Читать книгу Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом (Анна Шоу) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом
Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом
Оценить:

5

Полная версия:

Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом

Гипнотическая жуть этого знака подействовала на Нину сильнее любых уговоров. Она машинально сбросила стальную цепочку и отступила вглубь коридора, пропуская ночного гостя внутрь квартиры, после чего снова заперла дверь на засов.

Когда Егор проходил мимо нее в узкой прихожей, почти задевая ее плечом, Нина обратила внимание на странную, противоестественную деталь, от которой у нее внутри все сжалось. На улице весь вечер валил мокрый ноябрьский снег с дождем, плечи его темной куртки и темные волосы были влажными от растаявших снежинок, однако от вошедшего мужчины не пахло ни сырой уличной свежестью, ни табаком, ни одеколоном, ни даже обычным человеческим потом. От него вообще ничем не пахло, словно в квартиру вошел не живой человек из плоти и крови, а вырезанная из пресного льда или сухого дерева кукла, от которой веяло лишь легким сквозняком пустого нежилого помещения.

— Проходите в комнату, садитесь в кресло, — глухо произнесла Нина, кутаясь в кофту и указывая на освещенную гостиную, потому что вести его на маленькую кухню, где утром сидел следователь и лежала проклятая карта, она не решилась.

Егор послушно прошел в комнату, не снимая влажной куртки и тяжелых ботинок, которые почему-то не оставили на ковре ни единого мокрого следа, и сел на самый краешек кресла с идеально прямой, словно деревянной спиной, положив забинтованную руку на колено.

— Вы меня совсем не помните, Нина Сергеевна, хотя я вижу вас в своих снах каждую ночь уже третью неделю подряд, — тихо заговорил он, глядя на нее своими прозрачными, словно выцветшими на солнце глазами, в которых зрачки были сужены до крошечных черных точек. — В этом нет ничего удивительного, потому что я и сам не знаю, кем я был от рождения и в какой день появился на свет. Моя жизнь началась ровно одиннадцать лет назад в ноябре, когда санитар районного морга открыл утром холодильную камеру и обнаружил, что один из привезенных ночью с трассы неопознанных трупов без документов сидит на стальном столе и смотрит в стену.

У Нины похолодели кончики пальцев, а Егор говорил об этом так буднично и ровно, словно пересказывал чужую газетную заметку.

— Врачи тогда решили, что скорая допустила халатность и приняла глубокую кому с переохлаждением за биологическую смерть, — продолжал ночной гость, даже не моргнув за все время рассказа. — Мне справили новые документы с примерным возрастом, дали случайную фамилию Савин и выпустили жить, вот только за эти одиннадцать лет я так ничего и не вспомнил о своем прошлом, потому что внутри меня на месте памяти осталась просто выжженная черная дыра. А три недели назад на моей ладони сама по себе лопнула кожа, проступила эта спираль, и с тех пор каждую ночь ровно в три часа сорок семь минут я просыпаюсь оттого, что вижу во сне эту самую комнату с цветочными обоями и вас, стоящую у стола над старой желтой бумагой.

— Я никогда в жизни не видела вас раньше и не звала вас, — прошептала Нина, пятясь к дверному проему в коридор и чувствуя, как левый глаз снова начинает нестерпимо ломить от взгляда этого странного человека. — У вас, наверное, жар от этой раны на руке, подождите здесь минуту, я принесу вам с кухни чистой воды и перекись, чтобы обработать ладонь.

Ей нужен был любой предлог, чтобы хотя бы на минуту выйти из комнаты, перевести дыхание и унять дрожь в коленях, потому что находиться рядом с этим неподвижным, лишенным запаха гостем становилось физически невыносимо.

Нина быстро вышла в полутемную прихожую и шагнула на кухню, не включая там верхний свет, чтобы не привлекать внимания со двора. Дверь в большую комнату осталась распахнутой за ее спиной, и широкий клин яркого электрического света от люстры падал через коридор прямо на темное стекло кухонного окна, превращая его на фоне черной ноябрьской ночи в идеальное темное зеркало.

Набирая в стакан воду из-под крана, Нина машинально подняла глаза на это черное оконное отражение, в котором под углом просматривалась часть гостиной и край кресла, где сидел оставленный в одиночестве Егор.

Стакан едва не выскользнул из ее мокрых пальцев, а дыхание застряло в горле колючим ледяным комом.

