
Полная версия:
Папоротник
— Видишь. Уж-батюшка в такую толпу вылез, только чтобы тебя остановить. Не гневи его.
Как бы Велислав ни хотел обрадовать любимую, не страшась даже самой тёмной ночи и самого лютого зверя — ослушаться змея было бы огромной глупостью. Ведь уж ясно дал понять — нечего ему в этот лес соваться, только беду сыщет.
Так что делать Велиславу стало нечего. Он поджал свои пухлые губы и выдохнул, безвольно опустив руки. Братимир, увидев перемену, стряхнул с его плеч пыль:
— Девок ещё много будет. А мы с тобой друг у друга одни. Не губи мне брата.
Велислав всё ещё обиженно молчал, но в уме согласился. Гнев ещё горел в груди, но вкоренившийся с детства трепет перед знаками пересилил упрямство. Матушка с малых лет учила его не гневить лесных хозяев и слушать приметы, и он, хоть и скрипел зубами, не хотел её расстраивать. Только он сдвинулся обратно к прилавку, как змей осторожно уполз за сарай неподалёку.
Неизбывно…
Глава 3. От жары и камень плачет
Приблизился полдень. Солнце нещадно пекло, рождая видимые жаркие волны, а воздух сгустился так, что даже молодёжи с трудом давался вдох.
Велислав тяжело вытер испарину со лба платком. Тени ушли под самые лапти, и на зное стало невыносимо. Ветер был хилым, едва шевелил пылинки — но даже так обжигал.
Когда только начало припекать, родители забрали ребятню по домам — и детские крики стихли. Малышня пыталась показать нрав, но сразу получила нагоняй и разошлась со слезами, которые быстро высыхали под палящим солнцем. Старики вскоре тоже не выдержали душащий напор солнца и, причитая во славу богам, поковыляли в тени. И так шум торжища постепенно стихал.
Какое-то время среди лавок ходили только сильные молодые люди — закупались припасами, делали заказы или даже ворковали с зазнобами. Пыль улеглась, и кузнечики устало стрекотали, отсчитывая шаги последних уходящих.
Братимир кряхнул, закинув почти пустой бочонок мёда за спину:
— Всё, брат. Снесём остаток старосте под навес. Там и пересидим, пока жарища спадёт. Нечего мёду на солнце преть.
Юноши собрали нажитое сегодняшним трудом. Мёда и деревянных игрушек сильно поубавилось, зато появилось много других вещей: глиняные горшки и утварь, ткани и вышивка, вяленая рыба и творог. Пока они всё это раздобыли, успели выпить несколько больших кувшинов воды — голосить и работать в такую жару становилось всё труднее.
В стороне от торжища, почти на краю села, стоял просторный сарай. Он принадлежал старосте, и в большие праздники хозяин позволял путникам из дальних хуторов и деревень оставлять свои пожитки здесь да отдыхать. Когда ребята прибрели сюда, под навесом уже было много народу — в основном молодёжь, пришедшая издалека на заработки или сватовство. К этому люду примешались и местные, что увлеклись беседами, не заметив, как разгорелся полдень, и не хотели расходиться по домам.
Поставив свои мешки и кадушки в тени у входа, братья уселись прямо на разогретую землю. Каждый вдох давался с усилием, высушивая горло. Воздух теперь стоял почти неподвижно и обволакивал кожу, как кипящий кисель. Под навесом пахло прелой соломой и нагретой пылью. В тени воздух стоял неподвижный. Кто-то в полумраке тихо перешёптывался, а где-то на зное устало поскрипывала рассохшаяся балка сарая.
Жара забирала волю, и мысли вязли, как мухи в смоле. Велислав пусто посмотрел на лучи отвесно бьющего солнца и закрыл глаза. На веки давила густая краснота, а в ушах стоял ровный тяжёлый гул.
