Слышать только тебя

Экран как раз залило яркой, слепящей белой вспышкой - в фильме взорвались автомобильные фары, - и в этом секундном контрастном свете я четко, во всех деталях увидела тех, кто сидел ровно за нами.

На восьмом ряду, прямо за моей спиной, вальяжно откинувшись на спинку кресла, сидел Дэмиан Кроу. Его длинные пальцы, покрытые ломаными линиями татуировок, лениво постукивали по подлокотнику. Ледяные, темные глаза смотрели в упор на меня - насмешливо, гипнотически и пугающе спокойно. На нём было свободное черное худи, но от этого его силуэт не казался менее массивным или угрожающим. Он не смотрел на экран. За всё это время он ни разу не взглянул на фильм. Он смотрел только на мой затылок.

Слева от него сидел Нейт. Заметив, что я обернулась, он узнал меня, добродушно улыбнулся сквозь темноту зала и приветливо салютовал мне двумя пальцами, мол, «привет, белка, какая встреча». А с другой стороны от Кроу, близко привалившись к его плечу и что-то тихо шепча ему на ухо, сидела какая-то симпатичная брюнетка с короткой, дерзкой стрижкой. Дэмиан даже не косился в ее сторону. Он полностью, демонстративно игнорировал её присутствие, потому что всё его внимание было приковано ко мне.

Заметив мой ошеломленный взгляд, он слегка приподнял подбородок. В глубине его глаз проскользнула едва заметная, торжествующая и злая усмешка. Он всё понял. Он понял по моему лицу, что посылка была доставлена, коробка открыта, записка прочитана, а его маленькая психологическая игра сработала на все сто процентов.

Я резко отвернулась обратно к экрану. Сердце в груди начало бешено, до физической боли колотиться. Дыхание перехватило. Нас разделяло всего несколько десятков сантиметров и тонкая спинка кресла. Кроу сидел прямо за мной. И теперь этот фильм обещал стать для меня самым настоящим персональным хоррором.

Следующие два часа превратились в изощренную, медленную ментальную пытку. Я сидела, вытянувшись в струну, боясь даже лишний раз пошевелиться. Спина затекла до судорог. Все мои мысли, каждый оголенный нерв, весь мой абсолютный слух были сосредоточены исключительно на пространстве за моей спиной.

Моё левое, чуткое ухо, несмотря на грохот спецэффектов из динамиков, умудрялось вычленять шорохи с восьмого ряда. Вот Кроу едва заметно сменил позу. Вот послышался тихий шорох ткани его худи. Я ждала любого подвоха. Но сзади царила относительная, давящая тишина. Он просто сидел там и наслаждался тем, как меня штормит от одного его присутствия.

В середине фильма, когда на экране наступил момент гнетущего затишья перед кульминацией и вся музыка в зале смолкла, я почувствовала лёгкое движение сзади. Спинка моего кресла едва заметно, мягко качнулась под чужим весом.

Прежде чем я успела сообразить, что происходит, чужие длинные пальцы медленно, почти невесомо скользнули по самому верху сиденья. Кровь застыла в моих жилах, когда я почувствовала: Кроу коснулся моих волос. Его ладонь ощущалась обжигающе горячей. Он медленно, намеренно запустил пальцы в основание моего высокого хвоста, пропуская рыжие пряди сквозь фаланги, а затем слегка, лениво намотал кончик волос на палец, потянув назад. Не больно, но властно. Требуя внимания.

Я замерла, полностью переставая дышать. Глаза широко распахнулись в темноту, а пальцы впились в подлокотники с такой силой, что заболели. Это прикосновение было настолько наглым, интимным и пугающим, что у меня на секунду потемнело в глазах. До моего левого уха донеслось его едва уловимое, тяжёлое дыхание.

Через долгие, бесконечные пять секунд его пальцы плавно разжались, выпуская мои волосы. Кроу с тихим шорохом снова откинулся на спинку своего кресла, оставив меня дрожать от смеси дикой, удушающей ярости и парализующего страха.

Хлоя и Майя, разумеется, ничего этого не заметили. Они были слишком увлечены происходящим на экране. На особо страшных моментах Хлоя испуганно вскрикивала и судорожно хватала меня за руку. Я машинально сжимала её тонкие пальцы в ответ, хотя сама в этот момент находилась на грани ментального срыва. Майя же сидела с абсолютно спокойным, профессорским лицом - её взгляд был проницательным и рассуждающим. Если бы она только знала, какой психопат сидит прямо за нами.

