Читать книгу Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом (Анна Шоу) онлайн бесплатно на Bookz
Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом
Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом
Оценить:

5

Полная версия:

Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом

Анна Шоу

Астрологический Ужас. Тринадцатый Дом

Глава 1


Ноябрьский дождь стучал по жестяному карнизу с такой монотонной безнадежностью, словно за окном седьмого этажа больше не осталось ни города, ни неба, а простиралась лишь бесконечная ледяная хлябь. Нина проснулась оттого, что в спальне внезапно перестал работать холодильник на кухне, чей привычный дребезжащий гул всю ночь баюкал ее тревожный сон. Наступившая тишина оказалась неестественно плотной и вязкой, будто уши заложило ватой на большой глубине, когда вокруг давит толща темной стоячей воды.

Она попыталась повернуться на другой бок и натянуть одеяло до самого подбородка, потому что по пояснице и плечам вдруг пополз неприятный подвальный сквозняк, однако собственное тело отказалось ей подчиняться. Руки лежали поверх матраса словно налитые свинцом чужие конечности, а грудную клетку сдавило такой тяжелой плитой, что каждый вдох давался с мучительным усилием и не приносил облегчения. Нина хорошо знала это состояние, которое врачи называли сонным параличом и списывали на нервное истощение после тяжелого развода, но в эту ночь липкий животный ужас сковал ее задолго до того, как разум успел подобрать хоть какое-то разумное объяснение происходящему.

Глаза ее были полуоткрыты, и сквозь неподвижные ресницы она видела тусклую полоску желтоватого света от уличного фонаря, которая падала сквозь щель между дешевыми занавесками на вздувшийся старый паркет. Комната оставалась прежней, с ее выцветшими обоями в мелкий цветочек и громоздким полированным шкафом, доставшимся от прежней хозяйки, но в самом воздухе появилось нечто чужеродное. Пахло вовсе не пылью съемного жилья и не хлоркой, которой Нина три недели назад до кровавых мозолей отмывала полы при заселении. В узкую спальню медленно втекал густой и сладковатый дух прелой осенней листвы, перемешанный с запахом жирной черной глины, какой бывает только на старых раскопанных кладбищах после затяжных затяжных дождей.

Нина хотела позвать на помощь или хотя бы застонать, чтобы сбросить с себя это давящее оцепенение, но распухший язык неподвижно лежал во рту, а пересохшее горло свело ледяной судорогой. И в следующую секунду она поняла, что находится в запертой квартире не одна.

Прямо за изголовьем ее тахты, в том узком промежутке между деревянной спинкой и отсыревшей бетонной стеной, куда не поместился бы даже ребенок, кто-то стоял. Она не могла повернуть голову, чтобы разглядеть ночного гостя, но каждой клеточкой похолодевшей кожи ощущала чужую высокую фигуру, которая возвышалась над подушкой и медленно наклонялась к ее лицу. От этого существа не шло ни малейшего человеческого тепла, а исходил лишь пробирающий до костей могильный холод, от которого волоски на затылке Нины встали дыбом.

Раздался тихий и влажный звук, похожий на то, как в темноте с трудом разлепляются посиневшие мертвые губы. Существо над ее головой сделало долгий судорожный вдох, и в его груди что-то глухо забулькало, словно легкие пришельца были до половины залиты грязной болотной жижей.

Затем струя ледяного и зловонного воздуха коснулась ее обнаженной шеи прямо под затылком, заставив кожу покрыться крупной гусиной сыпью. Кто-то невидимый стоял так близко, что Нина чувствовала исходящую от него сырость промокшей насквозь старой ткани, словно этот незваный гость только что выбрался из глубокой ямы под проливным дождем и теперь молча разглядывал ее беззащитное темечко. Сердце колотилось о ребра с такой бешеной силой, что его глухие удары отдавались в висках болезненным звоном, а в уголках застывших глаз выступили горячие слезы беспомощности.

В полумраке раздался сухой хруст, будто в тишине комнаты медленно разогнулись закостеневшие от стужи пальцы. Из темноты за изголовьем выплыла длинная сероватая тень, и в следующее мгновение к правой щеке Нины прижалось что-то мокрое и невероятно холодное, напоминающее пролежавшую в погребе мертвую плоть. Чужая подушечка пальца, шершавая от налипшего песка и мелких комьев земли, с пугающей нежностью провела по ее скуле вниз к самому подбородку, оставляя на разгоряченной коже липкую грязную борозду.

