Красная Нить Акайто

Сайори не улыбнулась. Её губы только дрогнули, и это движение было почти чужим.

– Ищи, – сказала она тихо, в пустоту. – Рисуй.

Ретта поднял голову. Оглянулся, как будто услышал звук. Лицо стало напряжённым, он нахмурился. Потом снова опустил взгляд к карте, упрямо, как человек, который не позволяет себе паники.

Сайори открыла глаза.

Небо было низким. Серым. Воздух пах мокрой травой и плесенью.

Круг держал ровно пятьсот метров. Не больше. Не меньше. Не потому что так красиво. Потому что так замкнулось.

Сайори провела пальцами по запястью, там, где старый шрам иногда становился горячим от сырости. Это тепло отвечало ей сейчас как слабый ток.

Ретта был внутри. Он отмечал границы, ломал воздух, собирал факты.

Выхода не было.

Была только дверь.

И она знала, что рано или поздно он перестанет искать её в стенах и начнёт искать того, кто поставил круг.

Сайори опустила ладонь на траву и почувствовала влажную землю.

Ей нельзя было прыгать. Ей нельзя было исчезнуть. Пока нет.

Она сидела у колодца и ждала не конца, а первого шага Ретты в правильную сторону.

Там, где он ещё не понимал, что это тоже шаг внутрь круга.

ГЛАВА 4: КАЧЕЛИ

Луна висела низко. Свет от неё был не белым, а грязноватым, как от лампы в подъезде, которую давно не меняли.

Сайори шла по улице без спешки. Ночной воздух был влажным, пах бетонной пылью и чем-то затхлым из ливнёвок. Проезжали редкие машины, фары вырезали на асфальте полосы и гасли. Никто не оглядывался на неё. Так и должно быть.

В ладони лежала шпилька. Хана-кандзаси. Старое серебро, тяжёлое для такой вещи. Металл быстро вытягивал тепло из кожи. На конце цветок, почти стёртый, линии лепестков сгладились, будто его терли пальцами много лет.

Сайори держала шпильку так, чтобы не оставить на ней лишнего. Не из аккуратности. Из привычки.

Детская площадка была в конце квартала, между домами. Днём сюда не приводили детей. Никто не говорил почему. Просто не задерживались. В этом месте всегда хотелось ускориться и уйти.

Песок под ногами оказался мокрым и холодным. Сайори ступила на него и почувствовала, как подошва будто на секунду прилипла. Ржавые цепи качелей скрипнули от ветра, хотя ветра почти не было.

Две качели раскачивались сами по себе. Небольшой ход, ровный, как дыхание того, кто спит и не просыпается даже от шума.

Сайори подошла ближе. Она не смотрела по сторонам, ей и так было ясно, что никто из соседних окон не наблюдает. Люди в таких домах ночью вжимают головы в подушки. Если где-то скрипит железо, они делают вид, что это трубы.

Сайори села на качели. Деревянное сиденье было потрескавшимся, шероховатым. Через ткань брюк чувствовалась влажная заноза, как предупреждение.

Она оттолкнулась ногами.

Вперёд.

Назад.

Скрип цепей стал ровнее. Ритм подхватил тело и упростил мысли. Внутри, под кожей, тянуло тонко и настойчиво, как если бы кто-то держал за нитку.

Сайори закрыла глаза.

Сначала ничего. Только холод на скулах, мокрый запах песка и ржавчины. Потом пришёл первый провал.

Смех ребёнка. Короткий, резкий, как удар по стеклу. Ноги в воздухе, ощущение высоты, ступни в тонких кедах. Свист цепей, быстрый, весёлый. И тут же резкое пустое место, будто кто-то выдернул кадр.

Сайори не открывала глаз. Она качнулась выше.

Вперёд.

Назад.

Второй провал был липким. Голоса взрослых, злые, сорванные. Слова не складывались, но смысл давил на кожу. Пальцы на плечах, слишком сильные, до боли. Плач, сухой, без воздуха. Потом глухой удар, как если бы ладонь попала по щеке. И снова пустота.

