
Полная версия:
Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом
Она сделала шаг к столу и протянула руку, однако пальцы остановились в полувершке от шершавого края. От бумаги веяло таким ощутимым могильным холодом, будто под тонким слоем старой целлюлозы зияла бездонная прорубь с ледяной водой, а черные витки спирали в центре чертежа казались влажными и маслянистыми, словно их вывели не засохшими чернилами, а свежей сукровицей только что забитого животного. Нина побоялась снова коснуться этого листа голыми руками, поэтому она просто накрыла его сверху тяжелой фаянсовой тарелкой, надеясь придавить и сам рисунок, и исходящий от него сладковатый трупный душок.
Короткий ноябрьский день за окном угасал стремительно, растворяясь в густых сизых сумерках, которые к пяти часам вечера окончательно поглотили серые коробки соседних девятиэтажек. Дождь сменился мелкой ледяной крупой, сухо шелестевшей по стеклу. Нина обошла свою крошечную квартиру, зажигая верхний свет и настольные лампы в каждом углу, потому что любая тень возле шкафа или под умывальником теперь вызывала у нее мучительный спазм в животе.
Вернувшись за ноутбук, она попыталась заставить себя трезво проанализировать карту Марины Ветровой, надеясь отыскать в собственных расчетах хоть какую-то лазейку или спасительную погрешность. Однако чем глубже она погружалась в сплетение транзитных линий на экране, тем яснее понимала, что перед ней выстроилась безупречная геометрическая западня.
За годы практики Нина не раз сталкивалась с тяжелыми гороскопами людей, переживавших страшные аварии или внезапные болезни, и она прекрасно знала, что астрология не имеет ничего общего с бульварными сказками про далекие созвездия. Дата и секунда первого вдоха младенца отпечатывались на невидимой оболочке человека как сложный кодовый замок, который надежно защищал живую душу от той голодной изнанки мира, что всегда таилась за пределами человеческого зрения. Но раз в несколько десятилетий движение тяжелых планет поворачивало этот невидимый механизм в обратную сторону, отпирая все внутренние засовы разом.
Сегодня ночью, ровно в четыре часа семнадцать минут утра, защитная оболочка Марины Ветровой должна была истончиться до полной прозрачности. В этот короткий промежуток времени человек становился похожим на пустой дом среди ночного поля, в котором настежь распахнули все двери и ставни, погасили очаг и оставили беззащитного хозяина лежать со связанными руками на пороге перед лицом любой нечисти, бродящей во мраке.
Нина потерла пальцами уставшую переносицу и невольно достала из кармана халата маленькое круглое зеркальце. Приблизив стекло к самому лицу под светом настольной лампы, она оттянула нижнее веко левого глаза и похолодела еще сильнее. Утренняя черная точка на серо-зеленой радужке за прошедшие часы вытянулась в тонкую извилистую ниточку, напоминающую крошечную трещину на фарфоре или черный корешок, который медленно прорастал от края зрачка к белку. Глаз при этом не краснел и не слезился, но внутри глазницы ворочалась тупая, распирающая тяжесть, мешавшая полностью сомкнуть веки.
Ближе к полуночи квартира начала стремительно выстывать. Чугунные батареи под подоконником оставались горячими на ощупь, обжигая ладони, но их тепло почему-то не шло в комнату, словно невидимый подвальный сквозняк выдувал живой дух сквозь малейшие щели в бетонных плитах. Нина надела поверх домашнего костюма два толстых шерстяных свитера и теплые носки, забралась с ногами на тахту в комнате и положила рядом с собой заряженный мобильный телефон, не сводя воспаленных глаз с электронных часов на тумбочке.
Спать она не собиралась ни при каких обстоятельствах, понимая, что если позволит себе закрыть глаза хотя бы на минуту, вчерашнее ночное оцепенение вернется и она снова окажется беззащитной куклой перед тем, кто оставлял на паркете следы жирной глины.
В третьем часу ночи дом вокруг нее окончательно вымер. За тонкими панельными перекрытиями больше не гудел водопровод, перестали бубнить чужие телевизоры и стих гул редких машин на мокрой дороге за двором. И в этой вязкой, звонкой тишине старая квартира начала издавать звуки, от которых у Нины пересохло во рту.