Когда на экране наконец поползли белые строчки финальных титров и в зале мягко, постепенно зажегся блеклый, полутемный жёлтый свет, я продолжала сидеть неподвижно. Внутри всё просто заледенело. Больше всего на свете я сейчас боялась повернуться. Боялась снова столкнуться с его ледяными глазами.

- О боже, это было просто невероятно! Концовка - взрыв мозга! - Хлоя первая подскочила со своего кресла, шумно выдыхая и смешно стряхивая с джинсов остатки попкорна. Она наклонилась ко мне и сочувственно поджала губы. - Айрис, эй, ты чего? Ты так побледнела, на тебе лица нет! Фильм, конечно, жуткий, но это же просто кино, вылезай из ступора!

- Да, Рид, тебя будто призраки по всему залу гоняли, - констатировала Майя, поднимаясь вслед за Хлоей и накидывая на плечи своё пальто. - Пойдёмте быстрее к выходу, пока толпа в дверях не встала. Нам нужно успеть вернуться в общежитие.

Она была абсолютно права. Так как сегодня была суббота, комендантский час для первокурсников в Сент-Джуд немного сдвигался, и вход в жилой корпус был разрешён до одиннадцати вечера. Времени на часах оставалось ещё прилично, так что бежать сломя голову нам было особенно некуда, но девчонки явно хотели поскорее обсудить финал в тепле нашей комнаты.

- Да… да, я сейчас, - хрипло, с трудом выдавила я из пересохшего горла. - Идите вперед к проходу, я буквально секунду, догоню вас у дверей.

Хлоя ласково потянула меня за рукав зеленого джемпера, увлекая за собой к выходу:

- Ну пойдём, пойдём!

Сцепив зубы до скрежета и морально приготовившись к худшему, я наконец медленно поднялась со своего места. Сделав глубокий вдох, я заставила себя обернуться назад, на восьмой ряд.

Моё сердце пропустило удар, а все заготовленные колкие слова застряли в горле.

Сзади никого не было.

Кресло, в котором ещё несколько минут назад сидел Дэмиан Кроу, было абсолютно пустым. Не было ни Нейта, ни той брюнетки с короткой стрижкой. Они ушли. Растворились в темноте зала совершенно незаметно, прямо в тот момент, когда на экране начались титры и зрители только зашевелились, до того, как включили общий свет. Они оставили после себя лишь звенящую пустоту и смятые бумажные стаканы в пластиковых подстаканниках.

Я стояла посреди пустеющего кинозала, тупо глядя на эти серые, безжизненные сиденья, а по спине медленно сползала капля холодного пота. Кроу ушел. Но фантомное, пугающее ощущение его горячих пальцев на моих волосах не исчезло. Оно жгло кожу.

Глава 7. Резонанс

Айрис

Я не могла уснуть. Ни в полночь субботы, ни в глухие, предрассветные часы воскресенья.

Стоило мне закрыть глаза в полумраке нашей комнаты, как сознание услужливо подбрасывало одну и ту же сцену: гаснущий свет кинозала, гнетущая тишина перед кульминацией фильма и это внезапное, обжигающе горячее прикосновение к затылку. Я физически, до тошноты и покалывания в коже, помнила, как длинные пальцы Кроу медленно перебирали мои волосы, как он лениво наматывал рыжие пряди на палец, заставляя меня замереть от ужаса. В ушах фантомно стоял его запах - горький табак, машинное масло и дорогой парфюм. Запах капкана, в который я угодила.

В воскресенье утром, не выдержав этого наваждения, я ушла в общую душевую. Я стояла под ледяными, а затем под обжигающе горячими струями воды так долго, что кожа на теле покраснела, а пальцы сморщились. Я терла затылок мочалкой до боли, пыталась физически содрать, смыть с себя это липкое ощущение чужого присутствия. Хотелось очистить мысли, вернуть ту внутреннюю свободу, которую я так бережно нащупала во время пятничной репетиции.

- Айрис! Эй, ты там жива? - в дверь душевой кабинки негромко, но взволнованно постучала Хлоя, прерывая плотный шум воды. - Ты там уже больше часа! Мы с Майей начали переживать, всё в порядке?

- Да, да! - хрипло крикнула я в ответ, выключая смеситель. Вода с шумом ушла в слив, унося с собой пену, но не моё внутреннее удушье. - Задумалась просто. Уже выхожу!