Сайори почувствовала, как напряглись её мышцы живота. Тело пыталось остановиться, но она не дала.

Ещё выше.

И на верхней точке пришёл третий провал.

Камень под коленями. Край, гладкий от времени. Запах плесени. Тяжёлый воздух, который хочется оттолкнуть руками. Толчок в спину. Падение, и сразу вода, холодная, жёсткая, режет рот и нос. Воздуха нет.

Сайори открыла глаза.

Качели зависли на мгновение, как на поломанной петле. Потом пошли вниз. Цепи скрипнули протяжно. В груди у Сайори стояло давление, как от тесной ленты под рёбрами. Она сделала короткий вдох, по краю, будто боялась набрать слишком много.

Шаги на песке.

Она услышала их до того, как они приблизились. Чужой вес, чужой ритм. Человек старался идти тихо, но песок выдавал.

Сайори не обернулась.

Её шея стала тёплой под линией, и это тепло было не от крови.

Он пришёл.

Ретта остановился на краю площадки. Сайори чувствовала его, как чувствуют присутствие в комнате, когда кто-то стоит слишком близко, даже если не смотришь.

Он подошёл медленно. Сел на соседние качели. Цепи жалобно заскрипели под его весом.

Несколько секунд они просто качались. В разных ритмах. Не глядя друг на друга. Два тела в ночи, железо, мокрый песок, низкий свет луны.

Ретта заговорил первым.

– Ты.

Сайори продолжала качаться.

– Я видел тебя, – сказал он. – У крыши. У парка.

Она не ответила.

Он сглотнул. Сайори услышала звук, слишком громкий в этой тишине.

– Что ты со мной сделала.

Сайори повернула голову. Посмотрела на него. Лицо бледное, под глазами тёмные круги. На шее, под линией, проступали синяки, как будто он ночью держал себя за горло и не заметил силы.

Ретта выдержал её взгляд не сразу. Отвёл глаза в сторону, будто проверял, не стоит ли кто-то в темноте. Потом снова посмотрел на неё, уже упрямо.

Сайори кивнула на его качели.

– Качайся.

– Зачем.

– Просто качайся.

Он сжал пальцы на цепях. Несколько секунд сопротивлялся так, будто это приказ, который он не собирается выполнять. Потом всё же оттолкнулся.

Вперёд.

Назад.

Песок шуршал под его обувью. Скрип цепей стал вторым голосом.

Сайори не ускорялась. Она держала ровный ход и слушала, как его тело ловит ритм.

– Я не понимаю, – сказал Ретта. – Я ничего…

Сайори не дала ему закончить.

– Не говори.

– Тогда что делать.

Она ответила очень коротко.

– Дышать.

Ретта качнулся выше. Вдох у него стал рваным, как после бега, хотя он сидел. На верхней точке его плечи дёрнулись, будто кто-то потянул за нитку внутри мышц.

Провал пришёл к нему.

Сайори увидела это по тому, как у него изменились пальцы. Они сжали цепь сильнее, до белых костяшек. Колени чуть разошлись, будто он готовился приземляться после прыжка.

Ретта моргнул несколько раз, быстро, как при ярком свете. Губы приоткрылись.

– Это… – выдохнул он. – Я…

Сайори молчала.

Он качнулся ещё раз.

И провал ударил сильнее. Ретта резко подался вперёд, будто его тянуло к земле. Ноги дернулись. Качели пошли не по дуге, а рывком, как если бы цепь за что-то зацепилась.

Ретта попытался остановиться, но не успел. Он сорвался.

Падение было глухим. Песок ударил по спине, хрустнул под плечом. Воздух выбило из него одним коротким звуком.

Сайори сошла с качелей и подошла.

Он лежал, глядя вверх. Лунный свет делал его лицо чужим, плоским, почти бумажным. Он попытался подняться, но снова опустился. Рука дрогнула в воздухе, будто не находила опоры.