В черном зеркале окна она отчетливо видела, что как только она вышла из комнаты и отвернулась, Егор перестал изображать обычного усталого человека. Он все так же сидел на краешке кресла, не меняя положения туловища, однако его голова в отражении неестественно, под каким-то вывихнутым углом вытянулась вперед на длинной белой шее в сторону дверного проема, словно его шейные позвонки разошлись в стороны, позволяя ему заглядывать за угол коридора. Его прозрачные глаза в отражении казались совершенно белыми и круглыми, без единого моргания устремленными прямо в спину стоящей у раковины Нины, рот был слегка приоткрыт в застывшем мертвом оскале, а темная куртка на его груди оставалась абсолютно неподвижной, потому что этот человек в пустой комнате вообще не дышал.

Глава 6

Вода из-под крана перелилась через край стеклянного стакана и ледяной струйкой потекла по онемевшим пальцам Нины, возвращая ей способность двигаться. Она судорожно закрутила вентиль и резко обернулась к дверному проему, прижимая мокрый стакан к груди, словно хрупкое стекло могло защитить ее от того, что она только что видела в черном зеркале кухонного окна.

Однако в освещенной комнате все выглядело совершенно обычно. Егор сидел в кресле в прежней скованной позе, чуть сутуля худые плечи под влажной курткой, его шея имела вполне человеческие пропорции, а светлые глаза медленно моргнули, когда Нина переступила порог гостиной. Казалось, что жуткое отражение с вывихнутыми позвонками и мертвым оскалом было лишь секундным помешательством ее собственного мозга, измученного двумя бессонными ночами и рассказом следователя.

— Простите, я так и не принесла перекись для вашей руки, совсем голова кругом идет после сегодняшнего утра, — глухо проговорила Нина, останавливаясь в двух шагах от кресла и протягивая ему воду на вытянутой руке, чтобы не подходить ближе.

Егор принял стакан своими длинными восковыми пальцами, случайно коснувшись ее ладони, и Нина едва сдержалась, чтобы не отдернуть руку, потому что кожа гостя на ощупь напоминала гладкую кору срубленного зимой дерева, пролежавшего на морозе несколько суток. Пить он не стал, а просто поставил полный стакан на край журнального столика рядом с креслом.

— Перекись здесь ничем не поможет, Нина Сергеевна, потому что эта рана идет не снаружи, а проступает изнутри, как ржавчина сквозь старую краску, — тихо ответил он, заматывая ладонь со страшной спиралью обратно в серый бинт, на котором почему-то не было видно свежей алой крови, а темнели лишь бурые маслянистые разводы. — Я пришел только для того, чтобы вы увидели меня своими глазами и поняли, что вы в этом кошмаре не сошли с ума. Во сне я видел, как вы достаете такие же желтые листы из темной щели за дверцей шкафа прямо здесь, в вашей прихожей, поэтому прошу вас поискать хорошенько, пока у нас еще осталось немного времени.

Он тяжело поднялся с кресла, положил рядом со стаканом воды узкий клочок тетрадного листа в клеточку, на котором простым карандашом был аккуратно выведен телефонный номер, и направился к выходу. Нина шла за ним по пятам на безопасном расстоянии, чувствуя, как при каждом его бесшумном шаге по прихожей тянет холодным сквозняком из-под плинтусов.

Когда она отперла засов и приоткрыла входную дверь, на лестничной площадке седьмого этажа по-прежнему стояла непроглядная чернильная тьма из-за лопнувшей лампочки. Егор шагнул за порог прямо в эту слепую черноту, даже не достав из кармана телефон, чтобы подсветить себе ступеньки, и замер на секунду, повернув к ней свое бледное, словно вылепленное из серого свечного воска лицо.

— Не открывайте никому после трех часов ночи, даже если вам покажется, что за дверью плачет ребенок или зовет на помощь кто-то из знакомых, — донесся из темноты его ровный, глухой голос, после чего он начал спускаться вниз по бетонной лестнице так тихо, что в гулком подъезде не прозвучало ни единого шороха подошв.

Нина захлопнула дверь, задвинула все засовы и долго стояла посреди коридора, прислушиваясь к гулкому биению собственного сердца. Слова ночного гостя о желтых листах за дверцей шкафа попали прямо в ту самую болевую точку ее памяти, которую она весь день боялась растревожить.

