Сигнал из леса

У Мурзалетты подкашиваются колени. Она медленно, словно воздушный шарик, из которого выпустили воздух, сползает по двери Андрэ и садится прямо на пол, обхватив голову руками.

МУРЗАЛЕТТА (глухо, в ладони): Дура… Какая же я ду-у-ура… Я оставила свой мир в номере у кота, с которым пошла пить кофе!

Она сидит так с минуту, раскачиваясь взад-вперёд. Горничная неловко переминается с ноги на ногу, не зная, что делать. Наконец, Мурзалетта делает глубокий вдох, выдыхает и решительно поднимается на ноги. Глаза её хоть и влажные, но в них горит огонь решимости.

МУРЗАЛЕТТА (горничной, с натянутой улыбкой): Спасибо, милая. Всё в порядке. Я что-нибудь придумаю.

Она разворачивается и идёт к себе в номер. Горничная смотрит ей вслед, качает головой и исчезает за своей дверью.

Мурзалетта мечется по номеру, как тигрица в клетке. Наконец, она хватает маленький блокнот с тумбочки и ручку. Быстро, размашистым почерком пишет записку, шевеля губами.

«Андрэ, умоляю! Когда вернёшься, сразу же, сию секунду, отдай мне мой телефон! Это вопрос жизни и смерти! Там весь мой мир! Твоя должница навеки, Мурзалетта. PS: Прямо сразу!»

Она выбегает в коридор, подсовывает записку под дверь Андрэ, а сверху, для пущей надёжности, кладёт небольшой декоративный камушек, который прихватила из своего номера. Она прижимает его пальцем, словно запечатывая послание. Потом ещё раз с тоской смотрит на дверь, вздыхает и уходит.

Солнечные лучи пробиваются сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые узоры. На пеньке, перед небольшой палаткой, сидит ЛЕОН. Перед ним на раскладном столике стоит планшет. Леон смотрит на экран так пристально, словно пытается прожечь его взглядом.

ЛЕОН (бормочет себе под нос, хмуря лоб): Кофе… Ну кто пьёт кофе четыре часа? Даже если этот кофе варят из редких сортов на вершине Эвереста и подают с пончиками, посыпанными единорожьей пыльцой, это не может занимать четыре часа!

Он встаёт, подходит к палатке, трогает верёвку растяжки, хотя она и так натянута идеально. Потом снова возвращается к планшету. В голове, словно назойливая муха, крутится одна и та же мысль.

ЛЕОН (внутренний голос): Я ей доверяю. Конечно, доверяю. Она любит меня, я люблю её. Мы же… мы же команда. Но… что, если этот Андрэ… ну, этот… вдруг он смешной? Или умный? Или умеет делать кофе с таким рисунком из пены, от которого тают все коты? А я тут… с палаткой и с этим лесом…

Он трясёт головой, отгоняя наваждение. Садится обратно и решительно печатает сообщение.

ЛЕОН (печатает, проговаривая вслух): «Мурка, привет! Как там твой кофе-брейк? Превратился уже в кофе-лонг? Я тут по тебе скучаю и с интересом наблюдаю, как белка пытается украсть у меня сухарик. Ты скоро?»

Палец зависает над кнопкой «Отправить». Он перечитывает, морщится, стирает и пишет снова.

ЛЕОН (более нейтрально): «Мурка, а не долго ли ты там с котом кофе пьёшь? Уже обед. Я соскучился.»

Отправляет. Экран показывает «Доставлено». Леон замирает, считая про себя секунды. Проходит минута. Другая. Пятая. Тишина. Только птицы щебечут и белка, которая действительно пытается стащить сухарик. Леон вскакивает, хватает планшет, смотрит на него, будто надеясь, что тот засветится сам по себе от силы его желания, потом аккуратно (подчёркнуто аккуратно) кладёт его на пенёк и начинает нарезать круги вокруг палатки.

Из-за палатки выходит РОБ. В одной лапе он держит поварёшку, другой вытирает пот со лба. Он с усмешкой наблюдает за Леоном, который уже протоптал заметную тропинку.

