Красная Нить Акайто

Он закрыл альбом.

Пальцы задели что-то маленькое, металлическое, спрятанное глубже между тетрадями.

Ретта вытащил предмет и положил на ладонь.

Серьга.

Потемневшее серебро с пятнами, которые уже не отмыть. Форма маленького колокольчика. Внутри тонкая перемычка. На поверхности сухая шершавость, рыжевато-бурая, оставляющая на коже пыль.

Ему не пришла мысль чья. Она пришла как зуд.

Его.

Не «моё» как вещь из коробки. Его как ошибка, которую ты несёшь и не знаешь, что несёшь, пока кто-то не ткнёт носом.

Ретта повертел серьгу между пальцами, и ржавчина царапнула подушечку так, будто это была не пыль, а соль. От неё пахло водой, которая стояла где-то долго.

Надрезы на стене будто стали резче в периферии. Не двинулись. Просто обозначились, как если бы сейчас у них появилась причина.

Горло сжало.

Не от слёз. От воздуха. Он вдруг стал густым и тяжёлым.

Ретта уронил серьгу.

Она ударилась о пол и звякнула. Звук получился слишком тонким для того, что пришло следом.

Холод накрыл мгновенно. Не кожей. Изнутри.

Запах тины, густой и тёплый одновременно, как от стоячей воды. Привкус металла во рту. Влажная тяжесть в груди, будто он вдохнул не воздух, а грязную воду.

Он упал на колени и упёрся ладонями в пол.

Судороги пробежали по животу. Его могло бы вырвать, но желудок был пустой. Он сглотнул и почувствовал сопротивление в горле, как будто его пытаются заставить проглотить воду.

Перед глазами возник берег канала. Низкая бетонная кромка, грязные камни, водоросли, которые липнут к обуви. Дальше чёрная вода, мутная, без отражений. В ней что-то есть. Не видно, но есть.

Ретта дёрнулся, пытаясь отодвинуться, но колени не слушались. Пальцы скользнули по ламинату, и это скольжение было слишком знакомым. Как будто он уже когда-то пытался удержаться и не удержал.

Когда спазм отпустил, он поднял голову и увидел серьгу на полу.

Обычная вещь. Маленькая. Грязная.

Она не имела права так делать.

Он поднял её двумя пальцами. Поднёс к свету. На поверхности ближе к креплению была царапина, почти стёртая. Знак, который кто-то пытался сохранить, но время срезало половину.

Ретта не смог прочитать, но понял смысл без чтения.

Это не находка. Это возврат.

Он сжал серьгу в кулаке.

На запястье красная линия стала плотнее, будто её подтянули под кожей. Он разжал ладонь и увидел, что рыжая пыль оставила на коже след, как от крови.

Ретта встал.

Подошёл к стене.

Теперь один узел узора совпадал с направлением на балкон. Другой словно указывал вниз, под пол, туда, где щёлкало. Третий тянулся в сторону, где он обычно ставил ладонь, проходя мимо, не думая.

Маршрут.

И ещё одно. Слишком неприятное, чтобы назвать словами сразу.

Эти линии не просили. Они заставляли.

Ретта вернулся на кухню, нашёл маленький пакет, положил туда серьгу и плотно закрыл, как будто пластик мог остановить запах тины.

Потом сел за стол и открыл карту района на телефоне.

Он больше не искал выход.

Он искал воду. Канал. Ливнёвку. Любое место, где запах мог быть адресом, а не галлюцинацией.

Под полом снова щёлкнуло.

Пауза.

Щёлк.

Ретта поднял глаза на надрезы.

Он не спрашивал, кто это сделал.

Он пытался понять, что это делает с ним.

За несколько кварталов от его дома Сайори стояла у окна в своей комнате и держалась за подоконник, как за поручень в движущемся вагоне.

Днём она почти не выходила наружу. Не потому, что боялась людей. Потому что в дневном свете всё выглядело слишком нормальным, и от этого становилось хуже.

Сайори чувствовала, когда Ретта взял серьгу.

Это пришло не картинкой и не словами. В левом ухе кольнуло так, будто металл прошёл сквозь мочку. Сразу же накрыл запах воды и железа. Горло свело, рот наполнился слюной, и на языке возник тот же привкус, который бывает после укуса.

Сайори согнулась, ладонью упёрлась в подоконник. Дышать стало трудно, как если бы грудь затянули мокрой тканью.

Она не выбирала этот момент. Он выбирал её. Сценарий всегда шёл первым.