Нина рванулась всем существом внутри собственной неподвижной оболочки, пытаясь вытолкнуть из сдавленной гортани хоть один звук, и в тот же миг прямо над ее ухом прошелестел сиплый захлебывающийся шепот, в котором едва угадывалось человеческое слово. Голос произнес ее имя так тихо и утробно, словно звук поднимался со дна глубокого заброшенного колодца, заваленного гнилым тряпьем.

Невидимая плита на груди разом треснула и рассыпалась. Нина судорожно втянула ртом воздух и с хриплым вскриком подскочила на матрасе, вслепую ударив ладонью по плафону прикроватного ночника на тумбочке.

Тусклая лампочка вспыхнула желтым светом, мгновенно разгоняя тени по углам тесной комнаты. Нина забилась спиной в угол между стеной и спинкой тахты, прижимая к груди скомканное одеяло и дико озираясь по сторонам. В спальне никого не было. Между деревянным изголовьем и кривой бетонной стеной виднелась лишь узкая пыльная щель шириной в ладонь, куда при всем желании не смогло бы протиснуться живое существо.

Однако на электронных часах, стоявших возле светильника, зеленые цифры показывали ровно три часа сорок семь минут, а в комнате стоял такой лютый могильный холод, что изо рта Нины при каждом прерывистом выдохе вырывалось заметное облачко белого пара. Она медленно подняла дрожащую руку и коснулась своей правой щеки. Пальцы тут же ощутили влажную холодную слизь, а когда она отняла ладонь от лица и поднесла ее к самому свету, то увидела на коже черные крупинки жирной земли.

Это не было игрой воспаленного воображения и не могло оказаться остатком дурного сна. Нина осторожно спустила босые ноги с кровати, боясь наступить на ледяной пол, и тут ее взгляд упал на потертый паркет прямо возле прикроватного коврика.

На выцветшем дереве темнел отчетливый мокрый след большого босого ступни, отпечатавшийся густой кладбищенской глиной вперемешку с тонкими бурыми травинками. Рядом с первым отпечатком виднелся второй, чуть более размытый, а дальше цепочка грязных влажных пятен вела через всю комнату к распахнутой двери в темный узкий коридор.

Забыв про тапочки и кутаясь в тонкий махровый халат, Нина на подгибающихся ногах вышла в прихожую и щелкнула выключателем. Лампочка под потолком привычно замигала с противным электрическим гулом, освещая убогую обстановку съемной однушки, куда Нина перебралась месяц назад после того, как бывший муж выставил ее из их общей благоустроенной квартиры ради молодой беременной любовницы. Тогда ей казалось, что страшнее того позора и одиночества в ее тридцать четыре года уже ничего случиться не может, а дешевое жилье на седьмом этаже старой панельной девятиэтажки представлялось тихим убежищем, хотя риелтор честно предупредил о смерти прежней престарелой хозяйки в этих стенах.

Сейчас же эта квартира казалась ей захлопнувшейся мышеловкой. Грязные следы тянулись по старому линолеуму прихожей и обрывались вплотную у входной двери, обитой потрескавшимся коричневым дерматином. Нина подошла ближе, зажимая ладонью рот, чтобы не закричать от подступающей к горлу истерики, и проверила замки. Нижний английский замок был повернут на два оборота, верхняя тяжелая задвижка оставалась запертой до упора, а массивная стальная цепочка мирно висела в своем пазу, так что снаружи в квартиру не смогла бы проскользнуть даже тень.

Тот, кто стоял ночью у ее изголовья и трогал ее лицо мокрыми от глины пальцами, никуда не выходил через эту дверь, а просто растворился перед самой замочной скважиной, оставив после себя лишь тяжелый запах сырой ямы.

До самого рассвета Нина так и не решилась погасить свет или вернуться в холодную постель. Она на коленях ползала по прихожей с тазом горячей воды и старой тряпкой, яростно оттирая черные пятна с линолеума и паркета, причем жирная глина никак не хотела смываться с первого раза и размазывалась по полу маслянистыми темными разводами. Вода в тазу быстро стала черной и ледяной, от нее несло затхлой тиной, и когда Нина выливала эту мутную жижу в унитаз, ей показалось, что на дне фаянсовой чаши среди грязной пены мелькнул крошечный белесый корешок какого-то подземного растения.