Сначала шум послышался из маленькой кухни, дверь в которую оставалась открытой. Высоко под самым потолком, где в бетонной стене чернела старая чугунная решетка вентиляционной шахты, затянутая вековой жирной паутиной, раздался тихий скрежет, словно кто-то провел по ржавому металлу изнутри твердым обломанным ногтем. Нина замерла на тахте, вцепившись пальцами в край пледа и боясь даже сглотнуть слюну.
Спустя несколько секунд из узкого черного жерла вентиляции донеслось приглушенное, влажное бормотание. Это не было завыванием осеннего ветра в трубе и не походило на возню голубей на чердаке, потому что в глухом захлебывающемся шепоте отчетливо различалась интонация человеческой речи, только слова звучали задом наперед или на каком-то вывернутом, гортанном наречии. Казалось, будто по ту сторону чугунной решетки в узком вертикальном колодце застрял кто-то огромный и склизкий, кто прижался мокрыми губами вплотную к железным прутьям и торопливо наговаривал в пустую кухню бесконечное злобное проклятие.
Нина медленно подтянула колени к самому подбородку, чувствуя, как по коже под двумя свитерами ползут ледяные мурашки, а сердце бьется где-то в самом горле, мешая дышать. Она хотела закричать, чтобы спугнуть это наваждение, но голос пропал точно так же, как и прошлой ночью.
Вдруг бормотание в шахте разом оборвалось, словно невидимый рот заткнули кляпом из сырой земли. Зеленые цифры на электронных часах мигнули и переключились на три часа сорок семь минут.
В тот же миг лампочка под потолком в прихожей издала тонкий комариный писк и погасла, оставив коридор в густом полумраке, куда едва добивал желтый свет из комнаты. Металлический язычок дверного замка в тишине прихожей медленно и плавно, будто его поворачивала невидимая смазанная маслом рука, сделал пол-оборота внутри скважины и глухо щелкнул, упершись в задвинутый засов.
Сама входная дверь не шелохнулась и не открылась ни на миллиметр, но сразу после этого щелчка старый рассохшийся паркет на границе коридора и комнаты протяжно, жалобно скрипнул, прогибаясь под чьим-то тяжелым весом.
Нина до боли прикусила костяшку собственного указательного пальца, глядя в освещенный дверной проем спальни. Половицы скрипели размеренно и неторопливо, отсчитывая тяжелые шаги невидимого гостя, который шел от запертой двери прямо к кухне. С каждым таким скрипом в комнату вкатывалась новая волна невыносимого кладбищенского холода и густого запаха разрытой могилы, а на старом линолеуме коридора, прямо на глазах у оцепеневшей Нины, из пустоты начали проступать темные маслянистые пятна мокрой глины, словно по полу ступали невидимые босые ноги, только что вылезшие из болотной трясины.
Шаги дошли до кухонного стола и стихли. В тишине раздался легкий звон фаянса, будто кто-то осторожно сдвинул в сторону тяжелую тарелку, которой Нина вечером накрыла проклятый чертеж, а затем послышался сухой шелест переворачиваемой плотной бумаги. Существо стояло там, в трех метрах от спальни, скрытое простенком, и рассматривало бурую спираль в центре чужой жизни, тяжело и редко сопя ноздрями, забитыми тиной.
Это продолжалось целую вечность, пока у Нины не начали неметь сведенные судорогой ноги. Но когда на часах высветилось четыре часа десять минут утра, невидимая тяжесть на кухне вдруг исчезла так же бесследно, как и появилась. Воздух в квартире разом перестал леденить легкие, а наступившая пустота подсказала Нине страшную мысль о том, что ночной гость ушел из ее жилья только потому, что наступило время отправляться по главному адресу.
Когда цифры на табло сменились на четыре часа шестнадцать минут, Нина не выдержала. Забыв про собственный страх и дрожа всем телом, она схватила с покрывала телефон, нашла в списке недавних вызовов номер Марины Ветровой и нажала кнопку вызова, отчаянно молясь про себя, чтобы клиентка взяла трубку и закричала на нее своим живым, истеричным голосом.
Вместо длинных гудков в динамике раздался мгновенный сухой щелчок соединения, словно там, на другом конце провода, палец уже лежал на экране в ожидании этого звонка. На часах у кровати загорелось ровно четыре семнадцать.
— Марина, ответьте мне, вы слышите меня, — сорвавшимся шепотом позвала Нина, до боли прижимая скользкий от пота телефон к уху.