Сайори присела рядом.

– Не вставай, – сказала она.

Ретта посмотрел на неё, и в этом взгляде было не доверие и не просьба. Только попытка собрать происходящее в схему.

– Это не моё, – сказал он. – Я этого не…

Сайори протянула руку.

Не к его лицу. Не к шее.

К его ладони.

Она разжала его пальцы. Вложила шпильку, холодную, тяжёлую. Закрыла пальцы обратно.

Металл мгновенно забрал тепло его кожи. Ретта вздрогнул, будто его ударили током.

Сайори увидела, как на его запястье, ближе к внутренней стороне, проступает тонкая красная линия. Не такая, как на шее. Ещё слабая. Но уже есть.

Ретта зажал ладонь, удерживая шпильку, и сдавленно выдохнул.

– Что это.

Сайори поднялась.

– Не теряй.

– Почему.

Она не ответила.

Шум города на секунду вернулся. Где-то хлопнула дверь машины. Вдалеке кто-то засмеялся, будто не здесь, будто в другом городе.

Сайори отступила к краю площадки. Там туман стелился ниже, чем должен был. Молочный, густой, он не поднимался вверх, а лежал на песке, как мокрая ткань.

Ретта сел, опираясь на локоть. Его взгляд цеплялся за Сайори, но он не успевал за ней, как не успевают за человеком, который уже решил.

– Подожди, – сказал он.

Сайори сделала ещё шаг. Туман коснулся её обуви и тут же проглотил её щиколотки.

– Ты не можешь просто…

Она остановилась на секунду. Не обернулась полностью, только повернула голову.

– Можешь не приходить, – сказала она. – Но ты всё равно придёшь.

Это звучало не как угроза. Как констатация.

Она шагнула в туман, и её силуэт распался, будто ночь перестала держать его.

Ретта остался на песке. В руке у него была шпилька, и он держал её так, как держат улику, которая не должна существовать.

Качели скрипели за его спиной. Уже пустые. Но всё ещё двигались.

Ретта медленно поднялся. Плечо ныло от падения. Он не проверял, не сломано ли. Он смотрел на запястье.

Тонкая красная линия грела кожу, как раздражение от металла. На шее синяки ныли тупо, не давая забыть о себе.

Он сунул шпильку в карман и пошёл прочь с площадки. Не быстро. Не уверенно. Но ровно.

Там, за мокрыми улицами и глухими дворами, его квартира ждала.

И стена, которая уже начала что-то писать на себе.

Глава 5: ПО СЛЕДАМ

День. Солнце бьет в окна квартиры Ретты, режет глаза белым светом.

Сайори стоит посреди гостиной. Одна. Тишина плотная, почти осязаемая.

Он на работе. Уехал час назад. Она видела, как он вышел из подъезда, поймал такси, уехал. Усталый, растерянный. С темными кругами под глазами.

Граница для неё условна. Она входит и выходит свободно. Печать знает её кровь, её дыхание, её намерение.

Сайори медленно поворачивается. Осматривает квартиру.

Всё аккуратно. Минималистично. Стол у окна завален чертежами. Карандаши в стакане. Линейка, циркуль, ластик. Инструменты архитектора.

На журнальном столике – чашка. Кофе остыл, на поверхности пленка. Он не допил. Забыл. Или не смог.

Сайори подходит. Касается чашки. Керамика холодная.

Она поднимает чашку к губам. Делает глоток.

Горький, холодный. Противный.

Но она пьет. Медленно. До дна.

Его кофе. Его утро. Его жизнь.

Какая простая, линейная жизнь.

Саори ставит чашку обратно. Вытирает губы рукавом.

Потом идет дальше. К балкону.

Дверь приоткрыта. Ветер шевелит занавески. Запах города – выхлопы, бетон, чужая еда.

На балконе коробки. Старые, картонные. Скотч пожелтел, местами отклеился.

Сайори становится на колени. Открывает первую коробку.