Потом она долго стояла под почти кипящими струями воды в тесной ванной комнате, пытаясь смыть с правой щеки фантомное ощущение чужого мертвого прикосновения. Кожа на скуле горела огнем от жесткой мочалки, но внутренний озноб так и не проходил, гнездясь где-то глубоко под ребрами. Выбравшись из душевой кабинки и вытерев запотевшее зеркало над раковиной краем полотенца, Нина наклонилась ближе к мутному стеклу, чтобы осмотреть раскрасневшееся лицо, и внезапно замерла.

На серо-зеленой радужке ее левого глаза, чуть ниже зрачка, появилось странное темное пятнышко, которого совершенно точно не было вчера вечером. Она включила дополнительную лампу над зеркалом и оттянула нижнее веко дрожащими пальцами. Пятнышко вовсе не походило на обычную пигментную точку или лопнувший от бессонницы сосуд, потому что при близком рассмотрении оно имело форму крошечной угольно-черной зазубрины, словно кто-то кончиком тончайшей иглы процарапал живую ткань глаза изнутри. В самом глазу не чувствовалось боли, лишь легкое неприятное давление, будто за глазным яблоком в глубине черепа набухала капля ледяной воды.

Утро выдалось таким же серым и беспросветным, как и минувшая ночь. Свинцовые тучи лежали прямо на крышах соседних многоэтажек, а внизу во дворе-колодце ветер гонял по мокрому асфальту почерневшие листья. Нина сидела за кухонным столом, обхватив ладонями горячую кружку с крепким кофе без сахара, и смотрела на экран открытого ноутбука, где светилось окно астрологической программы.

Астрология оставалась единственным делом, которое кормило ее в последние годы и одновременно спасало рассудок от окончательного распада. В отличие от людей, которые умели лгать в глаза и предавать в самый неожиданный момент, движение планет по градусам эклиптики подчинялось строгим и неумолимым законам, где каждое событие имело свою точную причину и свой неизбежный час. Однако сегодня привычные линии домов и значки аспектов на мониторе расплывались перед глазами, а левое веко то и дело мелко подергивалось, напоминая о черной зазубрине на радужке.

Телефон на краю клеенчатой скатерти внезапно зашелся резкой вибрацией, заставив Нину вздрогнуть так сильно, что темный кофе выплеснулся ей на запястье. Звонила Марина Ветрова, давняя клиентка, которой Нина еще прошлой весной составляла обычный годовой прогноз на работу и личную жизнь. Тогда Марина запомнилась ей как вполне благополучная, ухоженная и немного шумная женщина лет сорока, работавшая главным бухгалтером в крупной торговой фирме и любившая поговорить о пустяках.

Но когда Нина провела пальцем по экрану и прижала трубку к уху, из динамика вместо знакомого бодрого голоса донесся какой-то надтреснутый, захлебывающийся от ужаса скулеж, перемежаемый тяжелой одышкой.

— Нина, ради всего святого, только не кладите трубку, я уже стою внизу у вашего подъезда, — заговорила Марина так быстро и бессвязно, словно за ее спиной кто-то гнался по пятам с занесенным ножом. — Я знаю, что мы не договаривались заранее, и я заплачу вам любые деньги, какие скажете, только пустите меня к себе прямо сейчас, потому что если я останусь одна еще хотя бы на час, мое сердце просто разорвется.

— Марина, успокойтесь, на вас лица нет по голосу, что у вас стряслось в такую рань, — растерянно произнесла Нина, поднимаясь со стула и подходя к кухонному окну, выходившему во двор.

Сквозь пелену мелкого дождя она увидела внизу на детской площадке возле ржавых качелей одинокую женскую фигуру в длинном сером пальто. Женщина стояла под голыми ветвями тополя без зонта, неестественно втянув голову в плечи и прижимая к животу большую кожаную сумку, причем она то и дело судорожно оглядывалась на темную арку между домами, будто ждала оттуда удара.

— Мне подбросили черную метку, Нина, мне прислали мою собственную смерть по минутам, — прошептала Марина в трубку, и в этот момент она подняла залитое дождем лицо прямо к окнам седьмого этажа, отчего у Нины внутри все оборвалось от дурного предчувствия. — Пустите меня скорее, иначе оно поднимется по лестнице вслед за мной.