Кое-как пережив воскресенье в тупом, полусонном оцепенении за учебниками, я встретила утро понедельника.

Новая неделя на кампусе Сент-Джуд встретила меня привычной прохладой и плотным туманом. Накинув куртку и поправив в правом ухе слуховой аппарат, я вышла на улицу. Дорога к учебному корпусу была запружена спешащими, сонными студентами. Я шла, уткнувшись взглядом в носки своих ботинок, пока прямо перед моим носом кто-то весело не замахал рукой.

- Привет, Айрис!

Я вскинула голову и инстинктивно сделала шаг назад, но тут же расслабилась. Передо мной стоял Лукас. На нём была простая трикотажная кофта, а на лице блуждала та самая мягкая, искренняя улыбка, от которой на душе сразу становилось чуточку теплее.

- О, привет, - выдохнула я, чувствуя, как плечи впервые за эти двое суток наконец опускаются. - Тоже на пары?

- Ага, бегу на музыкальную литературу в третье крыло, - он подстроился под мой шаг, аккуратно обходя глубокую лужу на асфальте. - А ты на индивидуальный к Уэсту? Слушай, ты как? Выглядишь уставшей. Всё нормально?

- Просто не выспалась на выходных, - уклончиво ответила я, не желая вешать на него свои кошмары. - Фильм в субботу с девочками смотрели... жутковатый триллер. До сих пор под впечатлением.

Лукас понимающе усмехнулся, но тут же его глаза загорелись каким-то совершенно детским, азартным восторгом. Он остановился прямо посреди аллеи, заставив парочку первокурсников обойти нас по газону.

- Кстати, о впечатлениях! Ты уже видела объявление на доске на первом этаже главного корпуса? - спросил он, заглядывая мне под капюшон.

- Какое объявление? - я нахмурилась.

- Через три недели в Сент-Джуд проходит ежегодный региональный музыкальный конкурс, - Лукас аж подался вперед от волнения, активно жестикулируя. - Туда приезжают профессора из консерваторий Бостона и Сиэтла. Это же безумный шанс для нас заявить о себе! И... - он на секунду замялся, его щеки едва заметно порозовели, но он упрямо продолжил, глядя мне прямо в глаза: - Там есть номинация для дуэтов. Айрис, я безумно хочу сыграть на этом конкурсе с тобой.

Моё сердце пропустило удар. Я вспомнила наш вечер в пустом зале - то, как идеально, без единой заминки наши инструменты слились в одну общую, чистую мелодию. Это было так правильно и естественно, словно мы репетировали годами.

- Лукас, я... я не знаю, - растерялась я. - Профессор Уэст загрузил меня сложной программой, да и со слухом ты сам знаешь... Мне тяжело адаптироваться к новым залам.

- Твой слух идеален, ты чувствуешь музыку лучше, чем половина нашего курса вместе взятая, - твёрдо и мягко перебил меня Лукас. В его голосе не было ни капли жалости, только абсолютная, железобетонная вера в меня. - Мы выучим пьесу. У нас целых три недели. Подумай об этом, ладно? Это утрёт нос всем скептикам. И... мне правда очень понравилось играть с тобой.

Я посмотрела на его открытое, доброе лицо, и внутри шевельнулось что-то давно забытое. Смелость. Желание бороться за свое место под солнцем. Желание просто быть музыкантом, а не испуганной девочкой, которая прячется по углам от чужих теней.

- Хорошо, - улыбнулась я, чувствуя, как тяжесть последних дней окончательно отступает. - Я подумаю. Обещаю.

- Ловлю на слове! - Лукас просиял, посмотрел на часы и в ужасе округлил глаза. - Чёрт, я опаздываю! Профессор меня убьёт. Увидимся после обеда в репетитории, обсудим ноты!

Он развернулся и быстро побежал вверх по ступеням своего корпуса. Я проводила его взглядом, чувствуя, как на губах впервые за сорок восемь часов появляется настоящая, легкая улыбка. Подняв голову к серому небу, я сделала глубокий вдох. Три недели. У меня есть цель, и я не позволю никому её разрушить.

***

Внутренности учебного корпуса пахли канифолью, лаком для паркета и вековой пылью, застрявшей в тяжелых бархатных кулисах малого зала. Понедельник всегда начинался шумно: из каждой второй двери доносились разрозненные звуки настраиваемых инструментов, обрывки вокальных распевок и нервный стук метрономов. Этот хаос обычно успокаивал меня, но сегодня я шла по коридору, чувствуя, как внутри всё равно подрагивает натянутая струна.