Внутри – детские вещи. Школьные тетради, дневники, значки, игрушки. Память прошлого. Не того прошлого, что ищет она. Этой жизни.

Она перебирает вещи. Аккуратно. Не нарушая порядка.

Под слоем тетрадей – фотоальбом. Сайори открывает. Фотографии выцветшие. Мальчик. Родители. Школа. Улыбки.

Она смотрит на его детское лицо. Другое. Но глаза те же. Чуть грустные даже тогда.

Сайори закрывает альбом. Кладет обратно.

Достает из кармана куртки маленький узелок. Разворачивает.

Внутри – серьга.

Серебро потемневшее, покрытое ржавчиной. Форма колокольчика. Фурин. Маленький, изящный. Когда-то звенел на ветру.

Теперь молчит. Металл мертвый, холодный.

Сайори берет серьгу в руку. Сжимает.

Острая боль в мочке уха. Призрачная, но яркая.

Она вздрагивает. Касается уха. Пусто. Но память кричит.

Эта серьга была на ней. В ночь гибели. В ночь, когда её столкнули в колодец.

Вода смыла вторую. Осталась только одна. Нашли спустя годы. У края канала, куда тело вынесло течением.

Сайори держит серьгу перед глазами. Смотрит на свет. Ржавчина красноватая, местами зеленая.

– Он не узнает тебя, – шепчет она. – Никогда не видел на мне. В этой жизни.

Серьга не отвечает. Холодная, мертвая.

– Но его пальцы должны коснуться ржавчины. Ржавчина – это память воды и времени. Она перенесет его туда. На берег канала.

Сайори достает из кармана маленький пакетик. Соль. Крупная, морская.

Высыпает щепотку на ладонь. Достает иголку.

Прокалывает палец. Кровь смешивается с солью. Темная, густая.

Саори опускает серьгу в смесь. Натирает. Осторожно. Ржавчина впитывает кровь. Становится темнее.

Активация. Проводник памяти.

Серьга теперь не просто предмет. Она – мост. Между прошлым и настоящим. Между её смертью и его забвением.

Сайори вытирает серьгу о ткань. Кладет в коробку. Между тетрадями. Не на поверхности. Глубже. Чтобы он искал. Чтобы наткнулся случайно.

Закрывает коробку. Встает.

Смотрит на балкон. На город за стеклом.

Ветер треплет занавески. Где-то далеко гудит сирена. Жизнь продолжается.

Сайори поворачивается. Идет обратно в гостиную.

Останавливается у стола. Смотрит на чертежи.

Планы зданий. Эскизы фасадов. Точные линии, углы, расчеты.

Он строит порядок из хаоса. Создает структуру. Логику.

– Прости, что я впускаю в твою жизнь гниение и призраков, – шепчет Саори.

Она касается чертежа. Пальцы оставляют едва заметный след. Влага. Соль. Кровь.

Потом уходит. Тихо. Дверь закрывает бесшумно. Замок щелкает.

Коридор пуст. Лифт спускает её вниз. На первый этаж. Наружу.

Саори выходит из подъезда. Солнце слепит. Она щурится.

Идет не домой. Останавливается за углом дома. У старого здания. Подворотня темная, пахнет мусором и сыростью.

Оттуда видно его балкон. Пятый этаж. Окна блестят на солнце.

Сайори прислоняется к стене. Достает сигарету. Не курит обычно. Но сейчас нужно. Чтобы руки были заняты. Чтобы время шло медленнее.

Чиркает зажигалкой. Дым горький, едкий. Она затягивается. Кашляет.

Ждет.

Часы ползут. Солнце движется по небу. Тени удлиняются.

Сайори стоит. Неподвижно. Как камень. Как тень.

Сигарета сгорает. Она бросает окурок. Давит ботинком.

Достает вторую.

Потом третью.

Вечереет. Небо розовеет на западе. Машины включают фары.

И тогда она видит его.

