Сигнал из леса

«Настоящая связь измеряется не гигабайтами, а риском, на который готов пойти один, и верой, с которой ждёт другой».

Глава 18

ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

Глубокая ночь в пещере-логове грифонов была наполнена звуками, которые не снились ни одному нормальному коту. Храп. Не просто храп, а оглушительный, многоголосый хоровой концерт, в котором смешивались басовитые раскаты, пронзительные свисты и сиплое, клокочущее дыхание десятков спящих птиц. В слабом свете крошечного фонарика, замаскированного под камень, едва угадывались очертания двух спальников, прижатых к стене. Над ними, на стене, были выцарапаны аккуратные зарубки – десять дней. Ровно десять.

– Завтра, – прошептал Роб. Глаза его были закрыты, но он не спал. В его голосе звучала не просто надежда, а самая настоящая, почти физическая тоска по нормальной жизни. – Завтра утром я первым делом разожгу наш костёр. Не какой-то там вонючий дымокур в этой дыре, а настоящий, большой, с треском и искрами. И приготовлю… нет, не тушёнку. Клянусь своей поварёшкой, я сделаю омлет. С луком, с лесными травами, который тает во рту, а не скрипит на зубах. И зажарю хлеб на углях. До хрустящей корочки, золотистой, как… как шёрстка твоей кошечки. Мы съедим это, сидя на наших пеньках. Как короли, вернувшиеся из ссылки. Как герои, заслужившие настоящую еду.

Леон лежал на спине, глядя на неровный, покрытый копотью потолок пещеры. Глаза его блестели в темноте, но не от влаги, а от того света, который зажигался внутри при мысли о ней.

– А я, – его голос был тихим, но твёрдым, – я включу планшет. Не на три минуты, украденных у судьбы, а по-настоящему. И напишу ей: «Мурочка, я вернулся. Жив. Цел. Соскучился так, что даже Робовы шутки начал скучать». И отправлю ей фото. Нашего леса на рассвете. Того самого, где мы с ней. Нашего общего теперь.

Роб тихо хмыкнул, потом зашёлся беззвучным смехом, сотрясая спальник.

– Общего? – прошептал он. – Уже делишь территорию, боец? Осторожно, командир ещё не в курсе, что у него тут семейный заповедник завёлся. Скоро придётся официально оформлять, с печатями и подписями.

– Помолчи, кулинар, – беззлобно огрызнулся Леон. – Тебе бы только зубы скалить. Лучше поспи. Завтра последний рывок.

– Не могу, – вздохнул Роб. – Мне снится омлет. Он такой реалистичный, что я боюсь уснуть и не проснуться, потому что захочу остаться в этом сне навсегда.

Они замолчали, вслушиваясь в нестройный хор птичьего храпа. Где-то вдалеке, в глубине пещеры, ухнуло, заскрежетало, и снова воцарилась тяжёлая, зловонная тишина. Последние часы перед решающим броском.

Утро оказалось не добрым, а нервным. Леон, крался к точке смены караула. Это была его последняя вылазка, последний сбор данных перед отходом. Он двигался бесшумно, как тень, сливаясь с серым камнем, используя каждую складку местности, каждую трещину.

Он почти достиг цели. Остался последний рывок, всего несколько метров до спасительной расщелины. И тут он почувствовал это. Взгляд. Тяжёлый, прожигающий, как луч лазерного прицела. Его затылок буквально закололо от чужого внимания.

Леон замер. Медленно, сантиметр за сантиметром, поднял голову.

На скале прямо над ним, нахохлившись и вытянув шею, сидел молодой грифон-часовой. Его глаза, жёлтые, с вертикальным зрачком, были широко раскрыты. В них отражалось непонимание, смешанное с хищным интересом. «Кот? Здесь? В нашем логове?»

Секунда. Одна-единственная, бесконечно долгая секунда, в которой решалась судьба. Леон не стал ждать, пока враг осознает увиденное. Он рванул в сторону, в узкую щель между камнями, нырнул в неё, как в воду, обдирая бока и спину о грубый камень.