Из трубки не донеслось ни единого человеческого слова, однако связь не прерывалась. В динамике стоял странный, гулкий акустический шум, какой бывает не в жилой комнате с коврами и мебелью, а на дне глубокого сырого погреба с голыми каменными сводами. Сквозь этот подземный гул Нина услышала далекое, захлебывающееся бульканье, похожее на то, как человек пытается вдохнуть воздух через перерезанное горло, полное густой жидкости.
Следом за этим раздался чудовищный, влажный и чавкающий звук, от которого у Нины к горлу подкатила горячая желчь. Звучало это так, словно в темноте чужой квартиры кто-то двумя руками с невероятной силой выворачивал наизнанку мешок с мокрым сырым мясом, ломая на ходу хрупкие хрящи и с треском разрывая натянутые сухожилия. Глухой удар падающего на пол мягкого тела сменился тихой возней, после чего телефон Марины, видимо, подняли с пола, потому что прямо в микрофон ударило тяжелое, свистящее дыхание со знакомым булькающим хрипом в груди.
Нина сидела на кровати ни жива ни мертва, не в силах оторвать руку с телефоном от щеки, а из черной дырочки динамика прямо ей в ухо вдруг медленно и раздельно, растягивая согласные непослушным, чужим языком, который еще не привык к новому рту, произнесли ее собственное имя, пообещав скоро увидеться, и связь оборвалась короткими пронзительными гудками.
Глава 4
Серый ноябрьский рассвет застал Нину сидящей в том же самом углу тахты, где она провела остаток ночи, раскачиваясь из стороны в сторону и кутаясь в колючий плед. Она так и не решилась выйти на кухню, чтобы посмотреть, лежит ли на столе под сдвинутой тарелкой пожелтевший лист, а черные следы на линолеуме прихожей к утру подсохли и превратились в белесые пыльные разводы, которые при дневном свете вполне можно было принять за плохо вымытую вчерашнюю грязь со сапог самой Марины.
Ровно в девять часов утра, когда в доме начали хлопать двери уходящих на работу соседей, в квартиру Нины постучали. Стук был тяжелым, властным и настойчивым, от которого старая обивка двери глухо содрогалась, явно принадлежавшим человеку, привыкшему к тому, что ему открывают без лишних вопросов.
Нина на ватных ногах добрела до прихожей, посмотрела в мутный глазок и увидела на освещенной утренним светом площадке коренастого мужчину лет пятидесяти в расстегнутом темно-синем пальто с мокрыми от мокрого снега плечами и тяжелым серым лицом, изрезанным глубокими морщинами вокруг усталых, колючих глаз.
Когда она отперла засов, мужчина молча предъявил ей раскрытое удостоверение следственного комитета на имя майора Аркадия Борисовича Гурова и, не дожидаясь приглашения, шагнул через порог, сразу заполнив крошечную прихожую запахом дешевого крепкого табака, мокрой шерсти и казенной усталости.
— Волкова Нина Сергеевна, частный астролог и специалист по исправлению чужих судеб за наличный расчет, верно я понимаю, — глухим, прокуренным басом произнес следователь, цепким взглядом окидывая убогие обои коридора и воспаленное, землистое от бессонницы лицо хозяйки. — Пройдемте на кухню, гражданка Волкова, разговор у нас с вами будет долгий и крайне неприятный, так что советую сразу отвечать по существу и без ваших магических сказок.
Он прошел на кухню, тяжело опустился на тот самый табурет, где вчера утром тряслась от ужаса Марина Ветрова, и положил перед собой на клеенку потертую кожаную папку. Нина осталась стоять у холодильника, прижимая сцепленные ледяные пальцы к груди и стараясь не смотреть на край стола, где из-под сдвинутой фаянсовой тарелки зловеще торчал угол плотной желтой бумаги.
Гуров не спеша достал из папки глянцевый фотоснимок большого формата и бросил его на стол лицевой стороной вверх. На фотографии, сделанной при резком свете криминалистической вспышки на фоне казенного кафеля, была запечатлена женская кисть с посиневшими, неестественно вывернутыми в суставах пальцами и обломанными до мяса ногтями, под которыми чернела густая грязь. В мертвой хватке этих скрюченных пальцев была зажата измятая, пропитанная темной бурой кровью картонная визитка самой Нины с ее номером телефона и адресом сайта.