Ретта возвращается. Такси останавливается у подъезда. Он выходит. Медленно. Устало.

Поднимается по ступенькам. Исчезает за дверью.

Саори смотрит на окна его квартиры. Свет включается. Силуэт появляется за стеклом.

Он снимает куртку. Вешает на крючок. Идет на кухню. Наливает воду. Пьет.

Саори видит всё. Не физически. Через связь. Красная нить показывает.

Ретта ставит стакан. Идет в гостиную. Останавливается у балкона.

Смотрит на коробки.

Секунды тянутся. Саори затаивает дыхание.

Ретта подходит к коробке. Той самой. Открывает.

Перебирает вещи. Тетради, альбом, игрушки.

Останавливается.

Достает серьгу.

Вертит в пальцах. Ржавый металл тускло блестит в свете лампы.

И тогда это случается.

Озноб. Резкий, пронзительный.

Ретта вздрагивает. Роняет серьгу. Она падает на пол со звоном.

Он хватается за горло. Дыхание сбивается. Грудь сжимается.

Вспышка.

Не видение. Ощущение.

Запах тины. Густой, удушающий. Вода. Холодная, грязная. Во рту привкус крови. Металлический, противный.

Звук. Падение в воду. Всплеск. Крик, оборванный захлебом.

Ретта падает на колени. Задыхается. Руки скребут пол.

Сайори, стоя за углом, чувствует то же.

Озноб пронзает её. Спина выгибается. Горло сжимается.

Запах тины. Вкус крови. Звук воды.

Сайори хватается за стену. Ноги подкашиваются. Она скользит вниз, садится на асфальт.

Дышит тяжело. Грудь болит. Во рту кровь. Она прикусила язык.

Но улыбается. Слабо. Печально.

– Хорошо, – шепчет она. – Первая волна дошла до берега.

Память живет в мозгу. Не в сознании.

Тело помнит то, что разум забыл.

Ретта там, в квартире, медленно приходит в себя. Дыхание выравнивается. Озноб проходит.

Он смотрит на серьгу. Лежит на полу. Ржавая, неприметная.

Откуда она? Чья?

Он не знает. Не помнит. Но тело помнит. Кожа помнит. Легкие помнят.

Ретта берет серьгу. Осторожно. Как будто она может обжечь.

Кладет на ладонь. Смотрит.

Ржавчина красноватая. Под ней – серебро. Тусклое. На поверхности – гравировка. Почти стертая. Но различимая.

Иероглиф. Старый. Означает «вечность».

Ретта сжимает серьгу в кулаке. Встает.

Идет к окну. Смотрит на город.

Где-то там она. Сайори. Та, что превращает его жизнь в кошмар. Та, что оставляет следы, подсказки, артефакты.

Он не понимает зачем. Не понимает почему.

Но с каждым артефактом – новое ощущение. Новая рана. Новая память, что не должна принадлежать ему, но принадлежит.

Сайори сидит за углом. Прислонившись к стене. Голова откинута назад.

Небо темнеет. Звезды не видно. Город слишком яркий.

Она касается шеи. Красная линия горит. Ярче, чем вчера.

Касается запястья. Вторая линия. Тоже яркая.

Скоро будет третья. После следующего артефакта.

И четвертая. И пятая.

Каждая – как шрам. Как напоминание.

Саори закрывает глаза. Устала. Тело тяжелое, ватное.

Синхронизация забирает силы. Каждый раз, когда он испытывает травму, она испытывает то же. Связь работает в обе стороны.

Она – проводник. Мост. Жертва и палач одновременно.

Сайори открывает глаза. Смотрит на небо.

– Сколько ещё? – шепчет она. – Сколько артефактов? Сколько воспоминаний?

Тишина не отвечает.

Она знает ответ. Пять точек. Пять артефактов. Пять воспоминаний.

Шпилька. Кольцо. Серьга.

Остается два.

Нож. И письмо.

Нож – орудие убийства. То, чем он ударил её в прошлой жизни, прежде чем столкнуть в колодец.