Не зря Купала держится на трёх великих силах: на земле, воде и огне. Трава лечит, река скверну смывает, а огонь выжигает из человека и природы всё отжившее. Полуденный зной бьёт немилосердно — даже вековые деревья клонят головы, что уж говорить о людях. Кто с нечистой совестью — сломится, моля богов о пощаде. Кому стыдиться нечего — выдержит, вечером через костёр шагнёт да в воду окунётся. И Велислав, зажмурившись, чувствовал, как внутри что-то накаляется до предела.
Пока он перекладывал в уме тяжёлые мысли, шепотки народа постепенно наросли, слившись в невнятный гул. В юноше назойливым червяком шевельнулось любопытство, и он лениво открыл глаза.
Проследив за бичующими людскими взглядами, он повернул голову на пыльную площадь напротив сарая. Там, шатаясь, падая и снова вставая, плёлся парень.
— Почему он не ушёл в тень? — раздался чей-то голос у Велислава над ухом.
— Дак это же местный дурень. Не догадался, поди. Иль выгнали откуда, — ответили рядом.
Чудак еле тащился в сторону укрытия, его отросшие волосы намокли от пота и прилипли к побагровевшему высокому лбу. Далеко посаженные глаза были полуприкрыты и не могли сосредоточиться на дороге. Он спотыкался без сил, а на его пройденном пути не было видно ни одного тенёчка.
У Велислава горло свело от увиденного, и он решительно поднялся.
— Куда ты? — вслед за другом сразу встал и Братимир.
— Как куда? Помочь бедняге.
— Ты с дуба рухнул? Не слышишь, что про него говорят? — Пасечник преградил дорогу, встав поперёк тропы.
Местные, затесавшиеся среди народа в сарае, уже разнесли молву — и Велислав всё слышал. Этот несчастный — здешний простец, которого нарекли порченным, дурным глазом, карой самих богов. Лета назад, когда мать увидела, что её сын растёт, но не взрослеет, отвела его к знахарке — та лишь развела руками. Отец выгнал их двоих взашей. Матушка не выдержала своего горя и общих пересудов, да утопилась. С тех пор бродил дурень один. Его боялись, сторонились, но еду у порога оставляли — чтоб не гневить духов, что в нём поселились. Так он со своей бедой и выживал.
На Велислава накатила горячая ярость. Он сегодня уже склонился перед судьбой, покорился знаку, сжал зубы и отступил. Но сейчас он видел не цветы и не приметы. Человек перед ним страдал, и Велислав чувствовал, как внутри у него что-то трещит — он не мог спокойно смотреть на чужую боль и несправедливость.
Братимир же стоял стеной, сведя брови, сжав челюсти и держа руки в напряжении — словно был готов схватить брата в любой момент.
Пекло давило на виски, страх стиснул глотку. Камень терпит, пока не треснет — и где-то внутри Велислава что-то лопнуло.
— Отойди.
Голос прозвучал тихо, но его рука уже легла на плечо друга, твёрдо и настойчиво прося пропустить. Братимир посмотрел ему в глаза — и увидел там то же упрямство, что и в детстве, когда тот не бросал раненого зайца или кормил ободранного чёрного кота.
— Твоя воля, — буркнул он, напряжённо отойдя в сторону.
Велислав в два шага оказался рядом. Пальцы сомкнулись под локтями дурня, но, чувствуя, как тот клонится, резчик перекинул его обмякшую руку себе на плечо и обхватил за пояс. Тело парня оказалось тяжёлым и податливым, словно туго набитый мешок с мукой. Велислав почувствовал, как жар исходит от его спины сквозь пропитанную потом рубаху, отвёл под тень стрехи[6]и осторожно усадил на землю. Толпа, охнув, тревожно расступилась. Велислав только поправил ворот, отирая ладонью грязь с шеи.
Чудак едва втягивал горячий воздух, грудь вздымалась редко и тягостно. Взглядом он скользил, не задерживаясь ни на чём, не понимая ни того, что видит, ни того, что слышит. Велислав потянулся за полным кувшином.