Глава 2

Когда через пять минут Нина отперла замки и приоткрыла входную дверь, стоявшая на лестничной площадке женщина буквально ввалилась в узкую прихожую, едва не сбив хозяйку с ног. Марина тут же развернулась и собственными трясущимися руками захлопнула за собой дверь, с лихорадочным лязгом задвигая засов и накидывая стальную цепочку, после чего бессильно привалилась мокрой спиной к коричневому дерматину.

В тусклом свете коридорной лампочки Нина с трудом узнала в этой изможденной старухе ту цветущую и уверенную в себе женщину, которая приходила к ней полгода назад. Лицо Марины приобрело землисто-серый оттенок разбавленного мела, под воспаленными глазами залегли глубокие фиолетовые провалы, а некогда аккуратно уложенные каштановые волосы свисали вдоль щек сальными спутанными прядями, обильно тронутыми свежей сединой у самых корней. Но страшнее всего выглядел ее рот, потому что нижняя губа гостьи была искусана в сплошное кровавое месиво с запекшимися черными корками, словно она сутками напролет грызла собственную плоть, чтобы не закричать во весь голос.

От промокшего пальто Марины разило вовсе не осенним дождем и не привычными дорогими духами. От нее шел тяжелый, удушливый запах прокисшего пота, немытого тела и того самого липкого животного ужаса, которым пахнет скотина перед тем, как ей перережут горло на скотобойне.

— У вас здесь тоже холодно, совсем как у меня в коридоре, — стуча зубами, пробормотала Марина и затравленно покосилась на темные углы прихожей под потолком. — Снимите пальто, идемте на кухню, я сейчас поставлю чайник и накапаю вам пустырника, — тихо ответила Нина, стараясь сохранять в голосе твердость, хотя при виде чужого безумия внутри у нее самой снова шевельнулся ночной могильный холод.

Марина отрицательно замотала головой, не соглашаясь снимать мокрое пальто, и прошла на маленькую кухню прямо в уличных сапогах, оставляя на только что вымытом линолеуме грязные лужицы. Она тяжело опустилась на табурет в самом дальнем от окна углу, прижала колени к груди и положила перед собой на клеенку распухшую кожаную сумку. Пока Нина наливала воду в электрический чайник, в тишине кухни раздалось странное глухое урчание, совершенно не похожее на обычный звук голодного желудка.

Нина невольно обернулась и увидела то, от чего ее пальцы на ручке чайника мгновенно онемели. Марина сидела, запрокинув голову к стене и судорожно вцепившись ногтями в края табурета, а под тонкой шерстяной водолазкой в области ее живота и нижних ребер перекатывался какой-то плотный неестественный бугор, будто внутри ее брюшной полости что-то тяжелое и чужое медленно меняло свое положение, раздвигая внутренние органы. Судорога поднялась выше к ключицам, под кожей на худой шее Марины вздулся синеватый желвак, женщина глухо всхлипнула, с усилием сглотнула вязкую слюну, и странное движение под одеждой тут же прекратилось.

— Врачи сказали, что это просто нервные спазмы диафрагмы на фоне бессонницы, — сипло выдохнула Марина, перехватив расширенный от ужаса взгляд Нины, и криво усмехнулась разбитыми губами. — Я вчера ходила в платную клинику, делала снимок, и там на экране все было чисто, вот только по ночам мне кажется, что внутри меня уже освобождают место под что-то другое.

Она расстегнула дрожащими пальцами молнию своей сумки и достала оттуда свернутый вчетверо лист необычно плотной, пожелтевшей от времени бумаги, края которой выглядели неровными и слегка подгнившими, словно этот лист долго пролежал в сыром подвале. Марина осторожно положила бумагу на середину кухонного стола и быстро отдернула руку, будто прикасалась к раскаленному железу или ядовитой гадине.

— Я нашла это позавчера утром в своем почтовом ящике на первом этаже, — зашептала Марина, подавшись вперед и глядя Нине прямо в переносицу немигающими, залитыми желтизной глазами. — Никакого конверта не было, ни марки, ни обратного адреса, просто голый сложенный лист, который лежал поверх рекламных газет, и от него еще тогда воняло мокрой землей. Посмотрите сами, ведь вы же разбираетесь в этих чертовых знаках, скажите мне, что это чей-то больной розыгрыш.

Нина медленно подошла к столу, преодолевая внезапный приступ тошноты, и кончиками пальцев развернула плотный лист. В нос тут же ударил до боли знакомый по сегодняшней ночи сладковато-гнилостный дух прелой листвы и жирной кладбищенской глины, от которого закружилась голова.