Она медленно повернула голову к старому встроенному шкафу, занимавшему глубокую нишу в стене между прихожей и кухней. Когда месяц назад она въехала в эту запущенную квартиру после смерти прежней хозяйки, одинокой и нелюдимой старухи Клавдии Игнатьевны, чье тело обнаружили только спустя три недели по тяжелому запаху на лестнице, Нина первым делом выбросила на помойку прогнивший матрас и старое тряпье. В этом стенном шкафу она тогда лишь наскоро протерла полки и повесила свои осенние пальто, но сейчас она вдруг отчетливо вспомнила, что задняя фанерная стенка в глубине ниши странно выпирала вперед, уменьшая глубину шкафа почти на треть по сравнению с толщиной бетонного простенка.

Подчиняясь ледяному, почти болезненному импульсу, Нина распахнула скрипучие деревянные створки и сбросила на пол свои куртки вместе с вешалками. В лицо ей пахнуло затхлой пылью и старым нафталином. Она взяла с кухни тяжелый разделочный нож с широким лезвием, забралась внутрь тесного шкафа и костяшкой пальца постучала по задней стенке, оклеенной кусками пожелтевших газет и старых обоев.

Звук оказался глухим и пустым, подтверждая, что за тонким листом рассохшейся фанеры скрывается пустота.

Задыхаясь в тесноте от пыли и подступающего страха, Нина просунула острие ножа в щель между фанерой и боковой бетонной стеной, после чего со всей силы нажала на рукоятку. Ржавые мелкие гвозди со скрипом вышли из трухлявого дерева, кусок обоев лопнул с сухим треском, и фанерный щит повалился ей под ноги, открывая черную квадратную нишу, уходившую вглубь старой вентиляционной кладки.

Из открывшегося проема в прихожую тут же хлынула такая плотная, удушливая волна запаха сырой кладбищенской глины и сладковатой тли, что Нина закашлялась, прикрывая рот рукавом кофты. Это был тот самый могильный дух, который стоял в ее спальне прошлой ночью и которым насквозь провонял предсмертный гороскоп Марины Ветровой.

Посветив внутрь ниши экраном мобильного телефона, Нина увидела на бетонном выступе длинный сверток из грубой промасленной парусины, перетянутый суровой черной ниткой. Дрожащими руками она вытащила тяжелый сверток на свет, положила его на пол прихожей прямо под мигающей лампочкой и развернула заскорузлую ткань.

Первым, что бросилось ей в глаза, оказалась толстая стопка тех самых плотных, неровно обрезанных по краям желтоватых листов старой бумаги, покрытых бурыми пятнами сырости. Верхний лист в стопке лежал криво, словно его совсем недавно брали в руки в темноте, а рядом с бумагой покоилось старинное деревянное перо с расщепленным стальным наконечником, на острие которого все еще темнела свежая, не до конца высохшая бурая капля.

У Нины потемнело в глазах от ужасающего осознания того, что проклятое письмо с точной минутой смерти для Марины Ветровой было написано не где-то на другом конце города, а начертано именно этими принадлежностями из тайника в ее собственной квартире.

Помимо бумаги и пера, в парусине лежал тяжелый холщовый мешочек, доверху набитый влажной черной землей с мелкими белесыми корешками, а также несколько аптечных пузырьков из темного стекла, внутри которых на стенках засохла густая темно-бордовая корка с тяжелым железным запахом старой крови. Под всем этим страшным добром пряталась толстая общая тетрадь в черном клеенчатом переплете, края которого обтрепались от частого чтения.

Нина села прямо на холодный линолеум прихожей, прислонившись спиной к стене, и раскрыла черную тетрадь на коленях. Страницы внутри были исписаны тем же самым рваным, летящим почерком без заглавных букв, какой она видела на обороте предсмертной метки Марины.

Это был многолетний дневник покойной старухи Клавдии Игнатьевны, которая, как оказалось, всю свою долгую жизнь занималась вовсе не обычным гаданием, а древним, изуверским чернокнижием, построенным на изнанке звездных таблиц. Перелистывая страницы холодными пальцами, Нина читала пугающие откровения выжившей из ума чернокнижницы и чувствовала, как волосы у нее на голове шевелятся от ледяного озноба.

