень. Острый, тяжелый. Бросила.

Стекло треснуло. Камера дёрнулась и замерла. На секунду показалось, что воздух стал легче, но это была короткая иллюзия.

– Пятая.

Сайори опустила голову и прислушалась к себе.

Боль в ладони от ожога пульсировала тупо. Пальцы саднили от проколов. В груди стояло лёгкое давление, как от тесного воротника. И ещё было ощущение связки между точками, невидимой и строгой.

Пять мест. Пять ран. Пять якорей.

Не красивые символы. Геометрия, которая держит.

Сайори пошла обратно к колодцу.

Ноги стали тяжёлыми, будто на подошвы налипла грязь. Она шла по знакомым улицам и чувствовала круг вокруг района так же отчётливо, как чувствуют границу огня. Снаружи люди спешили на работу, смеялись, ругались по телефону. Внутри этого круга звуки были чуть глуше, будто воздух забирал часть голоса себе.

На поляне колодец стоял так же спокойно.

Сайори подошла к краю.

Тянуло вниз. Не романтично и не красиво. Просто притяжение, упрямое, как привычка. Носок ботинка оказался над пустотой. Ещё шаг, и спор прекратится. Ещё шаг, и вода закроет рот.

Её пальцы в кармане нащупали металл.

Сайори вытащила шпильку. Хана-кандзаси, старая, потускневшая. Серебро с патиной. На конце маленький цветок сакуры, почти стёртый.

Не украшение. Не память. Метка.

Она подержала шпильку на ладони и почувствовала, как холод металла выравнивает дыхание. Это было не утешение, а инструмент. Подсказка для Ретты. Предмет, который он поднимет, потому что заметит, потому что не сможет пройти мимо странного.

Сайори убрала шпильку обратно.

Не сегодня. Сегодня он ещё должен пытаться ломать воздух.

Она села у колодца, спиной к стволу старого дерева, которое росло на краю поляны. Закрыла глаза.

Связь показала Ретту не как видение, а как сухую картинку, будто кто-то включил камеру внутри его квартиры.

Он сидел за столом. Перед ним лежала карта района. Он делал отметки ручкой. Медленно, аккуратно. Проводил линии, прикидывал расстояния. Искал закономерность, как ищут выход из пожара, когда не видно огня.