Сайори выпрямилась медленно. Подошла к алтарю.

Кукла лежала на ткани. Нить держала её шею. Красная линия на собственной коже у Сайори стала ярче. На запястье тоже. Слишком быстро, будто кто-то торопился.

Сайори посмотрела на свои руки и поняла, что сегодня ей придётся сделать ещё один шаг, нравится ей это или нет.

Она достала блокнот. Открыла на странице, где строки были короткими, без объяснений.

Кольцо.

Серьга.

Дальше нож.

Дальше письмо.

Её пальцы дрогнули, и от этого в висках стало больнее. Сайори закрыла блокнот.

Она знала, что Ретта сейчас подойдёт к стене. Он не сможет иначе. Его нынешний ум будет сопротивляться, но тело уже узнало серьгу. Значит, следом узнает и остальное.

Сайори опустилась на колени перед алтарём.

– Не ломайся, – сказала она тихо. Не как просьбу, а как приказ, который она сама ненавидела.

Она не вела его. Она толкала дальше, потому что её толкали раньше. Так работает круг. Так работает место.

Сайори коснулась нити на кукле и почувствовала короткий ответ. Натяжение. Сжатие. Напоминание о том, что свободы здесь нет ни у кого, даже у того, кто первым вспомнил.

За окном город жил, как будто ничего не произошло.

А внутри круга простые вещи снова становились опасными.

Глава 7: ВИДЕНИЕ МЯСНИКА

Ночь держала город на коротком поводке. В окнах то загорались прямоугольники света, то гасли, будто люди просыпались и проверяли, на месте ли их двери.

Сайори шла по пустым улицам ровно. Шаги не спешили и не прятались. В кармане лежала серьга. Холодная, ржавая. Она тянула вниз так, как тянет не вес, а память.

Сюда дороги не было на карте, только в теле.

Их квартиру давно снесли. Её не существовало двадцать лет. Но место осталось, просто на него положили другой слой, как перевязку на грязную рану. Теперь здесь стояло низкое бетонное здание. На первом этаже работала мясная лавка. Ночью. Для ресторанов, которые любят получать мясо к утру, пока оно ещё пахнет жизнью.

Сайори остановилась напротив витрины.

Внутри горел тусклый жёлтый свет. За стеклом висели туши на крюках. Красное блестело влажно, почти красиво, и от этой красоты хотелось отвернуться. В глубине, за прилавком, двигался пожилой мужчина в пятнистом фартуке. Нож в его руке делал всё правильно. Отделял. Складывал. Подравнивал. Без паузы на жалость.

Сайори перешла дорогу.

Дверь была закрыта, на стекле висела табличка. Сайори положила ладонь на ручку и толкнула.

Дверь подалась, будто её никто не запирал.

Мясник не обернулся.

Он продолжал резать, и в этом было что-то хуже, чем угроза. Мир не реагировал на её присутствие, как не реагируют стены на шаги.

Сайори вошла.

Запах крови был густой, металлический. Он оседал на языке. Холод внутри держал кожу так, будто помещение было большим холодильником, а она туда попала без права на возражение. На стенах блестел конденсат.

Сайори прошла вдоль прилавка, медленно, не касаясь витрины. Крючья над головой казались слишком старыми для новой лавки. У основания металла жила ржавчина, как родимое пятно.

Она провела пальцем по одному крюку. Лёд металла ушёл в кожу сразу.

– Здесь умеют разделять, – сказала она тихо. – Всё, что нельзя разделять.

Нож хрустнул по кости. Затем пошёл мягкий, влажный звук, ровный, рабочий.

Сайори подошла к стене и положила ладонь на бетон.

Шершаво. Холодно. Но под этим было другое. Слой, который не признаёт ремонт. Слой, где ещё остались обои, трещина в стекле, стол, две чашки, и их голоса, слишком молодые, слишком уверенные, что у них есть завтра.

Сайори закрыла глаза.

Чайник свистит. В одной чашке плёнка. В другой чай уже горчит.

Они стоят близко, но между ними расстояние. Слова бьют туда, где больно, потому что знают, куда бить.

А потом тишина. Резкая. Не как пауза, а как остановка дыхания.

Сайори открыла глаза. В груди стояло давление, словно кто-то положил ладонь на её ребра и решил держать.

Она достала серьгу и положила её на прилавок. Не на край, а ближе к разделочной доске, туда, где руки мясника ходили чаще всего.