В тетради говорилось о том, что древние халдейские звездочеты намеренно разделили круг человеческой судьбы на двенадцать домов, чтобы спрятать от глаз непосвященных узкую черную щель между двенадцатым домом тайного заточения и первым домом плотского рождения. Эту запретную щель старуха называла Тринадцатым домом или Домом Неупокоенных. Согласно ее записям, там, в ледяном безвременье за обоями живого мира, вечно томились так называемые пустые — голодные тени тех, кто выпал из круга перерождений и потерял собственную плоть, но сохранил ненасытную, звериную жажду чужого живого тепла.

Сами по себе эти твари не могли переступить порог нашего мира, пока человек находился под защитой своих натальных домов. Однако стоило живому человеку войти в редкий гибельный транзит по Восьмому дому смерти, как знающий практик мог вычертить его гороскоп на вымоченной в могильной воде бумаге, смешать собственную кровь с кладбищенской глиной и разомкнуть круг на границе Тринадцатого дома, указав голодной твари точный адрес и минуту беззащитности жертвы.

Дальше в дневнике с пугающей будничностью описывалось то, что происходило с намеченным смертником после получения такой черной метки. Три ночи подряд званый гость из Тринадцатого дома приходил к дверям человека ровно в три часа сорок семь минут, в час самой глубокой предрассветной тьмы, когда жизненная сила в спящем теле падает до предела. Своим могильным дыханием и прикосновениями тварь постепенно расшатывала связь между душой и плотью, подготавливая сосуд к захвату, а на третье утро ровно в четыре семнадцать входила внутрь жертвы через открытый в крике рот, выворачивала ненужное живое нутро и надевала освободившееся теплое тело на себя, как человек надевает с чужого плеча зимнее пальто.

После этого пустой мог неделями и месяцами ходить среди людей в украденной оболочке, пока мертвое мясо окончательно не начинало расползаться по швам, требуя поиска новой жертвы с открытым транзитом.

Нина захлопнула черную клеенчатую тетрадь, потому что к горлу подступил спазм удушья. Теперь все кусочки мозаики сложились в одну чудовищную картину, объяснявшую и вывернутые органы Марины Ветровой, и забитую черной глиной гортань, и историю самого Егора Савина, который одиннадцать лет назад очнулся на металлическом столе в районном морге без памяти, без запаха и без дыхания в груди.

Глава 7

Остаток ночи и весь следующий день превратились для Нины в сплошной лихорадочный бред наяву. Она не посмела выбросить находку из тайника на улицу, помня рассказ о том, что меченая бумага все равно возвращается к тем, кто к ней прикоснулся, поэтому она заперла черную тетрадь и парусиновый сверток в нижний ящик кухонного стола. Ей казалось, что если она уйдет из этой проклятой квартиры хотя бы на час, то на улице в серой толпе прохожих за ней тут же увяжется кто-то из тех бездыханных кукол, которые донашивают чужие тела по всему городу.

Но и оставаться внутри бетонной коробки на седьмом этаже было почти невыносимо. Старая квартира, в которой после вскрытия тайника больше нечем было дышать из-за густого запаха прелой земли, словно ожила какой-то злобной, затаенной жизнью.

Левый глаз Нины теперь болел постоянно, тупой пульсирующей болью, отдававшей прямо в затылок, а когда она днем подошла к зеркалу в ванной, то увидела, что черная трещинка на радужке разветвилась на три тонких отростка, превратившись в крошечную, но уже отчетливо различимую черную спираль вокруг зрачка.

Страшнее всего пришлось следующей ночью, когда стрелки часов снова неумолимо поползли к четырем часам утра. Нина сидела на кухне, поджав ноги на табурете и сжимая в потных ладонях телефон с открытым номером майора Гурова, хотя в глубине души прекрасно понимала, что никакой полицейский пистолет не остановит то, что проходит сквозь запертые двери.

Ровно в три часа сорок семь минут холодильник возле окна снова захлебнулся на полувздохе и затих. Воздух на маленькой кухне мгновенно загустел и остыл до такой степени, что на клеенке стола вокруг остывшего чайника выступила мелкая ледяная испарина.

Из-под старых деревянных плинтусов в прихожей с тихим шипением поползла черная маслянистая сырость, пахнущая стоячей болотной водой и гнилыми досками старого гроба. А через секунду в тишине коридора раздался тяжелый металлический скрежет, потому что массивная ручка входной двери начала медленно, под огромным невидимым давлением опускаться вниз до самого упора.