РОБ: О, а я всё думаю, что за звук? Думал, дятел сломался. А это, оказывается, наш главный стратег и аналитик наматывает круги быстрее, чем белка в колесе. Новый вид спорта? Скороходство от тоски?

ЛЕОН (останавливается, вздыхает): Роб… Не до шуток. Она не отвечает. Уже пять часов. Ушла на кофе и пропала. А я тут… думаю чёрт знает что.

Роб подходит, дружески хлопает его тяжёлой лапой по плечу, отчего Леона слегка ведёт в сторону.

РОБ: Слушай сюда, боец. Я, конечно, в ваших этих… кофе-романах не спец, я больше по походно-полевой кухне. Но одно скажу: ты посмотри на себя. Кот, который из сырой пещеры, рискуя быть пойманным, выцеливал три минуты связи, чтобы отправить ей «люблю». Кот, который её шарфик на запястье носит… и, между нами, иногда нюхает, когда думает, что никто не видит.

Леон краснеет и смущённо прячет запястье с намотанным шарфиком за спину.

РОБ (продолжает): И ты серьёзно думаешь, что какой-то там Андрэ с его чашкой кофе может всё это перечеркнуть? Да будь он хоть трижды баристой года с золотой ложкой!

ЛЕОН: Но почему она молчит? Сеть же есть, я вижу.

РОБ: Да мало ли! Может, телефон сел. Может, она его в номере забыла. Может, этот твой Андрэ вообще не кот, а пушистая бабулька, которая вяжет носки и поит всех ромашковым чаем. Ревность, Леон, плохой советчик. Особенно у котов, которых дома ждут.

Леон глубоко выдыхает. Плечи его расслабляются, взгляд становится чуть спокойнее. Он смотрит на часы. Стрелки показывают три часа дня.

ЛЕОН (бормочет с кривой усмешкой): Кофе на четыре часа… Похоже, они там целый кофейный бочонок приговорили… Ладно. Пойду, проверю, как там наш ужин. Меньше думать буду.

Он идёт к палатке, но на полпути оглядывается на планшет, словно гипнотизируя его. Роб только качает головой и возвращается к своим кастрюлям.

Этот номер, побольше и светлее предыдущего. За окном уже зажигаются первые фонари, часы показывают пять вечера. Мурзалетта, в мягком пушистом халате, сидит перед зеркалом. Её лицо покрыто толстым слоем зелёной маски, волосы замотаны в тюрбан из полотенца. На тумбочке играет небольшая колонка, из которой льётся голос МУРЛИСА – её любимого певца.

Мурзалетта, пританцовывая, раскладывает вещи по полкам, подпевая исполнителю.

МУРЗАЛЕТТА (подпевает, изображая страстный вокал): «Ты мой воздух! Ты моя земля-а-а! Без тебя я просто пыль на краю стола-а-а!»

Она кружится по комнате, размахивая сложенной футболкой, и натыкается на кресло. Смеётся и продолжает танцевать. Внезапно в дверь раздаётся настойчивый стук. Мурзалетта не слышит его из-за басов. Стук повторяется, громче. Она продолжает напевать.

И только когда песня заканчивается и в колонке повисает пауза перед следующей, она слышит глухие удары в дверь. Она пожимает плечами, идёт к двери и, всё ещё напевая мелодию, открывает её.

На пороге стоит АНДРЭ. Его шерсть взъерошена, глаза горят диким восторгом, а в руках он сжимает её телефон. Не успевает Мурзалетта и рта раскрыть, как он врывается в номер, подхватывает её на руки (несмотря на халат и зелёную маску) и начинает кружить по комнате.

АНДРЭ (кричит): Мурзалетта! Победа! Они подписали! Мой проект, помнишь, я рассказывал? Они сказали, это гениально! Мы летим домой с триумфом! Ура!

МУРЗАЛЕТТА (бьёт его по спине): Андрэ! Немедленно поставь меня на место! Ты с ума сошёл? Что ты творишь?!