Над головой раздался пронзительный, режущий слух крик. Тревога! Грифон орал так, будто его режут, сзывая всех.

Леон прижался к холодному камню в глубине расщелины, стараясь стать меньше, незаметнее. Свист крыльев пронёсся над самым входом, потом ещё раз, потом стих. Часовой сел обратно на скалу, озираясь, не веря своим глазам. Ему показалось? Или правда кот?

Он ещё покрутил головой, но щель была слишком узкой, чтобы разглядеть, что там внутри. Нерешительно переступив с лапы на лапу, грифон остался на посту, но теперь он смотрел в другую сторону, уверенный, что ему померещилось от постоянного напряжения.

Леон, не дыша, бесшумно отполз в глубь лабиринта тоннелей и только там, за поворотом, позволил себе выдохнуть.

– Он меня видел, – выпалил Леон, влетая в их укрытие, где Роб уже собирал вещи. – Мельком, но видел. Я скрылся, но…

Роб замер. Потом, не говоря ни слова, подошёл к Леону и с чувством, со всей дури, звонко шлёпнул его ладонью по затылку. Несильно, скорее для острастки, но ощутимо.

– А-а-а-ах! – выдохнул Роб, и в этом выдохе была вся его досада, накопившаяся за десять дней. – Я же говорил! Говорил тебе каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда ты выходил на эту свою разведку! «Последний день – самый опасный! Расслабляться нельзя!» – говорил я! А ты: «А, Роб, не ворчи, я аккуратно, я профессионал, меня учили, я…» Кто меня слушал?!

Леон потирал затылок, виновато опустив голову. Спорить было бесполезно. Роб был прав на сто процентов.

– Я знаю, – тихо сказал он. – Глупо. Непростительная глупость. Расслабился на финишной прямой. Теперь они настороже. Завтрашний отход… может стать проблемой.

Он сел на камень, устало потёр лицо лапами. Потом взгляд его стал жёстче, сосредоточеннее. Солдат в нём взял верх над растерянностью. Он достал планшет, и показал сообщение.

– План «Б», – коротко ответил Леон и начал читать вслух то, что написал:

– «Кепа. Срочно. Мы с напарником в логове врага по заданию. Нужна подстраховка на случай, если основной выход заблокирован. Координаты прилагаю. 09:00 завтра. Жди 15 минут. Если не выйдем – уплывай. Леон».

План «Б» был запущен.

Роб подошёл и сел рядом.

– Кепа? Это тот подводник, с которым ты служил? Который рассказывал, как вы из подлодки через торпедный аппарат выбирались?

– Он самый, – кивнул Леон. – Если кто и сможет нас вытащить отсюда нестандартным путём, так это только Кепа.

Вечером в логове грифонов царило странное, нервное оживление. Голоса птиц, обычно грубые и громкие, то стихали до шёпота, то взрывались истеричным, злым гоготом. Разговоры перекрывали друг друга, создавая невообразимый гвалт.

– …говорит, видел кота! Белого! – шипел один голос.

– Да ему показалось! – возражал другой. – От дыма его до сих пор трясёт, мозги набекрень!

– Смешно! Кот у нас в горах! Может, ещё и с визиткой пришёл, чай попросить? – ехидничал третий.

– Тише, дураки! – рявкнул кто-то властный, явно главный. – А если не показалось? Выставить двойные посты у всех входов! И ловушки! Пусть поострее будут! Намордники снять, когти наточить! Чтобы любой, кто сунется, пожалел, что на свет родился!

Леон и Роб, притаившись в своём углу, слушали этот шум. Их взгляды встретились, и в них не было нужды в словах. Всё было ясно: путь назад, которым они пришли, отрезан. Намертво.