Сайори наклонилась и прошептала слова, которые не живут в нынешнем языке. Они вышли из неё так легко, будто были выучены не мыслью, а тем местом в теле, где копится стыд.

Воздух вокруг серьги уплотнился. Температура упала. Дыхание Сайори стало видимым.

Запах крови усилился, но к нему добавилось другое. Старый страх, который не пахнет конкретно, но меняет вкус воздуха.

Сайори почувствовала, как связь натянулась.

Ретта сейчас спит у себя дома. Его тело пытается отключиться, а круг держит его, не отпуская ни на шаг даже во сне. Линии на шее и запястье – как отметки на чужом контракте.

Сайори не выбирала, что покажут ему. Она могла только открыть ход. Остальное делало место, и это было хуже любого намерения.

Она увидела его не глазами.

Ретта ворочается. Челюсть сжата. Пальцы то разжимаются, то снова собираются в кулак. Лицо напряжено так, будто он держит на себе тяжёлую вещь.

И в следующую секунду он уже был здесь.

Лавка стала другой.

Стены облупленные. Свет тусклее, грязнее. Прилавок деревянный, в трещинах, словно его много раз мыли водой, а не моющим средством. Крючья ржавые, тяжёлые.

И там была фигура.

Не человек. Силуэт, который не берёт на себя лицо.

В руке у неё был длинный нож. Мясницкий. Лезвие чистое, но чистота выглядела не как забота, а как профессиональная привычка.

Ретта подошёл ближе. Ноги двигались сами, будто он шёл не по полу, а по заранее проложенной линии.

Он попытался остановиться. Не смог.

На прилавке лежало не мясо.

Волосы. Длинные, чёрные. Расстеленные на доске, как ткань.

Фигура резала их медленно и аккуратно. Прядь за прядью. Складывала в кучу, будто сортировала товар.

Ретта открыл рот, пытаясь говорить. Звука не было. Воздух поднимался из груди и возвращался назад, не становясь голосом.

Фигура повернулась.

Лица не было. Только провал, который не отражал свет.

Голос прозвучал ровно, хрипло. Без эмоций.

– Молчи.

Ретта отступил, но ноги не слушались.

Фигура снова повернулась к прилавку.

– Исчезнешь.

Нож вошёл глубже. Волосы под лезвием как будто рассыпались, превращаясь в пыль.

– Иначе разделаю.

Ретта пытался бежать. Тело не двигалось так, как он хотел.

Глава 8: КРЫША НАД АДОМ

Сайори сидела на крыше соседнего дома. Ноги свисали с края. Тёмный плащ прижимало к телу ветром, ткань хлопала по коленям, как мокрый флаг

Внизу город светился, как витрина. Машины тянулись по проспектам тонкими дорожками фар. Люди были точками, которые не задерживают дыхание, когда им становится страшно.

Сайори смотрела на дом напротив.

Пятый этаж. Окна Ретты были тёмными. Не потому что он спал. Он сидел в темноте и ждал, что тьма начнёт двигаться первой.

Сайори чувствовала его через красные линии. На коже у неё было тепло, не своё. Не ласковое. Как будто кто-то приложил к запястью раскалённую проволоку и держит, пока ты не согласишься.

Он был на грани. Не ел. Пил через раз. Телефон не отвечал. Работа отвалилась сама, как корка, которую сорвали слишком рано.

И дело было не в его характере.

Место не давало передышек просто так. Если оно отпускало хватку, значит, подводило к следующему удару.

Сайори сидела и ждала не его решения. Она ждала, когда он поднимется.

В какой-то момент в окне напротив мелькнул силуэт. Ретта отдёрнул занавеску, словно проверял, не стало ли воздуха больше. Потом исчез, и через пару минут внизу щёлкнул подъездный домофон, хлопнула дверь. Звук долетел сюда глухо, как через ватный слой.

Сайори не улыбнулась. Просто встала.

На крыше было скользко. Мелкий гравий хрустел под подошвами. Она подошла ближе к краю и увидела, как Ретта выходит из подъезда, оглядывается, будто ожидает, что кто-то окликнет, и снова скрывается внутри, уже в другом подъезде. Он шёл не к улице. Он шёл наверх.

Лифт.

Технический этаж.

Лестница.

Сайори знала этот путь. Она сама поднималась так же в другую ночь, когда ещё верила, что высота – это выход.

Сейчас она просто смотрела.