Она вырывается из его объятий и одним движением выключает колонку. В номере повисает звенящая тишина.

МУРЗАЛЕТТА (сурово, глядя прямо на него, сквозь прорези для глаз в зелёной маске): Так. Андрэ. Я искренне рада за твой проект. Правда. Поздравляю. Это замечательно. Но, во-первых, хватать и кружить можно только в том случае, если ты – Леон и мы только что поженились. Во-вторых, прикасаться ко мне может только один кот на этой планете. И его зовут вовсе не Андрэ. Будь впредь, пожалуйста, сдержаннее.

Андрэ краснеет так, что его шерсть, кажется, становится ещё темнее. Он смущённо переминается с ноги на ногу, пряча глаза.

АНДРЭ (запинаясь): Ой… Мурзалетта, прости… Я просто от радости… Это как белка в голову ударила… Честное слово, я не хотел… Это просто… А! Чуть не забыл! Вот!

Он протягивает ей телефон, словно это священная реликвия.

Глаза Мурзалетты вспыхивают ярче любых фонарей за окном. Она выхватывает телефон и прижимает его к груди, прямо поверх халата.

МУРЗАЛЕТТА (с чувством): Спасибо! Ты даже не представляешь, как ты меня спас! И ещё раз поздравляю! Дверь там же, не закрывай!

Андрэ делает неуклюжий, немного театральный поклон, выходит в коридор и прикрывает за собой дверь.

Андрэ останавливается у закрытой двери Мурзалетты, прижимает лапу к груди и смотрит на дверь с мечтательной, немного глуповатой улыбкой.

АНДРЭ (тихо, сам себе): Богиня… Просто богиня… Даже в этом смешном полотенце на голове и с лицом цвета молодого лайма…

Он вздыхает, как влюблённый герой из дешёвого сериала, и медленно бредёт к своему номеру.

Мурзалетта, не обращая внимания на маску и халат, падает на кровать и судорожно разблокирует телефон. Экран загорается, и она видит десятки уведомлений, но её взгляд сразу же приковывает чат с Леоном. Последнее сообщение висит непрочитанным.

СООБЩЕНИЕ ОТ ЛЕОНА (14:05): «Мурка, а не долго ли ты там с котом кофе пьёшь? Уже обед. Я соскучился.»

Она смотрит на время отправки. Потом на часы в углу экрана. 17:02. Её сердце сжимается от нежности и острого чувства вины.

МУРЗАЛЕТТА (с ужасом и бесконечной любовью): Ой, Леон… Родной мой… Прости меня, дуру… Сейчас, сейчас я всё объясню…

Она садится на кровати, поджимая под себя ноги. Её пальцы уже летают над экраном, набирая длинное сообщение. На её лице, несмотря на зелёную маску и съехавший набок тюрбан, появляется та самая, особенная, счастливая улыбка, которая бывает только у котов, которые знают, что их любят и ждут.

«Даже три часа тишины могут растянуться в вечность. Особенно если на том конце провода – весь твой мир. А ещё, если этот мир в это время ест сухарики и ревнует тебя к белкам и выдуманным бариста.»

Глава 23

Точки над «и»

Утро ворвалось в номер не резким звонком будильника, а мягкими солнечными лучами, что настойчиво пробивались сквозь полупрозрачный тюль. Часы на тумбочке равнодушно показывали одиннадцать, стрелки давно перешагнули то время, когда приличные коты уже должны быть на ногах, но Мурзалетта и не думала просыпаться.

Она лежала, уткнувшись носом в подушку, и её длинные чёрные кудри живописно разметались по белоснежной наволочке, словно горный ручей по камням. Тишину номера нарушал лишь едва слышный шелест ветра за окном да её ровное дыхание.

Внезапно в этой уютной тишине раздался звук, способный разбудить её мгновенно и безоговорочно – знакомое, любимое «Дзынь!».