Нина сидела на табурете, боясь дышать и глядя расширенными глазами в темный проем коридора, где стальная задвижка в дверной коробке мелко дрожала и звенела, словно с той стороны двери в замочную скважину просунули длинный костяной палец и методично пытались сдвинуть засов с места. Снизу, из узкой щели под порогом, в квартиру тянулись тонкие черные струйки жирной грязи, которые медленно шевелились на линолеуме, как живые пиявки, пытаясь дотянуться до ножек кухонного стола.

В этот самый миг экран телефона в ее сведенных судорогой руках беззвучно вспыхнул холодным голубым светом. На дисплее высветилось новое входящее сообщение, отправленное с пустого номера, в котором вместо цифр стояли лишь сплошные нули.

Нина опустила глаза и прочитала одну-единственную короткую строчку без знаков препинания, в которой говорилось, что запирать засовы бесполезно, потому что дверь в ее доме уже давно открыта изнутри.

Только к пяти часам утра, когда за окном забрезжил мутный свинцовый рассвет, замок перестал скрежетать, а черная сырость у плинтусов высохла, оставив после себя лишь грязные соляные разводы. Измотанная до крайнего предела Нина просидела за столом весь день, не притрагиваясь к еде и вздрагивая от каждого шороха в трубах, пока в восемь часов вечера за входной дверью снова не раздался знакомый тихий стук в три удара.

Когда она на негнущихся ногах подошла к двери и заглянула в глазок, то увидела на площадке, где днем кто-то из соседей наконец вкрутил новую тусклую лампочку, сгорбленную фигуру Егора Савина.

Он выглядел гораздо страшнее, чем в свой первый визит. Его лицо осунулось так сильно, что скулы готовы были прорвать тонкую серую кожу, под глазами набухли тяжелые черные мешки, а сам он мелко и прерывисто трясся всем телом, прижимая здоровую руку к левому подреберью.

Нина отперла замки, понимая, что прятаться от него уже не имеет никакого смысла, и Егор тут же шагнул внутрь, тяжело опираясь плечом о стену прихожей. Сегодня от него больше не веяло пресной пустотой, потому что сквозь ткань его промокшей куртки пробивался тяжелый, тошнотворный душок застоявшейся стоячей воды и старого погреба, словно внутри этого человека что-то начало стремительно портиться в тепле.

— Вы нашли ее, я чувствую по запаху, что вы вскрыли старухин тайник, — сипло выдохнул он, проходя вслед за Ниной на кухню и буквально рухнув на табурет под желтым кругом света от низко висящего абажура.

Его взгляд тут же упал на край стола, где лежала черная клеенчатая тетрадь покойной Клавдии Игнатьевны, которую Нина читала весь вечер. Увидев знакомый переплет, Егор вдруг согнулся пополам от беззвучного приступа удушья, схватился обеими руками за края столешницы, и прямо на глазах у оцепеневшей Нины под кожей его шеи и щек начали проступать широкие сине-багровые трупные пятна, какие бывают только у мертвецов, пролежавших несколько часов на холоде. Из его левой ноздри на чистую клеенку стола медленно капнула густая, почти черная капля загустевшей сукровицы.

— Я знаю, что вы сейчас прочитали в этой тетради, Нина, и знаю, что вы видели вчера в отражении кухонного окна, когда ходили за водой, — заговорил он быстро и прерывисто, поднимая на нее залитые мутной тоской глаза, в которых сейчас метался вполне человеческий, отчаянный страх. — Я не хотел вам лгать, но если бы я сразу сказал правду на пороге, вы бы никогда не пустили меня в дом. В том морге одиннадцать лет назад врачи не ошиблись, я действительно умер тогда ночью на обледенелой трассе, а утром со стального стола поднялся уже не я, а то голодное нечто из Тринадцатого дома, которое старуха Клавдия запустила в мое остывшее тело перед своей болезнью.

Нина прижалась спиной к холодной дверце холодильника, нащупывая за собой на столешнице рукоятку кухонного ножа, но Егор даже не пытался приблизиться к ней, продолжая судорожно вжиматься грудью в край стола.