— Постой, — ладонь Братимира легла ему на запястье.
Брат всё с тем же хмурым видом наклонился к бочонку, зачерпнул мёду и пустил в воду густую каплю.
— С мёдом лучше.
Велислав кивнул и поднёс глиняный край к потрескавшимся губам бедолаги. Тот сделал несколько неуверенных глотков и, совсем ослабев, громко выдохнул и закрыл глаза. Юноша смотрел на это круглое лицо, маленький нос и покатые плечи — и видел перед собой брошенного ребёнка, а не проклятого парня. В памяти ещё был свеж образ малыша, которого он в детстве не раз затаскивал в тень, когда Братимир, заигравшись, доводил себя до изнеможения под палящим солнцем.
А за спиной разговоры становились всё отчётливее:
— Это же хлопец с хутора. Беду на нас навлечь хочет?
— И что теперь делать с этим несчастным? Так бы помер и забыли, а теперь снова с ним возись.
— Ой, что ж теперь будет…
Братимир подошёл, неспешно перебирая пальцы, и прикрыл друга от сплетен, а сам наклонился и вполголоса произнёс:
— Зря ты это сделал, Велислав. Парень мороченный, на нём метка нечистая. Горе на себя накличешь.
Он было хотел ещё что-то сказать, но запнулся, встретив строгий взгляд голубых глаз. Между побратимами повисла тяжёлая тишина. Братимир распрямился, заслонив брата спиной, и обернулся к толпе. Стоило ему только нахмуриться, как ближние тут же сомкнули губы — перечить ему не решился никто.
Велислав следил за дыханием чудака, которое постепенно становилось ровнее. Прохлада и мёд делали своё дело не спеша, помогая парню прийти в себя.
Коротенькие пальцы вцепились в край его рубахи. Простец медленно повёл глазами, будто выныривая из глубины, и вдруг взгляд зацепился за спасителя.
— Тихо, — чуть слышно выдохнул Велислав. — Ты в тени. Отдыхай.
У чудака дрогнули губы, и голова потянулась к плечу спасителя. Цепкие руки обвились вокруг него — как дитя, что нащупало берег после долгого заплыва — отчего стало мокро и ещё жарче. Велислав не дёрнулся. Он почувствовал, как горячее дыхание обжигает шею, и его ладонь сама легла на взмокшие волосы, еле касаясь и поглаживая медленно, по-отечески.
По сараю волной пронеслись перешёптывания и ахи, а потом мгновенно оборвались. Бабы спрятали взгляды в подол, а хлопцы, ещё минуту назад переглядывавшиеся с ухмылками, теперь переминались с ноги на ногу, будто земля под ними стала зыбкой. Братимир стоял рядом, как столб, широкоплечий и неподвижный, в напряжённом молчании, и с высоты своего немалого роста оглядывал притихшую толпу.
Первая большая капля упала на раскалённый камень и скатилась, как вымученная слеза. Ленивый ветер набирал силу и медленно заволакивал небо редкими серыми тучами.
Дождь всё быстрее шлёпал по нагретой земле, выбивая в пыли маленькие ямочки и наполняя воздух влажной, тяжёлой пылью. Велислав нервно почесал затылок и поднял голову. Вода коснулась его щеки, тёплая, щекотливо сбегающая вниз. Он вытер мокрый след тыльной стороной ладони и посмотрел на брата. Братимир глянул на него да лишь коротко и сухо кивнул. Он отвернулся к дороге, где уже показывались первые люди, спешившие к вечернему гулянью.
Грязный пар оседал на плечи Велислава, заменяя собой осуждающие взгляды. Он вздохнул полной грудью и всё ещё смотрел на брата — даже видя только его напряжённую спину, Велислав понимал, что тот раздражённо перебирает пальцами.