Профессор Уэст ждал меня в 214-м классе. Он сидел за массивным роялем, просматривая какие-то партитуры, и даже не поднял головы, когда я тихо прикрыла за собой дверь. Его седая шевелюра и строгие очки в тонкой оправе всегда нагоняли на первокурсников благоговейный ужас.

- Опоздание на полторы минуты, Рид, - сухо произнес он, перелистывая страницу. - Надеюсь, это время было потрачено на ментальную настройку, а не на пустые разговоры в коридоре. Доставайте инструмент.

Я молча кивнула, быстро расчехлила скрипку и встала у пюпитра. Сердце напомнило о субботнем провале, когда смычок упрямо фальшивил, но стоило мне прижать подбородок к дереву и встретиться взглядом со строгими голубыми глазами профессора, как включился голый профессионализм.

- Хроматический этюд. Посмотрим, как ваша левая рука справляется с позициями после выходных, - скомандовал Уэст, сложив руки на коленях.

Я сделала глубокий вдох, мысленно отсекая всё: Кроу, кинотеатр, записки, страхи. Остались только я, гриф и четыре струны.

Взмах.

Первые такты дались тяжело - пальцы ещё помнили субботний зажим, но на середине пассажа я вдруг вспомнила мягкий взгляд Лукаса и его слова: «Ты чувствуешь музыку лучше, чем половина нашего курса». Это воспоминание сработало как щелчок. Кисть расслабилась, звук пошёл чистый, плотный, объёмный. Я вела смычок уверенно, заставляя скрипку петь, а не хрипеть.

Уэст молчал до самого конца этюда. Когда затих последний аккорд, он медленно поправил очки и едва заметно кивнул - для него это было равносильно бурной овации.

- Уже лучше, Рид. Намного лучше, чем на прошлой неделе. Появилась опора. Но над штрихами в третьей части ещё поработайте. Свободны.

Выйдя из класса, я почувствовала, как с души свалился огромный камень. Я смогла.

В три часа дня, как и договаривались, я пришла в репетиторий № 9 в подвальном крыле - наше с Лукасом убежище. Он уже был там: сидел на банкетке перед старым, слегка потертым роялем, окруженный горой нотных тетрадей, и увлеченно что-то чиркал карандашом прямо на пюпитре.

- Привет! Нам утвердили время для репетиций! - просиял он, стоило мне переступить порог. Он так резко обернулся на скрип за дверью, что чуть не смахнул стопку листов с крышки инструмента. - Я тут поднял архивы библиотеки Сент-Джуд. Раз уж мы идём на конкурс как дуэт скрипки и рояля, нам нужно что-то особенное. Не заезженное. Что-то, где оба инструмента говорят на равных, а не просто один стучит аккомпанемент на заднем плане.

Я подошла ближе, опираясь рукой на лакированный бок инструмента, разглядывая пожелтевшие старые обложки.

- У тебя есть идеи? - спросила я, чувствуя, как его азарт передается и мне.

- Смотри, - Лукас аккуратно вытянул из середины стопки тонкую тетрадь. - Я нашёл потрясающее переложение классической сонаты Игнаца Плейеля. Номер мажорный, светлый, но там сумасшедшая полифония. Скрипка ведет тему, рояль подхватывает, они спорят, перебивают друг друга, а в конце сливаются в один финал. Это как разговор двух людей, которые наконец-то поняли друг друга.

Я взяла ноты в руки, пробегаясь глазами по строчкам. Сложно. Быстрый темп, прыгающие штрихи, постоянный диалог между моими струнами и его клавишами. Но в то же время внутри меня что-то отозвалось на эту мелодию. Она была живой, настоящей, полной надежды.

Мы настроили мою скрипку, Лукас открыл крышку пианино, и мы попробовали сыграть первые страницы. Получалось пока сыро, мы то и дело останавливались, притираясь к манере игры друг друга, ловя малейшие наклоны головы и движения плеч. Хмурились, путались в тактах, а потом дружно смеялись, когда кто-то из нас откровенно лажал, а старые клавиши выдавали глухой, забавный стук. Но к концу часа основная часть была разобрана. Мы официально утвердили конкурсную программу.

Лукас с довольным вздохом опустил руки на колени и потянулся к карандашу, чтобы сделать пометки прямо в партитуре. В репетитории воцарилась уютная, мягкая тишина.