— Узнаете свою рекламу, Нина Сергеевна, — холодно спросил следователь, наблюдая за тем, как у женщины у холодильника задрожали губы. — Это рука гражданки Ветровой Марины Игоревны, труп которой был обнаружен сегодня утром нарядом полиции в ее собственной квартире после того, как соседи снизу вызвали участкового из-за странного грохота и залившей им потолок крови. В телефоне покойной зафиксирован ваш вчерашний утренний разговор, ее визит в ваш подъезд подтверждается камерой на домофоне, а кроме того, имеется крайне любопытный звонок с вашего мобильного номера на ее аппарат ровно в четыре часа семнадцать минут утра, длившийся сорок две секунды.
— Я не убивала ее, я вообще не выходила из этой квартиры со вчерашнего дня, — прошептала Нина, чувствуя, как пол уходит у нее из-под ног от вида синих мертвых пальцев на снимке. — Я позвонила ей под утро, потому что знала точное время, когда это должно случиться, и хотела убедиться, что она еще дышит.
Тяжелые брови Гурова угрожающе сошлись на переносице, а в колючих глазах мелькнул жесткий охотничий азарт человека, поймавшего преступника на оговорке.
— Вот с этого места давайте поподробнее, уважаемая, откуда же вам с точностью до минуты было известно время смерти потерпевшей, которое наши эксперты установили по разбитым на ее руке часам, если вы сидели здесь взаперти, — медленно проговорил он, подаваясь корпусом вперед. — Уж не вы ли со своими подельниками запугали одинокую платежеспособную женщину до полусмерти, вымогая у нее сбережения за снятие какой-нибудь родовой порчи, а когда она отказалась платить, устроили ей показательную расправу.
— Она сама принесла мне эту минуту смерти вчера утром на бумаге, — сорвалась на отчаянный крик Нина, делая шаг к столу и тыча дрожащим пальцем в сторону фаянсовой тарелки. — Она пришла ко мне вся седая от ужаса, с искусанными в кровь губами и сказала, что вытащила из почтового ящика свой собственный гороскоп с точной датой и часом гибели, а по ночам кто-то приходил под ее дверь и дышал в замочную скважину. Я пыталась ее успокоить, но когда ночью позвонила ей в четыре семнадцать, в трубке уже не было Марины, там кто-то другой дышал над ее телом и назвал меня по имени.
Следователь несколько долгих секунд буравил ее тяжелым, немигающим взглядом, проверяя, симулирует ли она помешательство, чтобы уйти от ответственности, или действительно говорит правду. Однако в расширенных зрачках Нины, один из которых пересекала странная черная отметина на радужке, плескался такой неподдельный, первобытный ужас, какой невозможно сыграть даже самому талантливому актеру.
Гуров мрачно вздохнул, откинулся спиной к обоям и достал из кармана пачку сигарет, долго мял фильтр толстыми пальцами, не прикуривая, после чего заговорил уже совсем другим, усталым и каким-то потухшим голосом.
— Если бы Ветрову просто зарезали на пороге или отравили клофелином ради банковских карточек, Нина Сергеевна, вы бы у меня уже сидели в наручниках в следственном изоляторе, — глухо произнес он, глядя мимо нее в мутное окно, за которым падал серый ноябрьский снег. — Проблема в том, что стальная дверь в квартиру Ветровой на четвертом этаже была заперта изнутри на все три ригельных замка и ночную задвижку, причем ключ торчал в скважине с внутренней стороны, так что нашим ребятам пришлось полчаса резать петли болгаркой. Окна в квартире пластиковые, закрыты наглухо и заклеены на зиму малярным скотчем, вентиляционные люки узкие, а на деньгах в комоде и золотых побрякушках нет ни одного чужого отпечатка.
У Нины перехватило горло, потому что рассказ следователя в точности повторял ее собственный ночной кошмар с запертой на цепочку дверью.
— Но даже не замки довели нашего судмедэксперта со стажем в тридцать лет до того, что его вывернуло наизнанку прямо на лестничной площадке, — продолжал Гуров, и желваки на его серых скулах напряженно заходили. — На теле Ветровой нет ни одного ножевого ранения или следа от пули, даже одежда на ней осталась почти целой, вот только все ее внутренние органы в грудной и брюшной полости оказались буквально вывернуты швами наружу и перемешаны в кровавую кашу прямо внутри тела, словно какую-то тряпичную куклу вывернули через горло и бросили на пол. А весь рот, глотка и трахея до самых бронхов у нее были плотно, будто ручкой от швабры, утрамбованы черной жирной глиной вперемешку с гнилыми корнями и болотной тиной, отчего у нее просто разорвало грудную клетку изнутри.