Глава 4. Дождик вымочит, а солнышко высушит
Как только серое покрывало оградило землю от палящего солнца, из домов и сараев, точно из разорванного мешка зерно, высыпались люди. Все галдели, снова о чём-то договаривались, а старшие уже направляли юнцов на подготовку к празднику. Снова из ниоткуда явились скоморохи — этот чудной народ не проймёт ни зной, ни мороз, ни общий мор.
Толпа быстро поредела: народ, кряхтя, разошёлся по своим делам, и братьев уже никто не замечал — забот у сельских хватало и без новых причуд. Сам бедолага уже смотрел на них ясным, хоть и навеки наивным, взглядом.
Велислав выпрямился и подал ему руку, помогая встать.
— Как тебя зовут хоть, дружище? — резчик ярко улыбался, стряхивая невидимую грязь с покатых плеч нового знакомого.
В ответ он услышал радостное, но совершенно невнятное бормотание. Горемыка мычал, будто его язык, будучи больше рта, застрял где-то между мыслью и звуком. Он пытался показать что-то, ребячески размахивая руками — но смысл и этих движений остался для Велислава тайной.
— Хорошо… — он смущённо усмехнулся, перебирая пальцами волосы на затылке. — Ну, раз уж ты без рода да без двора — будешь Бобыль.
Глаза чудака налились слезами — и Велислав было хотел забрать свои слова обратно, решив, что тому обидно. Но Бобыль только широко улыбнулся, показав свои мелкие зубы, и прижался к груди Велислава, заливая его рубаху горячими слезами.
— Надо было его Мизгирём назвать, больше бы подошло, — Братимир давно уж обернулся и вперил руки в боки, наблюдая за развернувшейся жалобной историей. Тонкие губы его были недовольно сжаты.
— Полно тебе, — Велислав только просиял, глядя на брата, — Кто сам ко всем лицом, к тому и добрые люди не спиной. Вот увидишь, милостью аукнется.
Он похлопал Бобыля по макушке и отодвинул от себя. Сейчас, когда толпа не сжимала их в судьем кольце, Велислав почувствовал облегчение и радость — он всё-таки вытащил парня из беды, пусть и дурня. И он знал, Братимир ворчит не из злобы на него или Бобыля, а просто не показывает волнения, снова напустив на себя строгость.
— Если вы достаточно позажимались, можем пойти помочь селянам подготовить празднество.
Велислав расплылся в улыбке, дружески обхватил обоих приятелей за плечи и, не размыкая их тесного круга, широким шагом направился к мужикам, которые что-то бурно обсуждали на окраине поляны. Выражение Братимира всё ещё было непроницаемым, но, недовольно сопя, он не сопротивлялся проделкам брата.
А Бобыль, будучи безоблачно счастливым на первых шагах, к середине пути стал мрачнее тучи. Он неловко вывернулся из хватки своего спасителя и замотал головой, показывая на толпу.
— Ты не пойдёшь?
Горемыка неуёмно мотал головой. Велислав быстро понял, в чём дело.
— Тогда… побудь в сторонке. Можешь посидеть на лавке. Если что приключится — зови, я помогу. Но попусту не кличь. Уговор?
Бобыль торопливо закивал, на прощание прижался щекой к рукаву доброго юноши и ушёл, скрывшись за избами. Велислав проследил за ним взглядом, а морось дождя меж тем обратилась крупными каплями.
— Вы так полюбовно обнимались, и ты его так легко отпустил? — вскинув брови, Братимир посмотрел в сторону уходящего Бобыля.
— Я его и не держал, — Велислав только легко пожал плечами. — Каждый волен идти своей дорогой, на которой встретит много даров и бед. И людей, которые их принесут, а потом так же уйдут своей дорогой.
Братимир только вздохнул и двинулся к скопищу селян, которые и не думали прятаться от усилившегося дождя. Когда братья подошли, их впустили в круг, не удостоив вниманием и продолжая разговор.
— Гроза на той стороне леса начинается, не быть костру, — говорил тощий юноша, чьи мокрые волосы рыжими сосульками свисали со лба.