Я посмотрела на свой инструмент, перевела взгляд на Лукаса, и вдруг в памяти всплыл тот вечер. Пустой, тонущий в сумерках актовый зал. И та невероятная, щемящая, немного одинокая мелодия, которую он тихо наигрывал сам для себя, пока не заметил меня. Она до сих пор жила где-то у меня под коркой.

- Лукас, - негромко позвала я.

- М-м? - он поднял на меня свои тёплые глаза.

- Помнишь... в пятницу. Прежде чем я зашла в зал, ты играл что-то своё. Не из учебной программы. Такую красивую, тягучую тему.

Лукас вдруг заметно смутился. Он отвел взгляд, а его пальцы робко пробежались по краю деревянной филёнки.

- А, это... Да так, просто наброски. Балуюсь иногда, когда на душе паршиво. Ничего серьёзного, Айрис.

- Это было очень серьёзно, - мягко, но твёрдо возразила я, делая шаг ближе к нему. - Она была настоящей. Знаешь... конкурсная программа - это для профессоров. А я хочу сыграть то, что чувствуешь ты. Давай сыграем твою мелодию? Вместе. Прямо сейчас. Я попробую подобрать на слух.

Лукас удивленно вскинул голову. В его глазах промелькнуло целое созвездие эмоций - от робкого испуга до глубокой, ошеломляющей благодарности. Наверное, никто и никогда не просил его сыграть его собственную музыку.

- Ты... ты правда хочешь? - тихо спросил он.

- Очень. Начни, а я подхвачу.

Лукас сглотнул, повернулся к клавишам и занёс над ними руки. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза, и над репетиторием поплыл тот самый первый, глубокий и тоскливый аккорд в нижнем регистре. Звук был густым, как портлендский туман, и ранимым, как обнаженный нерв.

Я внимательно слушала. А затем прикрыла глаза, нащупывая тональность, подняла смычок и... мягко вступила со своей скрипкой.

Я не знала нот его произведения, но вела смычок по наитию, интуитивно угадывая каждый следующий изгиб его мысли. Моя скрипка взмыла чуть выше, добавляя его грустным, ровным аккордам тонкого, светлого драматизма. Инструменты больше не спорили. Они буквально дышали заодно. Мелодия Лукаса оказалась невероятно глубокой - в ней была и тоска по дому, и страх не справиться, и какая-то хрупкая, едва зарождающаяся радость.

Мы играли, полностью растворившись в этом моменте. В крошечном подвальном классе Сент-Джуд, под аккомпанемент дождя за окном, мы создавали что-то исключительно наше. Без правил, без оценок профессоров и без страха перед внешним миром. И в этой чистой, доверительной тишине я наконец-то почувствовала, что способна дышать полной грудью. Наша музыка заполнила репетиторий до самого потолка, вытесняя из углов липкие тени прошлого. Мы были здесь. Мы звучали в унисон.

Глава 8. Чужие тени

Айрис

Попрощавшись с Лукасом, который был очень доволен нашей партией, мы договорились с ним встретиться в среду, чтобы продолжать репетировать. До конкурса оставалось всего ничего, а нам нужно было отточить каждый сложный переход, выровнять динамику и научиться дышать синхронно, чтобы звучать на сцене безупречно. Лукас уходил сияющий, бережно спрятав свои исчерканные черновики в рюкзак. Его светлая, мягкая энергия, казалось, физически ещё долго оставалась в комнате, удерживая тепло после того, как за ним захлопнулась массивная дверь.

Но как только его шаги затихли в дальнем конце коридора, это тепло начало стремительно испаряться.

Оставшись одна в зале, если вообще не во всём здании, учитывая то, что стрелки часов показывали уже начало седьмого вечера, я не спешила собираться. Шумный, суетливый дневной кампус затих, улегся. Коридоры цокольного этажа стремительно погружались в тусклые, липкие сумерки, и только редкий, монотонный гул старой вентиляции где-то под потолком нарушал эту огромную, непривычную тишину. В подвале пахло сыростью, деревом и старыми инструментами.

Я посмотрела на скрипку в своих руках. Лакированный бок инструмента тускло блестел в полумраке. Внутри меня, прямо под ребрами, ворочался тяжелый, колючий ком, который не давал нормально дышать с самой субботы. Все эти разговоры, улыбки, вежливое «со мной всё в порядке» для девчонок - всё это было лишь плотной ширмой. Кошмар из кинотеатра никуда не делся.