Нина медленно осела на пол вдоль дверного косяка, зажимая ладонями рот, чтобы не закричать в голос, потому что перед ее внутренним взором снова всплыл вчерашний бугор, который живо и страшно перекатывался под водолазкой на животе еще живой Марины.
Тем временем Гуров перевел взгляд на край стола, осторожно сдвинул фаянсовую тарелку кончиком авторучки и уставился на бурый астрологический чертеж со спиралью посередине. Как только лист открылся полностью, по маленькой кухне тут же поплыл густой, нестерпимый запах разрытой сырой могилы и прелой мертвечины.
Лицо старого оперативника мгновенно изменилось, потеряв всякую казенную насмешливость. Он брезгливо поморщился, прикрыл нос тыльной стороной ладони и очень внимательно, не прикасаясь к бумаге голыми пальцами, осмотрел рваный клиновидный разрыв между секторами круга.
— Значит, вот какие письма счастья у нас теперь разносят по почтовым ящикам перед тем, как человека набивают кладбищенским черноземом в запертой квартире, — тихо и как-то совсем безжизненно пробормотал Гуров сам себе под нос. — А ведь две недели назад в соседнем районе нашли точно такого же пенсионера за железной дверью с полным ртом сырой земли, только тогда местные списали все на приступ эпилепсии и какой-то цветочный горшок, чтобы не портить статистику висяком.
Он достал из своей папки плотный прозрачный файл, с помощью пинцета для улик зацепил проклятый желтоватый лист за краешек и аккуратно запечатал его в пластик, после чего спрятал обратно в портфель вместе с фотографией мертвой руки.
— Бумажку эту я у вас изымаю для химической экспертизы чернил и грунта, Нина Сергеевна, — тяжело поднимаясь с табурета и застегивая пальто, произнес майор уже у самого порога. — Из города вам уезжать категорически не советую, подписку о невыезде оформлять пока не буду, но телефон держите включенным круглые сутки. И мой вам чисто человеческий совет, проверьте на всякий случай все замки на своей двери и не открывайте никому после захода солнца, потому что мне очень не нравится, как пахнет в вашей прихожей.
Он оставил на обувной тумбочке свою потертую карточку с прямым мобильным номером и вышел на площадку, а Нина тут же лихорадочно захлопнула за ним дверь на все засовы, понимая, что никакое железо не спасет ее, когда стрелки часов снова дойдут до трех сорока семи.
Глава 5
День после ухода следователя тянулся как бесконечный вязкий кошмар, в котором стерлись границы между минутами и часами. Несмотря на то что Гуров унес с собой страшный бумажный чертеж в пластиковом пакете, запах сырой кладбищенской земли так и не выветрился из квартиры, хотя Нина на полчаса открывала настежь кухонную форточку, впуская внутрь ледяной ноябрьский ветер со снегом.
В голове у нее неотвязно крутилась последняя фраза Марины, брошенная вчера перед бегством, о том, что Нина сама должна вспомнить, откуда в ее доме взялась эта странная желтоватая бумага. В памяти действительно ворочалось что-то смутное и тревожное, связанное с первыми днями переезда в эту съемную однушку, когда она разбирала хлам покойной старухи-хозяйки на антресолях и в глубине скрипучего стенного шкафа, однако сосредоточиться на воспоминаниях мешала невыносимая резь в левом глазу. Черная зазубрина на радужке к вечеру разрослась в тонкую ветвистую трещинку, из-за чего в левой половине поля зрения теперь постоянно плавало мутное серое пятно, похожее на кляксу сажи.
В десятом часу вечера, когда Нина сидела в кресле посреди комнаты при полном свете люстры и пыталась заставить себя проглотить хотя бы глоток горячего чая, за входной дверью на лестничной площадке седьмого этажа вдруг раздался резкий, сухой хлопок, словно кто-то с силой раздавил каблуком стеклянную елочную игрушку. Это с треском лопнула старая лампа накаливания под бетонным козырьком над лифтом, и сквозь узкую щель под порогом Нина увидела, как пространство снаружи мгновенно провалилось в непроглядную чернильную тьму.
В доме наступила гробовая тишина. Соседи по площадке, пожилая глуховатая вдова из двадцать седьмой квартиры и вечно пьяный слесарь из двадцать девятой, никогда не выходили менять перегоревшие лампочки на ночь глядя, предпочитая сидеть за своими дверями до утра.