— Эх, балбес, — рыжий тут же получил грубый подзатыльник от мужика, стоявшего рядом. Его волосы были такими же огненными, и нос таким же горбатым, что сразу выдавало семейное сходство. — На воду смотри. Река спокойная, пузырей от капель нет. Гроза мимо пройдёт, и дождь скоро окончится. Ду-ра-лей.
Велислав, словно тоже боясь удара, ненароком прикрыл свой затылок и посмотрел на небо. И правда — за лесными кронами виднелась зарница, но по другую руку, хоть и многим дальше, уже вовсю светило солнце. Все обсуждения в толпе пресёк староста — старец лет пятидесяти, его волосы ещё не полностью покрылись сединой, но в глазах читалась мудрость, сминающая кожу и не позволяющая прекословить.
— Так!.. переждём, не убудет. Как дождь кончится — натаскаем дров да разожжём костры. Сейчас отдыхайте от жары да веселитесь.
Толпа, послушная его слову, потекла под широкий навес, где брёвна лежали плотной стеной. Дождь не унимался, истово отбивал дробь по тёсу, проникал в старые щели. Зайдя под крышу, Велислав почувствовал мягкий запах тёплой влажной сосны.
Народ самотёком разделился, словно зерно от мякины отсеивали. Девки отошли к дальнему краю, поближе к свету, что пробивался сквозь серую пелену. Там, переминаясь с ноги на ногу, они поправляли сбившиеся от сырости ленты, перешёптывались, пряча улыбки в ладони, и то и дело косились на парней, прикидывая, кто где стоит, да высматривая своих заглядных.
Мужики же осели у самой стены, где было посуше. Кто присел на колоду[7], кто устроился прямо на земле, подстелив полушубок или рогожу. Разговоры пошли ленивые, вразнобой, перебивая друг друга.
— Гляди, как хлещет, — кивнул на двор седобородый дед, сплёвывая в сторону. — Земля-то теперь совсем раскиснет.
— Да ладно, к вечеру просохнет, — отозвался другой, внимательно осматривая стропила.
— Ой, ну хоть прольёт хорошо, — хмыкнул третий, и сразу несколько голов повернулось к нему. — А то докука[8]мне от моей уже. Всё говорит, косу бери, лён сохнет. А я ей и говорю – богов не гневи, будет дождь на Купала! Эх, дурёха.
Смех, тяжёлый и довольный, катался по ряду. Парни подталкивали друг друга локтями, спорили о том, какая верёвка надёжнее, чей топор крепче, вспоминали, как козёл утащил у старосты шапку. Голоса сливались в единый гул, тёплый и живой.
Братимир рядом ввязался в спор о том, какое лыко прочнее в лаптях, размахивая руками так, что чуть не задел соседа. Велислав слушал, опершись плечом о сырое бревно, и проказная капля шлёпнула за ворот ледяным тычком. Досадливо потирая шею, он оглянулся — и увидал под другой, небольшой стрехой бочки, стоящие одна на другой. На верхней сидел ворон, укрывшись от дождя под навесом. Он не сводил глаз с людей.
Велиславу чудилось, что он встретился взглядом с вороном; что тот смотрит на него, уговаривая на что-то. Но юноша будто никак не мог расслышать его наказа через дождливую пелену. Птица взирала пристально, не отпуская взгляда.
И тут, не дождавшись ответа от Велислава, ворон громко гаркнул — да так, что теперь на него обернулась вся толпа. Под навесом повисла плотная тишина. Только потом староста кашлянул:
— Так! А кто уже выкатил бочки? Хотели, чтоб питьё пропало? — толпа притихла, услышав его ворчание, и он махнул рукой. — Ай, ладно. Зовите девок, пускай по чарам разольют. Остальные бочки не трогайте! Пусть в погребе потёмок ждут.
— Во, Ждан, это другое дело! — седой мужик, ровесник старосты, зычно хлопнул его по плечу. — А то всё «кто» да «кто»! Харе ругаться, наливай!