Через несколько минут дверь на крышу дома напротив распахнулась, и Ретта вышел под ветер. Его повело на первом шаге, будто воздух ударил в грудь. Он остановился, опёрся рукой о бетонный выступ, а потом пошёл дальше, уже увереннее.

К краю.

Он держал руки в карманах, как человек, который боится увидеть свои пальцы. Плечи у него были подняты, шею он втягивал, будто хотел спрятать отметины под кожей.

Ретта дошёл до края и замер.

Ветер бил в лицо, рвал волосы, сушил губы. На высоте всегда кажется, что можно дышать свободнее. Это грязная ложь, но она работает, пока ты в неё веришь.

Ретта сделал вдох. Потом второй, глубже. На секунду его плечи опустились.

Сайори увидела это облегчение даже отсюда. Короткое, как пауза между двумя ударами.

Он стоял и смотрел на город.

Потом его внимание потянуло вниз, во двор.

Сайори заметила это не по глазам, а по тому, как у него застыло тело. Как будто кто-то поставил ему тяжёлую ладонь на затылок и повернул голову в нужную сторону.

В углу двора темнело пятно.

Колодец был засыпан и заколочен. Доски на крышке лежали крест-накрест, почерневшие от воды и времени. Сверху накидали железа и строительного мусора, будто боялись, что оно поднимется само.

Ретта смотрел на эту крышку так, как смотрят на слово, которое нельзя произнести, но невозможно не прочитать.

Он отступил на полшага. Потом снова приблизился, будто проверяя, не исчезнет ли.

Не исчезло.

Дождь начался с одной капли.

Она ударила по его лбу и побежала вниз по переносице. Ретта не вытер. Стоял неподвижно.

Вторая капля. Третья.

Потом вода пошла гуще, и город начал расплываться. Огни стали мягкими пятнами. Крыша зашумела. Вода потекла по парапету, каплями сорвалась вниз.

Ретта поднял голову, подставляя лицо дождю, как будто хотел, чтобы вода выбила из него всё лишнее. Но это не смывало. Это только возвращало.

Он снова посмотрел вниз.

Крышка колодца блестела мокрой доской, и над ней поднялся пар. Не дым. Просто тёплый воздух, как над асфальтом после дождя. Он поднялся и собрался в форму на секунду дольше, чем должен.

Сайори увидела, как Ретта перестал дышать.

Пар у колодца будто стал похож на человека. На женщину. Не белое платье и не красивые складки, ничего такого. Просто светлая вертикаль среди мокрого двора. Рука поднялась медленно, как жест из привычки.

Не зов.

Жест, который остаётся в мышцах после чужих прикосновений.

Ретта сделал шаг к краю крыши.

Сайори резко сжала пальцы на бетоне. Ладонь обожгло холодом и мелким камнем. Ей захотелось крикнуть, но она знала, что голос ничего не изменит. Она не управляет им. Она тоже внутри этого.

Пар внизу распался. Сразу. Будто кто-то выключил картинку.

Остался только колодец, доски, мокрый мусор и вода, которая ползёт по краям.

Ретта стоял на крыше, промокший насквозь. Плечи дрожали мелко, не от холода, от напряжения. Он посмотрел на свои ладони, будто проверяя, не появились ли на них следы. Потом резко провёл рукой по шее, по линии, которая не исчезает ни под душем, ни под дождём.

Он развернулся и пошёл к двери.

Шаги были тяжёлые. Не бег. Не паника. Тупое упрямство человека, который решил, что завтра он будет ближе к ответу, даже если ответ ему не понравится.

Сайори подождала, пока дверь за ним не закроется.

Только тогда она отошла от края.

Спуск по пожарной лестнице был скользким. Металл лип к ладоням. Вода стекала по рукавам внутрь. Сайори двигалась быстро, не потому что спешила, а потому что тело само требовало оказаться на земле, под крышей, где меньше ветра и больше стен.

Она дошла до своего дома и поднялась на третий этаж.

В комнате было душно и сыро, несмотря на дождь снаружи. Алтарь стоял на месте. Кукла лежала так же, как всегда. Нить на её шее выглядела темнее при слабом свете, будто намокла.

Сайори скинула плащ на спинку стула. Волосы прилипли к лицу. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони, не проверяя, вода там или что-то ещё.

Под половицей у стены был тайник. Низко. Там, где доска чуть играла, если знать, куда нажать.

Сайори опустилась на корточки и поддела край. Пальцы нашли щель легко. Будто делали это много раз.