Письмо – её последние слова. Написанные перед смертью. Спрятанные, но не отправленные.

Эти два артефакта – самые болезненные. Самые опасные.

Но без них ритуал не завершится. Без них он не дойдет до колодца. До первого воспоминания. До истины.

Сайори встает. Отряхивает одежду. Идет прочь.

Шаги медленные, тяжелые. Тело еле слушается.

Она возвращается домой. В свою комнату. На третий этаж старого дома.

Заходит. Закрывает дверь.

Алтарь на месте. Кукла лежит на ткани. Нить обмотана вокруг шеи.

Сайори подходит. Садится на колени.

Касается куклы. Солома грубая, колючая.

– Ты чувствуешь? – шепчет она. – Первую волну. Она дошла до тебя. До твоего тела. До твоей памяти.

Кукла не отвечает.

Сайори наклоняется. Прижимается лбом к полу. Дыхание сбитое.

– Ещё немного. Ещё два артефакта. И ты вспомнишь. Ты увидишь. Ты поймешь.

Слезы текут по щекам. Тихо. Незаметно.

– А потом ты меня убьешь. Или простишь. Не знаю, что страшнее.

Она лежит на полу. Неподвижно. Как мертвая.

За окном город живет. Машины гудят. Люди смеются. Жизнь продолжается.

Но здесь, в этой комнате, время остановилось. Или течет вспять. К прошлому. К смерти. К началу проклятия.

Сайори закрывает глаза.

Видит колодец. Черный, зияющий.

Видит воду. Холодную, мутную.

Видит своё тело. Тонущее. Руки бьются о стены. Рот открыт в беззвучном крике.

Видит его. Стоящего на краю. Смотрящего вниз.

Лицо искаженное. Ужас. Раскаяние. Отчаяние.

Но руки не тянутся. Не спасают.

Просто смотрят.

Пока она не исчезает под водой.

Навсегда.

Саори открывает глаза. Дыхание рваное. На щеках слезы.

Она вытирает их рукавом. Садится.

Смотрит на алтарь. На куклу.

– Ржавчина – это память воды и времени, – шепчет она. – Память о том, как я тонула. Как ты смотрел. Как не спас.

Красная линия на шее пульсирует.

– Но скоро ты вспомнишь всё. И тогда выберешь. Спасти меня теперь. Или дать утонуть снова.

Сайори встает. Подходит к окну.

Город внизу. Огни мерцают. Жизнь течет.

А здесь, внутри границы, внутри пентаграммы – только память. Только боль. Только путь к колодцу.

И два артефакта до конца.

Нож и письмо.

Сайори касается стекла. Холодное, мокрое от конденсата.

– Первая волна дошла до берега, – шепчет она. – Скоро придет вторая. И третья.

Она смотрит на свое отражение. Бледное, измученное.

– А потом – шторм.

И в отражении, на мгновение, появляется другое лицо. Молодое. Мокрое. Мертвое.

Та, что утонула.

Та, что ждет под водой.

Та, что требует ответа.

Глава 6: РЖАВАЯ СЕРЬГА

Ретта вернулся в квартиру и долго стоял посреди гостиной, не снимая куртки. Словно ткань могла удержать его в привычных правилах.

Стена напротив дивана была исполосована надрезами. Не глубокими. Одинаковой силы. Линии шли под повторяющимися углами, сходились в узлы, расходились, оставляя пустые треугольники и ромбы. Пять направлений, и в центре место, которое отказывалось быть центром.

Он поднял ладонь, не касаясь. На запястье, там, где после ночи появилась тонкая красная линия, стало теплее. Не кровь. Сигнал.

Ретта отступил на шаг.

Потом на два.

Узор читался странно. Не глазами, а телом, как если бы он когда-то уже стоял перед этим и знал, где будет следующая линия.

Он подошёл ближе и всё-таки коснулся стены кончиком пальца.