Народ одобрительно загудел, и девицы уже весело запорхали, разливая хмель. Легко снуя меж лавками, юные лебёдушки почти не намокли, когда закончили подавать питьё да пускать жгучие стрелы очами.
Ждан поднял руку, призывая к тишине. Рядом стояла его жена — тихая, поседевшая женщина в потёртом платке. Чары замерли в руках. Он говорил тихо, с хрипотцой, но под навесом сразу повисла тишина — его слушали, не перебивая:
— Первая капля — корням, что в земле сокрыты да род держат. Пускай предки спят спокойно, а нам, живым, колос этой осенью по пояс дадут.
Он наклонил чару, бережно поливая землю хмельным, а затем повернулся к лесу:
— Вторая капля — Хозяину Леса, что берёт по мере, да не милует без правды; чей дар суров, да слово не кривит.
И накренил сосуд к чаще, пока не осталось в нём ни капли. Жена, подсуетившись, уже подавала ему полную чару. Ветер тряхнул кроны, и сквозняк пролез под крышу, обдав спины мужчин необычным для лета холодом.
— А третья — нам, живым. Пейте, люди. Пока старшие не гневаются, да мы своё дело помним — будем здравы.
Староста сделал первый глоток. Едва он вытер рукавом рот, тишина под навесом рассыпалась. Навес оглушил хриплый хохот, загрохотали деревянные ковши, и мужики, толкаясь локтями, жадно тянулись к хмельному. Ветер завывал, суясь под рубахи, да стеная в уши. Дальше каждый пил за себя.
Велислав сделал два смелых глотка и почувствовал, как хмельное тепло расходится по груди. Сквозь общий гул он повернул взгляд на брата. Тот скривился, отнимая от уст чашу.
— Горько, — прохрипел Братимир и недовольно дёрнул плечом.
— Тебе после мёда всё горько, — Велислав усмехнулся, пихнув друга в бок, и на их лицах появились расслабленные улыбки.
Велислав окинул взглядом галдящих мужиков. Рыжий парень теперь сидел рядом с отцом, и они, выпивая, снова горячились о чём-то своём; кузнец неторопливо рассказывал историю, откинувшись на брёвна; а чуть дальше старики уселись в тесный круг, смеясь и припоминая дни, когда их ноги были быстрее, а спина — ровнее.
Кто-то хрипло смеялся, перебивая сам себя. Ковши стучали о дерево, кто-то напевал вполголоса старую плясовую, сбиваясь на ходу. Девки перешёптывались, поправляя мокрые косы. Мужики расстегнули вороты, откинулись на брёвна, вытирали ладони о штаны. А меж брёвен скользили скоморохи, не шумели, лишь плели на уши такое, что девки краснели, пряча лица в ладонях, а иной мужик и питьём поперхнулся.
Подошёл мужчина немного старше братьев — начал расспрашивать Братимира про мёд и пчёл, удивляясь, как тот собрал столько первого взятка. Братимир, что редко давал слову остыть, теперь что-то упорно объяснял, размахивая свободной рукой. Велислав отхлебнул пива и загляделся в кружку: как янтарная пена оседает, как капли медленно стекают по краю, как терпкий запах поднимается к лицу, и его временами разгоняет ветер.
Нашлись пустые кадки. Братимир толкнул брата в плечо — мол, пошли, присядем. Они перевернули кадки вверх дном, уселись, и вокруг них тут же сомкнулся круг молодых хлопцев — парней лет шестнадцати-двадцати, задорных и шумных. Велислав делился опытом, как батя учил его за землёй смотреть, а двое парней взахлёб рассказывали, как у них в селе пашут. Братимир сидел напротив, закинув ногу на ногу, и с серьёзным видом объяснял что-то, показывая руками порядок действий.