Мурзалетта вздрогнула во сне, смешно дёрнув кончиком уха, а затем веки её дрогнули. Она медленно, с неохотой выпутываясь из объятий Морфея, приоткрыла один глаз. «Дзынь!» – повторил телефон, и тут же по её лицу расползлась сонная, но совершенно счастливая улыбка.

Сладко потянувшись всем телом – так, что хрустнули суставы, она, не открывая второго глаза, запустила лапку в сторону тумбочки. Лапка нашарила холодный корпус телефона и бережно, словно величайшую драгоценность, притянула его к себе.

На экране светилось сообщение от Леона:

«Доброе утро, моя соня! Просыпайся уже. Твой кот соскучился!»

Сердце Мурзалетты пропустило удар, а потом забилось часто-часто, разнося по телу тягучее, сладкое тепло. Она прижала телефон к груди, к тому месту, где под пушистым халатом бешено колотилось сердце, и тихо засмеялась. Смех получился низким, мурлыкающим, совсем кошачьим.

Пальцы быстро забегали по экрану, набирая ответ:

«Мой! Только мой! Я страшная собственница, делить тебя ни с кем не намерена!!!»

Ответ пришёл почти мгновенно. Она представила, как он сидит сейчас где-то в лесу, на пеньке у палатки, солнце путается в его светлой шерсти, и он широко, открыто улыбается, глядя в экран.

«Мурочка, а мне никто, кроме тебя, и не нужен. Я только твой , до самой старости. Аминь».

«Аминь», – беззвучно повторила Мурзалетта губами. По её телу разлилось такое всепоглощающее тепло, что даже утренний холодок, тянущийся из приоткрытого окна, показался ей не колючим, а ласковым, словно прикосновение пуха.

«Я так рада, что судьба нас свела. Мы просто обязаны быть счастливыми!» – напечатала она, вкладывая в эти простые слова всю свою веру в будущее.

«Обязаны, – ответил он. – И будем. Кстати, какие планы на день?»

«Хочу купить новый наряд. Давно себе ничего не покупала. А ты что делаешь?»

«Сегодня тренировка по стрельбе и обход территории. Роб обещал экспериментальный обед. Буду есть и молиться, чтобы выжить».

Мурзалетта представила «экспериментальный обед» Роба, представила кислую мину Леона, пытающегося это проглотить, и расхохоталась уже в голос. Звонкий смех заметался по номеру, отражаясь от стен.

Отложив телефон, она вскочила с кровати и, напевая что-то весёлое и не слишком мелодичное, упорхнула в душ.

Вода лилась тёплым потоком, смывая остатки сна, когда в номере раздался стук. Негромкий, но настойчивый, он пробился сквозь шум воды и её приглушённое пение.

Мурзалетта нахмурилась, закрутила кран и, закутавшись в огромное махровое полотенце, накрутив на голове тюрбан из другого, выглянула в коридор. Стук повторился.

-Кого там носит в такую рань? – проворчала она себе под нос, но любопытство взяло верх.

Она распахнула дверь и замерла.

На пороге стоял Андрэ. В руках он держал два больших пластиковых стакана с кофе, от которых поднимался аппетитный пар. На его лице застыло выражение виноватой, но невероятно обаятельной улыбки – такой, что прощают всё, даже явку с повинной в столь ранний час.

– Андрэ? – Мурзалетта удивлённо вскинула бровь, поправляя на груди съезжающее полотенце. – Что ты тут делаешь?

Андрэ переступил с ноги на ногу, словно нашкодивший котёнок.

– Мурзалетта, мне очень неловко за вчерашнее. Честное слово. За то, что ворвался к тебе вечером, кружил по комнате… Я просто переволновался от радости. Честно-честно. И я принёс тебе извинительный кофе, – он протянул стаканы вперёд, как щит. – Самый лучший, какой нашёл внизу, в кофейне. С карамелью, как ты любишь.

Мурзалетта фыркнула, стараясь сохранить серьёзное выражение мордочки, но уголки её губ предательски дрогнули.

– Слушай, а что у тебя за мания такая – приходить ко мне именно тогда, когда я после душа и в халате? Или в полотенце? Это у тебя хобби такое?