Подняв скрипку, прижала холодный подбородок к деревянному подгрифнику, я закрыла глаза и начала играть.

Не то, что нам задавали чопорные профессора на сессиях, не классические этюды и не то, что вообще когда-либо было известно музыкальному миру. Это была моя собственная мелодия. Она рождалась прямо сейчас, срываясь с кончиков пальцев без всяких заготовок, правил и нотных листов.

Первый аккорд прозвучал резко, грязно, почти болезненно. Он разрезал застоявшийся воздух репетитория, как удар хлыста. Смычок двигался рвано, но в каждом движении, в каждой вибрации струны дышало то, что я так тщательно, стиснув зубы, прятала от Хлои, Майи и Лукаса. Моя музыка была соткана из густого портлендского тумана, изматывающей, сухой бессонницы прошлых ночей и того липкого, первобытного страха, который намертво сковал меня в темном зале кинотеатра.

Скрипка не просто пела - она плакала, переходя на крик. Звук взмывал к высоким, пронзительным, почти ультразвуковым нотам. Я выжимала из инструмента всё, словно пыталась физически вытолкнуть из себя то удушье, от которого не смогла избавиться даже под обжигающими струями душа в воскресенье.

Я вела смычок, полностью растворяясь в этом диком, честном и страшном потоке звуков. Кисть расслабилась, пальцы левой руки летали по грифу, повинуясь исключительно внутреннему, настойчивому импульсу. Это была моя территория. Моя единственная зона абсолютной правды. Здесь, внутри этой ломаной, рваной, темной мелодии, я не была слабой, дезориентированной первокурсницей со сломанным слухом. Здесь я не была жертвой. Здесь я была стихией. Была настоящей.

Звуки, плотные и осязаемые, бились о стены, скреблись по углам, отражались от низкого потолка и заполняли собой каждый кубический сантиметр пространства. Воздух вокруг меня будто наэлектризовался. Я вела смычок всё быстрее и агрессивнее, чувствуя, как с каждой новой минорной волной, с каждым нажимом на струну из меня наконец-то выходит то колоссальное, сводящее судорогами напряжение, которое копилось во мне. Это было мое очищение. Мой единственный доступный способ закричать на полную мощность так, чтобы никто не услышал слов.

Мелодия сделала крутой, надрывный вираж и оборвалась. Финальный аккорд завис в воздухе - долгий, дрожащий, вибрирующий на грани тишины, постепенно растворяясь в углах полутемного класса.

Я медленно, обессиленно опустила скрипку вдоль тела. Грудная клетка тяжело и часто вздымалась - я дышала так, словно только что пробежала марафон под ледяным дождём. На лбу выступили мелкие капли пота, пальцы левой руки горели от жестких струн, а сердце гулко, оглушительно стучало прямо в слуховом аппарате. Но на душе… на душе стало удивительно чисто, легко и почти пусто. Я справилась. Я выплеснула этот яд наружу.

Сглотнув, я открыла глаза, собираясь наконец убрать инструмент в кофр. Повернула голову к окну, и в этот момент всё моё облегчение разлетелось вдребезги.

Мой взгляд упал на узкое прямоугольное окно репетитория, расположенное под самым потолком и выходящее на уровне земли прямо во внутренний двор корпуса.

Там, в сгущающихся синих сумерках, прислонившись спиной к серой кирпичной стене, стоял человек. На нём была кожаная куртка. В опущенной руке тлел крошечный, ядовито-оранжевый огонёк сигареты, тонкий дым от которой поднимался вверх, цепляясь за мокрое стекло окна. Слабый отблеск уголька едва подсвечивал резкие, хищные черты его лица и ровную линию плотно сжатых губ.

Дэмиан Кроу стоял там. В полной темноте. Не шевелясь. И слушал мою мелодию. Слушал от первой до самой последней, обнаженной ноты.

Внутренности обожгло ледяной, парализующей волной жидкого азота. На секунду мне показалось, что стены подвала начали сжиматься, лишая меня кислорода. Сердце, только-только начавшее восстанавливать ритм, совершило дикий, хаотичный кульбит и намертво застряло где-то в горле. Худший кошмар подтвердился. Он видел меня такой - беззащитной, вывернутой наизнанку, растворившейся в собственной слабости и боли. Он залез мне под кожу ещё глубже, украв то единственное, что принадлежало только мне, - мою личную музыку.