— Вы не представляете, какой это ад, когда твоя душа не может уйти в землю, потому что остается запертой как в тесном чулане где-то на самом дне собственного мертвого тела, — прошептал он, и его голос дрогнул от сухого, бессильного рыдания. — Днем, пока эта тварь спит и переваривает украденное тепло у меня под ребрами, я еще могу управлять своими руками и ногами, могу говорить с вами и помнить свое проклятие. Но каждую ночь ровно в три часа сорок семь минут оно просыпается, берет мое тело за горло, как кукольник берет тряпичную марионетку, и выводит меня на темные улицы искать тех, у кого открылся Восьмой дом.

Под его темной курткой в области живота вдруг произошел тот же самый омерзительный, влажный перекат, какой Нина видела у Марины Ветровой, словно внутри его грудной клетки ворочался огромный слепой червь, которому стало слишком тесно в старой оболочке.

— Это оно моими руками принесло Марине ту черную метку из старухиного запаса, потому что у меня в кармане с тех пор остался второй ключ от вашей квартиры, и это оно убило ее вчера утром, пока я захлебывался от ужаса внутри собственного черепа, — выкрикнул Егор, сдирая с правой ладони грязный бинт и показывая почерневшую, сочащуюся гнилой жижей спираль на коже. — Мое тело за одиннадцать лет совсем износилось, оно гниет изнутри, и тварь больше не хочет в нем оставаться. Сегодня ночью в три сорок семь оно окончательно разорвет меня изнутри и перейдет в вас, потому что ваша натальная защита уже дала трещину в левом глазу.

Он лихорадочно придвинул к себе черную тетрадь старухи, перевернул залитые воском страницы в самый конец и ткнул посиневшим пальцем в сложный геометрический чертеж, где поверх разрыва Тринадцатого дома был наложен двойной запирающий круг из двенадцати перекрещенных лучей.

— Посмотрите сюда, старуха боялась, что когда-нибудь пустой выйдет из-под ее воли и придет за ней самой, поэтому она оставила здесь схему мертвого замка, — захлебываясь словами, умолял Егор, глядя на Нину снизу вверх с отчаянием приговоренного к казни. — Сама она не успела его начертить, ее разбил паралич, а я не могу взять перо в руки, потому что тварь тут же ломает мне пальцы изнутри. Но вы астролог, вы умеете строить точные градусы на бумаге. Начертите этот запирающий круг прямо сейчас, пока еще нет трех часов ночи, и запечатайте эту падаль внутри меня навсегда. Пусть оно сдохнет и сгниет вместе с моим трупом в закрытой клетке, я согласен на любую муку, только не дайте ему вырваться сегодня ночью и сожрать вас заживо

Глава 8

Нина смотрела то на корчащегося перед ней человека, по подбородку которого текла темная сукровица, то на последнюю страницу черной клеенчатой тетради. В ней боролись омерзение перед сидящим на ее кухне ходячим мертвецом и леденящий животный страх за собственную жизнь, ведь она прекрасно понимала, что пережить еще одну ночь в этой квартире без защиты она просто не сможет.

Схема в тетради выглядела пугающе логичной с точки зрения древней астрологической геометрии. Если обычный гороскоп с разорванным сектором служил воронкой для вызова голода из Тринадцатого дома, то этот двойной зеркальный чертеж поворачивал градусы эклиптики вспять, намертво замуровывая щель между двенадцатым и первым домами и превращая тело носителя в глухой каменный мешок без выхода. В самом низу страницы мелким, едва разборчивым почерком старухи было дописано, что для вступления печати в силу последний штрих в центре спирали должен быть замкнут горячей живой каплей того, кто чертит замок.

— У нас осталось меньше сорока минут до трех сорока семи, Нина, решайтесь скорее, я уже чувствую, как оно начинает ворочаться и подниматься к моему горлу, — простонал Егор, с трудом удерживая голову, которая то и дело с сухим хрустом в позвонках сама по себе дергалась набок к левому плечу.

Паника окончательно подавила в Нине последние остатки сомнений. Она метнулась к нижнему ящику стола, вытащила оттуда парусиновый сверток покойной чернокнижницы и разложила на клеенке самый большой, еще чистый лист плотной желтоватой бумаги. Рядом она поставила аптечный пузырек с бурой жидкостью, положила старинное деревянное перо со стальным наконечником и достала из своего рабочего пенала тяжелый латунный циркуль с острой стальной иглой и металлическую линейку.

bannerbanner