Бумага на ощупь казалась странно тяжелой, чуть влажной и шершавой, напоминающей выделанную старую кожу. На внутренней стороне листа без всякой линейки и циркуля, но с пугающей геометрической точностью был начертан астрологический круг натальной карты. Линии не были напечатаны на принтере или выведены обычной шариковой ручкой. Весь чертеж был нанесен каким-то грубым расщепленным пером, которое обмакивали в густую буро-коричневую жидкость, засохшую на бумаге неровными запекшимися корками и местами потрескавшуюся, точно старая венозная кровь, смешанная с болотной ржавчиной.

Нина перевела взгляд на экран своего ноутбука, где в базе данных все еще хранилась карта Марины Ветровой, родившейся четырнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года в три часа двадцать минут ночи. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы сверить градусы куспидов и положение планет, после чего по ее спине пробежал ледяной муравейник.

Неизвестный автор кровавого чертежа знал точное время рождения Марины до единой секунды, причем расчеты были выполнены вручную по какой-то древней, давно вышедшей из употребления системе домов, но с такой безошибочной математической жестокостью, какая не снилась ни одной современной компьютерной программе. На бумажном круге особо жирной бурой чертой был выделен сектор Восьмого дома, традиционного дома физической смерти, тяжелых мучений и потустороннего вторжения. Прямо сейчас по этому сектору шел разрушительный транзит черной Луны в мертвой связке с ретроградным Марсом, образуя идеальную астрологическую брешь, когда защитная оболочка человеческой судьбы истончается до предела и превращается в открытую настежь дверь.

Однако самое страшное находилось не в секторе Восьмого дома. В самом центре круга, там, где на обычных картах оставляют пустое место или пишут имя человека, густой черной жижей была выведена неправильная ломаная спираль, уходящая витками внутрь бумаги. А между двенадцатым и первым домами, ровно на границе предрассветного мрака, круг был насильственно разорван двумя косыми линиями, образующими узкий клиновидный проход в никуда, помеченный незнакомым угловатым символом, похожим на распахнутую челюсть или кривую лестницу, ведущую под землю.

Чем дольше Нина всматривалась в эту бурую спираль в центре листа, тем сильнее начинало ломить ее левый глаз, словно черная зазубрина на ее собственной радужке отзывалась на этот рисунок глухой пульсацией. Линии на бумаге вдруг показались ей живыми и шевелящимися, будто под верхним слоем целлюлозы копошились мелкие темные черви.

— Переверните лист и прочитайте то, что написано сзади, — глухо потребовала Марина, не отрывая взгляда от побелевшего лица Нины.

Трясущимися пальцами Нина перевернула тяжелую бумагу обратной стороной. Там тем же рваным, летящим почерком, глубоко продавившим волокна листа острым пером, были выведены всего несколько строчек без единой заглавной буквы и без знаков препинания. В тексте говорилось о том, что двенадцать домов принадлежат живым, но когда наступает час открытого транзита в Восьмом доме, отворяется щель Тринадцатого дома, откуда приходит голод, чтобы забрать чужое тепло и доносить чужую плоть, и что за Мариной придут ровно в четыре часа семнадцать минут утра на третьи сутки после получения метки.

— Третьи сутки истекают сегодня ночью, завтра под утро в четыре семнадцать, — прошептала Марина, и по ее впалым немытым щекам беззвучно покатились крупные мутные слезы, попадая в ранки на искусанных губах. — Первую ночь, когда я принесла эту дрянь домой и бросила на комод, я проснулась в три сорок семь оттого, что в комнате стало холодно как в склепе, а за моей входной дверью на лестнице кто-то стоял. У меня хорошая стальная дверь с глазком, Нина, я на цыпочках подошла и посмотрела в глазок, хотя на площадке горел свет. Там никого не было видно, пустая бетонная стена и двери лифта, но в двух сантиметрах от моего лица с той стороны железа кто-то тяжело и мокро дышал прямо в замочную скважину, а потом начал медленно водить сломанными ногтями по обшивке сверху вниз.

У Нины перехватило дыхание, потому что время ночного пробуждения клиентки до минуты совпало с тем моментом, когда она сама сегодня ночью очнулась от сонного паралича в своей спальне.