Краска была сухой. Пыль лежала ровно. Это не могло появиться за последние минуты. Но вчера стену можно было протереть ладонью и не нащупать ни одной царапины. Он помнил, как прислонялся плечом, когда раскладывал карту района на столе.

Пальцем он провёл вдоль одной линии.

Под пальцем возникла новая тонкая царапина, как продолжение старой. Не от ногтя. Слишком ровная. Слишком точная. Будто поверхность сама дорисовала то, что считала правильным.

Ретта отдёрнул руку.

Где-то снизу, под полом, щёлкнуло. Сухо. Коротко. Как у пластика, который встаёт в паз.

Он замер.

Через несколько секунд щёлкнуло снова. С тем же интервалом. Пауза. Щёлк. Пауза.

Ретта пошёл на кухню, открыл окно. Шум улицы выровнял тишину, но звук снизу не исчез. Он шёл не снаружи. Он шёл из дома.

Ретта вернулся в гостиную и посмотрел на стену так, как смотрят на человека, который не собирается отвечать честно.

Телефон лежал на столе. На экране висел пропущенный вызов с неизвестного номера. Время почти совпадало с моментом, когда он впервые подошёл к надрезам.

Он вспомнил короткую фразу из трубки.

Стена. У тебя дома. Не отходи от неё.

Ретта сел на край дивана и поймал себя на мысли, что сегодня он не будет спать. И завтра, скорее всего, тоже.

Он поднялся и пошёл в коридор, к люку техобслуживания, который видел только один раз, при приёмке квартиры. Серый металл, две петли. Он присел, провёл пальцами по краю.

Щёлк снизу повторился ближе, будто там кто-то повернул корпус устройства, наводясь.

Ретта убрал руку. Выпрямился. Вернулся к стене.

И посмотрел на узор снова, уже не как на чью-то выходку, а как на маршрут.

День прошёл мимо него, как мимо выключенного окна. На работе он отработал только телом. Пальцы нажимали клавиши, он отвечал, подписывал, соглашался. Внутри всё время оставалось ощущение натянутой лески, уходящей домой, к стене. Стоило думать о другом, леска дёргала.

Когда он вернулся ближе к вечеру, подъезд пах пылью и чужой едой. Лифт дёрнулся на третьем этаже и на секунду остановился. Ретта стоял и слушал, как в шахте трётся металл. Сухой щёлк из памяти всплыл сам, без приглашения.

В квартире было светло, солнце било в окна так, что стены казались плоскими. Он снял куртку, повесил, налил воды, выпил залпом. Вода была тёплой, будто текла по трубам слишком долго.

Он вернулся в гостиную.

Надрезы не исчезли. Их стало больше. Не много, несколько новых штрихов в тех местах, где вчера оставались пустоты. Не хаос. Дополнение. Как правка в чертеже, которую не обсуждают.

Ретта остановился, не подходя близко. Достал рулетку и измерил расстояния между узлами. Записал. Попытался перенести узор на бумагу. На листе он выглядел хуже. Просто линии. На стене он был чем-то другим, чем-то, что держит форму без твоего согласия.

Ретта убрал лист и посмотрел на балкон.

Там стояли коробки. Старые, картонные, со скотчем, который пожелтел и начал отлипать. Он собирался разобрать их год назад. Потом ещё раз. Потом перестал замечать.

Сейчас коробки выглядели не как хлам, а как место, где могли лежать ответы, которые ему не принадлежат.

На балконе пахло выхлопами и сыростью. Занавеска шевелилась от ветра, будто кто-то проходил мимо и цеплял ткань плечом.

Ретта присел возле коробок. Скотч отрывался с трудом. Пальцы дрогнули, и его это разозлило.

Внутри лежали тетради, дневники, значки, игрушка с оторванной лапой. Фотоальбом. Он открыл его и увидел себя ребёнком. Другое лицо, но в посадке головы то же упрямство. Родители рядом. Улыбки, которые на бумаге казались честнее, чем в памяти.