Андрэ виновато пожал плечами, но глаз не опустил.

– Честное слово, случайность! Чистая случайность. Просто утро, я подумал, что ты уже… ну, одетая…

– Ладно, – Мурзалетта вздохнула, принимая один из стаканов. Тёплый картон приятно обжёг ладони. – Спасибо за кофе. Принято.

Она уже хотела закрыть дверь, но Андрэ не двигался с места, продолжая топтаться на пороге.

– Тебе говорили, что ты прекрасна? – выпалил он вдруг, глядя на неё с таким восхищением, словно она была сошедшей с небес звездой.

Мурзалетта расплылась в мечтательной, чуть отстранённой улыбке. Она прижала тёплый стакан к груди и, глядя куда-то сквозь Андрэ, проговорила:

– Ага! Каждый день говорят. Да так, что сердце замирает!

Она, конечно, говорила о Леоне, о его ежеутренних и еженощных признаниях, которые делали её жизнь похожей на сказку. Но Андрэ, не посвящённый в детали, принял эти слова на свой счёт. Его лицо озарилось счастливой, почти детской улыбкой.

Мурзалетта, заметив это, спохватилась.

– Так, Андрэ. Кофе я взяла. Спасибо. Мне нужно собираться. А тебе, прости, пора.

– А куда ты пойдёшь? – выпалил он слишком быстро.

Мурзалетта приподняла бровь, в её взгляде появилась холодная искорка.

– Я должна перед тобой отчитываться?

– Что ты, нет! – Андрэ замахал руками, смущаясь ещё больше. Его уши под пушистой шапкой волос заметно покраснели. – Просто… я плохо знаю город. И я бы не хотел тебе мешать… но можно с тобой? Пожалуйста-пожалуйста! Мне просто не с кем тут…

Последние слова он произнёс уже совсем тихо, и в этом шёпооте проскользнуло что-то настолько искреннее и беззащитное, что Мурзалетта замерла.

Она внимательно посмотрела на него. Перед ней стоял не нахальный ухажёр, пытающийся её завоевать, а просто одинокий парень в чужом городе, отчаянно ищущий хоть какого-то тепла и компании.

Решительным движением она поставила стакан с кофе обратно на тумбочку у двери и скрестила руки на груди поверх полотенца. Взгляд её стал серьёзным, даже суровым.

– Слушай, Андрэ. Давай расставим все точки над «и». Раз и навсегда. Я помолвлена. У меня есть любимый кот, самый лучший на свете. Я его. Только его. И ничья больше. Мне никто не нужен – ни в каком качестве. Ни как жених, ни как ухажёр, ни как поклонник. Друзей я тоже новых не ищу, мне хватает, – она сделала паузу, давая словам улечься. – Так что… скажи честно, для чего ты здесь?

Андрэ опустил глаза в пол. Он долго молчал, разглядывая рисунок на линолеуме. Когда он поднял голову, в его глазах не было обиды. Только тихая, щемящая грусть.

– Я не набиваюсь в женихи, Мурзалетта, – сказал он тихо. – Честное слово. И даже в друзья… Я просто… просто тут совсем один. Никого не знаю. Город чужой, все кругом незнакомые. А ты… ты единственная, кто со мной нормально разговариваешь. Не как с диковинным зверем, а просто. Я просто хочу общения и компании. Обычной компании, чтобы не молчать целыми днями. Только это. Честно.

Мурзалетта смотрела на него и видела в его глазах тоску одиночества. Такую знакомую, такую понятную. Ту самую, что ещё недавно, до встречи с Леоном, жила и в её собственной душе, заставляя сердце ныть по вечерам.

Она вздохнула, и суровость в её взгляде растаяла, сменившись мягким пониманием.

– Ладно, – сказала она уже совсем другим тоном, теплее. – В общем, я еду в торговый центр. Мне нужен наряд. Шопинг, понимаешь? Буду мерить платья, крутиться перед зеркалом, капризничать.