Внутри лежало то, что она ненавидела трогать.

Нож.

Лезвие темнело пятнами. Рукоять была стёртая, тёплая от руки, хотя металлу неоткуда брать тепло. На острие сидела тонкая ржавчина, как сухая корка. От ножа тянуло старой водой и железом.

Сайори взяла его и почувствовала, как в запястье стянуло. Красная линия там стала горячее. Нить не радовалась. Нить требовала.

Сайори положила нож рядом с куклой, на ткань.

Посмотрела на лезвие, потом на свои пальцы.

Ей хотелось спрятать его обратно. Заколотить половицы. Перестать дышать. Но круг не отпускает тех, кто останавливается. Он наказывает остановку быстрее, чем действие.

Сайори села на татами, лицом к алтарю.

– Завтра, – сказала она тихо.

Не обещание. Не угроза. Расписание.

За окном дождь продолжал лупить по крышам. Город размазывался, будто его кто-то стёр ладонью.

Сайори закрыла глаза и на секунду увидела тот двор снизу, мокрую крышку колодца и руку из пара, поднятую к небу.

Ретта увидел её. Значит, место отметило следующую точку.

Сайори открыла глаза.

Нож лежал рядом.

И утро уже было ближе, чем ей хотелось.

Глава 9: КАРТА ТИШИНЫ

Ночь была мокрой. Не дождь, а остаток дождя, который держится на досках, на камне, на металле, на коже.

Колодец во дворе выглядел как забытая заплатка. Заколочен. Доски крест-накрест, почерневшие, местами вздувшиеся. Мох на щелях. Ржавые гвозди торчат под странными углами, как зубы.

Сайори стояла рядом, в тени подъездной стены. Плащ тянул воду, тяжёлый по краям. Она не пряталась нарочно. Просто здесь так принято, даже у живых.

Она ждала не потому, что «знала». Потому, что место уже потянуло.

Эта тяга не была мыслью. Скорее привычкой тела, которая не спрашивает разрешения. Внутри у неё тянуло к колодцу так же, как тянуло в ту ночь, когда ноги сами понесли к краю, а разум ещё пытался договариваться.

Шаги послышались поздно, как будто двор сперва не хотел их пускать.

Ретта вышел из подъезда медленно. Неуверенно. Он держал руки в карманах, плечи были подняты, как у человека, который ждёт удара. Он смотрел под ноги, будто боялся наступить на что-то, что откроет новый провал.

Остановился у колодца. Долго смотрел на доски, на мокрый мох, на гвозди.

– Зачем я здесь, – сказал он тихо.

Никто не ответил.

Сайори сделала шаг ближе. Не на свет. Просто ближе. На расстояние, где её присутствие становится ощущением, даже если глазом ничего не поймать.

Ретта вздрогнул и обернулся. Пусто.

Он снова повернулся к колодцу и будто собрался уйти, но остался. Стоял, как на месте проверки, где от тебя ждут правильного ответа.

Сайори вынула из кармана диктофон.

Старый, кассетный. Потёртый корпус, кнопки пожелтели, на крышке царапины, которые не стираются ногтем. Он был тяжёлым и холодным, как предмет, который лежал слишком долго там, где нет воздуха.

Сайори держала диктофон на ладони и на секунду ощутила под пальцами не пластик, а ткань и чужой пот. Пояс. Шов. Карман, в котором он оказался случайно и остался, потому что в ту ночь не было времени проверять карманы.

Она не стала думать дальше. Думать мешает. Место любит, когда ты реагируешь.

Сайори положила диктофон на доски, прямо на влажную черноту дерева. Не прятала. Не подсовывала в руки. Просто оставила там, где Ретта вынужден будет увидеть.

Ретта заметил предмет не сразу. Сначала он смотрел на гвозди, на мох, на край доски. Потом взгляд соскользнул на диктофон, и он замер так, будто в темноте кто-то включил лампу ему в лицо.

– Это… что, – сказал он.

Он наклонился и взял диктофон.

Пальцы сжали корпус слишком сильно. Он словно проверял, настоящий ли он. От диктофона к его ладони пошёл холод, и у Ретты дёрнулась челюсть. На шее, под линией, напряглась мышца.

Сайори почувствовала ответ в своём запястье. Красная полоса там стала горячей, как если бы её подтянули.

Ретта держал диктофон перед собой, не решаясь нажать ни одну кнопку. Как будто боялся, что звук станет доказательством.