Скоро кто-то притащил потёртую доску с таврелями. Играть охотников нашлось немного — то ли хмель мешал, то ли правила сложны. Но один, самый настырный, всё-таки уговорил Братимира: многие были наслышаны о его крепкой хватке, несмотря на юность. Велислав тоже пару раз сел за доску — играл разумно, но без чудес, то выигрывал, то проигрывал. Братимир же ходил так, словно проиграть просто не умел, быстро загнал соперника в угол, а потом ему и вовсе наскучило:
— Князь в полоне[9], — зевнул да пошёл дальше болтаться.
Луч солнца, пробившийся сквозь серые облака, осветил пыль, поднявшуюся в воздух. Дождя уже почти не было слышно, он лишь слабо моросил, и только звонко, размеренно капало со стрехи.
Смеясь над шуткой нового знакомого, Велислав нашёл глазами брата. Тот смотрел в его сторону — немного отсутствующе, будто сквозь него. Но, поймав взгляд Велислава, Братимир очнулся, улыбнулся и указал пальцем куда-то за его спину.
Велислав обернулся. Над рекой, разрезая серое небо, стояла радуга.
Глава 5. Держись за землю — трава обманет
Дождь ещё недолго моросил, а потом и вовсе стих. Староста, почуяв перемену, поднялся. Он не повысил голоса, но одного его взгляда и спокойного жеста хватило, чтобы мужики смолкли. Болтовне конец — пора за работу.
— Ты, ты и ты, — староста поочерёдно указывал пальцем на юношей и мужиков. — Несите из-под навеса брёвна для главного костра. Вы двое — веток на малые костры натаскайте. А вы трое — верёвки и чурбаки для игрищ…
— Ты, — наконец, он посмотрел на Велислава. — Сбегай к колодцу, принеси медовухи холодной да воды набери. Вёдра у того столба возьмёшь.
— А ты, — перевёл взгляд на Братимира. — Глянь там, собери сухих шишек да смолы с деревьев.
— Марфа, — строго кинул он жене. — С девками сама разберись, мне некогда. Остальные — за мной.
Велислав нашёл глазами вёдра. Две деревянных бадьи, уже внешне потрёпанные трудом, но не расслабившие клёпок. Хмельное питьё что-то устало шептало в голове, когда он сделал шаг в их сторону.
— Что высматриваешь? Думаешь, не унесёшь? — колкая насмешка Братимира заставила его обернуться.
— С чего это? Унесу — и не такое носил!
— Ну так если и унесёшь, то будешь ползти, как улитка, да? — Братимир с лукавой ухмылкой закинул локоть брату на плечо. — Спорим, ты даже полдороги с этими вёдрами не пройдёшь, как я уже и все дела закончу, да с девками побегу баловаться?
— Выдумщик ты, — Велислав протянул тяжёлую ладонь. — Спорим.
— Проигравший после праздника моет победителю ноги.
— Уговор.
Пожав руки, они разошлись в разные стороны. Каждый из них сделал вид, что поспешность ни к чему, и ему хватит силы и ловкости, чтобы справиться быстрее брата. Наклонившись к вёдрам, Велислав снова почувствовал, как хмель щекочет мысли, а на плечи падает тяжёлый взгляд. Но, обернувшись, увидел лишь, как весь народ торопливо расходится по своим поручениям.
Велислав взвалил на плечо коромысло с пустыми вёдрами и быстрым шагом направился к окраине села. Ему предстояло пройти вдоль лесной опушки, туда, где в прохладной тени вековых дубов притаился старинный колодец. Говорили, что вода в нём летом морозит зубы, а зимой не знает льда, оставаясь живой и тёплой от дыхания земли. Селяне шептались, что над тем местом устроился Хозяин Леса, да наблюдает — поэтому нет там власти ни у стужи, ни у зноя, ни у времени.
Юноша в уме признал правоту брата — обратная дорога с полными вёдрами и к привесу медовухой обещала быть тяжёлой. И он распорядился так: до колодца нужно добраться как можно скорее. Весь путь он смотрел лишь вперёд, проносясь мимо леса, не замечая ни вязкой земли, ни шелеста листьев.