Андрэ оживился мгновенно, словно цветок, политый водой. Его лицо озарилось радостной улыбкой.

– О! Здорово! – воскликнул он. – Как раз хочу купить что-нибудь маме и сестре. Подарки. Я совсем не умею выбирать, вечно покупаю какую-то ерунду, а ты… ты же девушка, ты разбираешься в этих… ну, в тряпках…

Мурзалетта не сдержала усмешки. «Тряпки» – надо же.

– Мне нужно десять минут, – сказала она, подхватывая с вешалки простое, но элегантное платье небесно-голубого цвета. – Жди здесь. И кофе свой забери, а то остынет.

Она скрылась в ванной, и дверь за ней щёлкнулa.

Андрэ остался один в номере. В воздухе тонко и нежно витал её запах – сложная, пьянящая смесь духов, крема для тела, шампуня и ещё чего-то тёплого, уютного, неуловимого, что можно было назвать просто «Мурзалетта».

Он огляделся. Везде были следы её присутствия: раскрытая косметичка на тумбочке, небрежно брошенное на кресло вчерашнее платье, книга в мягкой обложке на подоконнике. Чтобы отвлечься от этого одурманивающего аромата, он подошёл к окну и замер.

Вид открывался потрясающий. Город, залитый ярким утренним солнцем, лежал перед ним как на ладони. Вдалеке серебряной лентой изгибалась река, через неё были перекинуты ажурные мосты, а в самой дали синели пологие холмы. Андрэ стоял, заворожённый этой красотой, и думал о том, как же огромен и прекрасен мир, в котором ему выпало жить.

Ровно через десять минут, секунда в секунду, дверь ванной распахнулась.

Из неё выпорхнула Мурзалетта. На ней было то самое небесно-голубое платье, простое, но невероятно элегантное. Мягкая ткань струилась при каждом движении, подчёркивая изгибы её фигуры. Влажные после душа кудри она ловко уложила, и они блестящими волнами спадали на плечи. Глаза её сияли в предвкушении шопинга. Она была прекрасна, словно картинка из модного журнала, сошедшая в реальность.

Андрэ обернулся на звук и застыл с открытым ртом. Слова застряли у него в горле. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Мурзалетта заметила его реакцию. В этом взгляде не было пошлости, в нём было лишь чистое, детское восхищение красотой. Она усмехнулась.

– Ты чего застыл, как статуя? Идём, а то все хорошие вещи разберут! – звонко сказала она и, ловко обогнув его, направилась к двери.

Андрэ, очнувшись от наваждения, поспешил за ней, на ходу бормоча себе под нос:

– Богиня… Ну точно богиня…

Они вышли в длинный, чуть сумрачный коридор гостиницы. Дверь с номером мягко щёлкнула, закрываясь за ними.

Финальным кадром этой утренней сцены осталась лишь дверь номера, табличка с золотистой цифрой на ней да маленькая, ускользающая тень от их уходящих фигур на полу. Тишина коридора вновь стала полной, но в ней ещё, казалось, витал её едва уловимый аромат и его растерянное, искреннее восхищение.

Иногда самое сложное – не сказать «да», а вовремя сказать «нет». Особенно когда твоё сердце уже занято кем-то одним, и этому одному в нём тепло и уютно, как в самом лучшем доме на свете.

Глава 24

Шопинг с последствиями

Торговый центр «Золотая Чайка» гудел, как встревоженный улей. Эскалаторы мерно перетирали потоки посетителей, фуд-корт истекал запахами вафель и жареного мяса, а кондиционеры отчаянно боролись с июльской жарой, просачивающейся сквозь стеклянный купол.

В этот храм потребления, сверкающий витринами, словно дракон своими чешуйками, и ворвалась (иначе не скажешь) Мурзалетта. Андрэ едва поспевал за ней, пытаясь одновременно уворачиваться от прохожих и не упустить из виду её решительно развевающийся хвост.

Они влетели в бутик женской одежды, где на манекенах красовались наряды . Мурзалетта замерла на пороге. Её зелёные глаза с кошачьим зрачком жадно обшарили ряды вешалок, полки с аксессуарами и пирамиды джинсовой ткани.