— А прошлой ночью оно уже не просто стояло на лестнице, — продолжала Марина, раскачиваясь на табурете взад и вперед, как маятник, и сжимая кулаки у горла. — Прошлой ночью в три сорок семь дверная ручка сама по себе начала опускаться до упора, замки щелкали так, будто в них поворачивали невидимую отмычку, а из-под порога в мою прихожую поползла черная мокрая грязь, воняющая старым кладбищем. Оно звало меня из-за двери моим собственным голосом, Нина, оно просило впустить его погреться, потому что под землей слишком сыро и тесно, а когда я утром открыла дверь, весь коврик снаружи был затоптан чьими-то голыми грязными ногами.

— Почему вы не вызвали полицию, почему не уехали ночевать к родственникам или в гостиницу, — с трудом выговорила Нина, чувствуя, как холодный пот струится по ее позвоночнику под домашним халатом.

— Я вчера сняла номер в гостинице на другом конце города и никому об этом не сказала, — с безнадежной, мертвой улыбкой ответила Марина, поднимая на нее безумные глаза. — Я заперлась на десятом этаже, легла в кровать при полном свете, а ровно в три сорок семь все лампы в номере погасли до единой, и кто-то мокрый и ледяной начал скрестись в мою дверь уже из гостиничного коридора. От этого нельзя спрятаться за стенами, потому что оно идет не по адресу в паспорте, оно идет по этой проклятой карте, по минутам моего рождения, как поезд по рельсам.

Марина вдруг резко подалась через стол, схватила Нину своей ледяной, влажной от пота рукой за запястье с такой нечеловеческой силой, что кости жалобно хрустнули, и впилась взглядом в ее лицо.

— Вы ведь астролог, вы знаете эти расчеты, так закройте эту дверь в моей карте, пересчитайте градусы, сделайте хоть что-нибудь, чтобы оно прошло мимо меня сегодня ночью, — задохнулась она, брызгая слюной с розовой кровью на клеенку.

Нина попыталась высвободить руку из железного захвата обезумевшей женщины, глядя то на экран ноутбука, где неумолимые показатели транзита складывались в идеальную петлю смерти ровно к четырем часам семнадцати минутам грядущего утра, то на бурую спираль посреди пожелтевшего листа. Она понимала, что никакими расчетами нельзя остановить движение планет по небу, точно так же как нельзя уговорить падающий с крыши камень зависнуть в воздухе.

Но в тот миг, когда Нина наклонилась ближе к Марине, чтобы отцепить ее скрюченные пальцы от своей руки, гостья внезапно осеклась на полуслове, перестала трястись и странно, совсем по-птичьи склонила голову набок, пристально вглядываясь в левый глаз Нины. Безумие на ее сером лице на секунду сменилось выражением леденящего, почти осмысленного узнавания.

— А ведь мне вы уже ничем не поможете, Нина, — вдруг совершенно спокойным, треснувшим и чужим голосом произнесла Марина, медленно разжимая пальцы и пятясь к выходу из кухни. — Вы не сможете закрыть эту щель для меня, потому что черная спираль уже пустила корешок в вашем собственном глазу, просто вы сами еще не вспомнили, откуда у вас в доме взялась эта бумага.

Не дожидаясь ответа и оставив зловещий пожелтевший лист лежать посреди кухонного стола, Марина рывком выскочила в прихожую, с грохотом отбросила засов и выбежала на темную лестничную площадку, оставив Нину одну в квартире, пропитанной запахом сырой могильной глины и приближающейся беды.

Глава 3

Хлопок тяжелой входной двери отозвался в ушах Нины глухим пушечным ударом, после чего за бетонной стеной еще несколько секунд слышался торопливый топот каблуков Марины, сбегавшей вниз по лестнице мимо лифта. Нина так и осталась стоять посреди тесной кухни, прижимая левую ладонь к правому запястью, где на бледной коже быстро наливались синевой четыре глубокие вмятины от чужих ногтей.

Последние слова обезумевшей клиентки продолжали звучать в тишине комнаты, словно они въелись в сырую побелку потолка. Нина медленно перевела взгляд на кухонный стол, где рядом с остывшей кружкой кофе лежал развернутый желтоватый лист с бурым астрологическим кругом и черной спиралью посередине. Ей вдруг до физической дурноты захотелось схватить эту проклятую бумагу кухонными щипцами, выбежать на лестничную клетку и сбросить ее в черную пасть мусоропровода или сжечь над газовой конфоркой до последнего пепла.

bannerbanner