– Ты хочешь, чтобы я это включил, – сказал он в пустоту.

Сайори не ответила.

Он всё равно нажал.

Щелчок.

Шипение плёнки. Сухое, неровное. Будто её хранили не в коробке, а в сырости.

А потом тишина.

Не «ничего». Тишина с весом. Тишина, в которой слышишь себя изнутри.

Ретта слушал и не моргал. Голова чуть наклонилась, как у человека, который ловит в шуме один правильный звук.

Первое, что проступило, были шаги.

Лёгкие. Быстрые. По гравию.

Сайори закрыла глаза. У неё в животе поднялась пустота, как перед падением.

Шаги стали ближе, дробнее. Дыхание в записи прерывистое, частое, так дышат, когда горло пересохло от страха. В этом дыхании было слишком много её.

Ретта дёрнул плечом, будто его ударили. Он хотел выключить, но пальцы не двинулись.

Второе дыхание появилось рядом, чуть позже. Мужское. Тяжёлое. Слишком близко.

Ретта резко втянул воздух. И этот звук в настоящем совпал с тем, что было на плёнке, до неприятного.

Сайори почувствовала, как у неё свело горло. Не воспоминанием. Телом. Словно грудь опять стала тесной.

На записи зашуршала ткань. Рывок. Короткий металлический звук, тонкий.

Ретта вздрогнул.

Сайори машинально подняла руку к уху. Там кольнуло так, будто серьга цепанула кожу и сорвалась.

Запись продолжала.

Шаги остановились.

Тишина стала плотнее. В ней было слышно, как кто-то стоит очень близко и не двигается.

Потом прозвучал голос мужчины. Одна фраза.

– Ты не должна была видеть.

Слова были спокойные. Не крик. Не истерика. Рабочий тон, от которого становится хуже, чем от угроз.

Ретта уронил подбородок, словно его удерживал невидимый вес. Он слушал дальше, и его лицо стало бледнее на глазах, будто кровь ушла вниз.

На плёнке раздался короткий звук удара. Не звонкий. Глухой.

Потом дыхание сбилось. Женский звук, который не успел стать криком.

Всплеск воды. Громкий, близкий.

И сразу после этого другое. Бульканье. Захлёб. Пальцы, которые бьют по камню. По стенкам. Быстро, отчаянно, срывая кожу.

Ретта сделал шаг назад и почти упал, но удержался. Колени дрогнули.

Сайори прижала ладонь к груди. Пальцы не нашли там ничего, что можно остановить. Горло сводило так, будто туда залили холодную воду и забыли вылить.

На плёнке звук стал глуше. Как будто всё происходило под водой. Потом всё стихло.

Осталась только вода. Медленная. Ровная. Как будто ничего не случилось.

Плёнка шипела дальше, вхолостую, но Ретта уже не слышал этого шипения. Он смотрел в одну точку и дышал так, будто ему не хватает воздуха.

Потом диктофон выскользнул из его руки и упал на мокрый асфальт.

Ретта опустился на колени.

Не театрально. Просто ноги перестали держать.

– Нет, – сказал он. – Нет.

Он повторил это ещё раз, почти без звука.

Лицо было мокрым. Не от дождя.

Сайори стояла рядом, в тени, и чувствовала у себя в горле ту же тяжесть, что была на плёнке. Воздух не хотел идти в лёгкие. Тело помнило, как оно пыталось вдохнуть воду и не смогло остановиться.

Ей пришлось сделать шаг в сторону, к стене, чтобы не упасть. Пальцы нашли бетон, холодный, мокрый. Она упёрлась лбом в стену, коротко, как удар.

Ретта поднял голову и посмотрел на колодец.

Доски закрывали провал. Но теперь он знал, что под ними есть вода, даже если там давно сухо. Вода не обязана быть настоящей. Ей достаточно быть в тебе.

Он подполз ближе и положил ладонь на каменный край.

Сайори увидела, как он нащупал углубление. Маленькое, неглубокое. Стершееся. Но форма ладони всё ещё была узнаваема. Отпечаток, оставленный когда-то пальцами, которые пытались удержаться.

Ретта обвёл углубление кончиками пальцев.

Его рука была больше, грубее, но движение получилось точным, будто он уже делал так.

Сайори выдохнула. Белый пар вышел из её рта, хотя вокруг не было мороза.

– Это… – сказал Ретта и замолчал.

Он не мог подобрать слово. Любое слово делало бы это «просто событием». А это было не событие. Это было возвращение.