– Ох… – выдохнула она с чувством, которое испытывают только альпинисты перед Эверестом и женщины перед хорошей распродажей. – Дай мне сил. Здесь можно потеряться на неделю. Или месяц. Или вообще остаться здесь жить. Под вешалкой с платьями.

Андрэ, который чувствовал себя в этом мире так же уверенно, как рыба в велосипедном магазине, кашлянул в кулак, поправляя идеально выглаженную рубашку.

– Я готов быть твоим проводником, – предложил он с надеждой в голосе. – И носильщиком. И советником. И плательщиком, если ты вдруг… – он запнулся, понимая, как это прозвучало, но было поздно.

Мурзалетта медленно обернулась, как башня танка. Её прищур мог бы разрезать сталь.

– Плательщиком? – переспросила она таким тоном, будто он предложил ей украсть детскую коляску. – Серьёзно? Андрэ, мы это уже проходили. Помнишь, когда ты пытался оплатить мне кофе, а я сказала, что у меня есть свои деньги? Так вот: шопинг – это не кофе. Это священнодействие. И платить за него святотатство позволять кому-то другому. Я сама себе покупаю. И сама себе советчик. Ты просто… – она задумалась, подбирая слово. – Ты просто компания. Договорились?

– Договорились, – покорно кивнул Андрэ, чувствуя себя нашкодившим щенком. – Просто компания. Молчаливая и с руками по швам.

– Вот и славно, – кивнула Мурзалетта, и через секунду её руки уже сгребали с вешалок вещи: красное, синее, цветастое, полосатое. – Жди здесь. Это надолго.

Она скрылась за тяжёлой шторой примерочной, оставив Андрэ в компании мягкого пуфика, вежливой продавщицы и горы одежды, которая ждала своей очереди. Он прислонился к стене, готовясь к долгому ожиданию. Он ещё не знал, что это ожидание станет для него пыткой и откровением одновременно.

Штора примерочной дёрнулась, и Мурзалетта выплыла наружу. На ней было ярко-красное платье, облегающее фигуру так плотно, что, казалось, оно было нарисовано на ней акварелью.

Андрэ открыл рот. Изо рта не вылетело ни звука. Он просто замер, глядя на неё, как кролик на удава. Его рука сама собой поднялась вверх, и большой палец изобразил классический жест «класс».

Мурзалетта покрутилась перед огромным трёхстворчатым зеркалом, оценивающе сощурившись.

– Слишком вызывающе, -вынесла она вердикт. – Я в этом пойду на остановку автобуса – и меня примут за девушку с пониженной социальной ответственностью. Не моё.

Штора сомкнулась. Андрэ выдохнул, но ненадолго. Второе платье было строгим, деловым, тёмно-синим, с закрытым воротом и юбкой-карандашом. Оно превращало Мурзалетту в женщину-директора, женщину-совет директоров, женщину-«кто не спрятался – я не виновата».

Андрэ снова замер. Большой палец снова взлетел вверх, как у марионетки, которую дёргают за ниточку.

-Офисный вариант, – задумчиво произнесла Мурзалетта, поглаживая ткань на бедре. – Надо подумать. Для похода в налоговую или на собрание акционеров – самое то.

Штора снова сомкнулась, и Андрэ начал подозревать, что у него случился разрыв шаблона. Третье платье было лёгким, летним, с развесёлым цветочным принтом. Ромашки, васильки и, кажется, даже пара колосков. В нём Мурзалетта напоминала олицетворение самого слова «пастораль».

Палец Андрэ, уже на автомате, снова взметнулся вверх. Мурзалетта, которая ждала хоть какой-то реакции, наконец заметила его каменное молчание.

– Ты чего молчишь? – возмутилась она, уперев лапы в бока. – Хоть слово скажи! Это же по-деревенски? А? Я в этом наряде как колхозница с косой. Ещё косыночку на уши – и вперёд, на сеновал. Корову в придачу дают?