Но не прошло и полуминуты после того, как погас свет на лестнице, как в полнейшей темноте с той стороны входной двери Нины раздался тихий, осторожный шорох. Кто-то стоял на бетонной площадке вплотную к ее порогу, совершенно бесшумно поднявшись на седьмой этаж пешком без помощи гудящего лифта, и медленно, будто на ощупь в слепой темноте, проводил твердыми ногтями по старому коричневому дерматину обивки сверху вниз.
Чашка с чаем выпала из онемевших пальцев Нины и с глухим стуком покатилась по ковру, расплескивая кипяток. Она зажала рот обеими ладонями, боясь даже моргнуть, и на цыпочках, стараясь не задеть ни единой скрипучей половицы, подкралась к прихожей.
Скрежет по дерматину прекратился, и вместо него раздались три тихих, но удивительно четких удара костяшкой пальца ровно в середину дверного полотна, прямо на уровне дверного глазка.
Нина зажмурилась на секунду, пересиливая парализующий ужас, и прильнула правым, здоровым глазом к холодному стеклышку глазка. Как она и боялась, за дверью царила абсолютная чернота, в которой невозможно было различить ни стен подъезда, ни силуэта стоящего человека, однако у нее возникло жуткое, тошнотворное ощущение, что прямо сейчас с обратной стороны стекла, всего в паре сантиметров от ее зрачка, в глазок вглядывается чей-то чужой, широко раскрытый в темноте глаз.
— Нина Сергеевна, я знаю, что вы не спите и стоите сейчас у двери, — вдруг негромко, спокойно и совершенно по-человечески произнес из темноты мужской голос, лишенный всяких потусторонних хрипов, но звучавший странно ровно и глухо, будто говорящий находился в тесном деревянном ящике. — Не вызывайте полицию, ваш следователь Гуров мне ничем не поможет, а вам тем более. Меня зовут Егор Савин, и у меня на руке точно такая же черная спираль, из-за которой сегодня утром не стало вашей клиентки Марины Ветровой.
Нина отшатнулась от двери, ударившись лопатками о вешалку с пустыми плечиками. Никто в этом мире, кроме нее самой и майора Гурова, не мог знать ни имени погибшей Марины, ни о самом существовании спирали на изъятом утром листе.
— Откуда вы знаете про Марину, кто вы такой и что вам от меня нужно посреди ночи, — дрожащим, сорванным голосом спросила она сквозь толщу дерева и железа, не прикасаясь к замкам.
— Она сама назвала ваше имя перед тем, как уйти, потому что мы все слышим друг друга, когда подходят последние часы, — так же тихо и размеренно ответил невидимый мужчина из темноты подъезда. — Впустите меня хотя бы на десять минут на цепочке, Нина Сергеевна, мне просто нужно показать вам мою ладонь и рассказать, откуда берутся эти листы, пока еще не наступило три часа сорок семь минут, иначе завтра следующей в списке окажетесь вы сами.
Разум отчаянно кричал ей не трогать засов и звонить Гурову, но животный страх перед приближающейся ночью и той черной трещиной, что уже разъедала ее собственный глаз, оказался сильнее всякой осторожности. Ей казалось, что остаться сегодня одной в четырех стенах наедине с говорящей вентиляцией будет верной смертью, а человек за дверью знал ответ на вопрос, который сводил ее с ума с самого утра.
Дрожащими пальцами Нина повернула ключ в нижнем замке, отодвинула тяжелый засов и приоткрыла дверь на узкую щель, удерживаемую натянутой стальной цепочкой.
В полосу желтого света, упавшую из прихожей на темную лестничную клетку, тут же шагнул высокий, болезненно худой мужчина лет тридцати пяти в простой темной куртке, застегнутой до самого подбородка. У него было узкое, правильное, но совершенно бескровное лицо цвета старого воска, резко очерченные скулы и удивительно светлые, почти прозрачные серые глаза, которые смотрели на Нину спокойно и немигающе, не щурясь от яркого света после кромешной темноты подъезда.
Он молча поднял правую руку к щели двери и размотал грязноватый марлевый бинт на запястье, поворачивая к ней раскрытую ладонь. Прямо посреди бледной кожи, пересекая все линии жизни и судьбы, темнел глубокий, воспаленный шрам в форме той самой ломаной спирали с угловатым разрывом сбоку, причем края раны выглядели свежими и влажными, словно этот знак вырезали на живом мясе тупым ножом всего несколько часов назад.