Утро. 08:00. Леон спал после ночного дежурства, свернувшись калачиком в спальнике. Роб, которому не спалось, решил на свой страх и риск проверить обстановку. Он, как тень, прокрался к тому самому входу, через который они попали в это гиблое место десять дней назад.

То, что он увидел, заставило его сердце уйти в пятки. У входа стояли двое матёрых грифонов, в полной боевой готовности. Их головы, как у механических игрушек, поворачивались на малейший шорох, клювы были приоткрыты, когти выпущены. А чуть поодаль, у самого входа, третий грифон, мерзко хихикая, раскладывал на земле зазубренные, хитроумные силки и петли. Он возился с ними, как ювелир, подстраивая каждую деталь.

– Ловушки мои лучшие! – бормотал он, довольно потирая когтистые лапы. – Если котики и есть… попляшут у меня! Хи-хи-хи! Будут знать, как в гости без приглашения ходить!

Роб отполз так же бесшумно, как и появился, и через минуту уже тряс Леона за плечо, не жалея сил.

– Леон! Вставай! – зашипел он ему прямо в ухо. – Вставай, чёрт бы тебя побрал! Нас ждут! Весь вход забит грифонами, и какой-то психопат ловушки ставит! Мы не выберемся! Мы в мышеловке!

Леон открыл глаза. В них не было ни капли паники. Только холодная, расчётливая ясность, которая приходит к настоящим бойцам в самые критические моменты.

– Отставить панику, Роб, – сказал он спокойно, даже буднично, словно речь шла о том, что на завтрак снова будет тушёнка. – У хорошего солдата всегда есть план «Б». Собирай вещи. Всё, что можно унести. И тихо. Очень тихо.

Ошеломлённый Роб послушно начал сгрёбывать их нехитрый скарб в рюкзаки, а Леон повёл его не к выходу, а в противоположную сторону, глубже в пещеру, туда, куда они не рисковали заходить все эти десять дней.

Они пробирались сквозь узкие, извилистые лазы, карабкались по острым камням, пока не добрались до места, куда даже грифоны боялись соваться. В скалу была вмурована старая, ржавая вентиляционная труба. Та самая, из которой иногда тянуло воздухом снаружи. Леон сунулся в неё первым, протискиваясь в тесное, тёмное жерло.

– Леон… – простонал Роб, глядя на эту дыру. – Ты уверен? Ты же сам говорил, что другой конец этой трубы… Ты говорил, она выходит на обрыв!

Голос Леона донёсся из темноты впереди, глухой, но твёрдый:

– Над морем, Роб. Именно. Доверяй мне. И лезь уже, не задерживай.

Роб вздохнул, перекрестился (хотя коты обычно не крестятся), и полез в трубу.

09:10. Обрыв над морем. Ветер свистел, завывал, бил в лицо солёными брызгами, норовил сбросить вниз. Леон и Роб стояли на узком, скользком карнизе, вцепившись в камни. Под ними – отвесная стена, уходящая вниз на десятки метров, и там, внизу, белые гребни волн яростно разбивались о скалы. Никакой тропы, никакого спуска. Только смерть.

Леон нервно смотрел на часы. Потом поднёс к глазам бинокль и вглядывался в пустое, серое море.

– Где он… – процедил он сквозь зубы.

– Может, не пришёл? – жалобно спросил Роб. – Может, у него свои проблемы? Или он не получил сообщение? Или…

– Роб, замолчи! – оборвал его Леон. – Он придёт. Кепа не подводит.

Прошло ещё пять минут. Самых длинных в их жизни. Ветер усиливался. Пальцы на лапах начинали неметь от холода и напряжения.

Вдруг Роб дёрнулся и схватил Леона за плечо так, что тот чуть не свалился в пропасть.

– Смотри! – заорал он, тыча пальцем в море.

В двухстах метрах от берега вода вздыбилась, забурлила, и из глубины, как огромный стальной кит, начала всплывать субмарина. Небольшая, юркая, явно разведывательная подлодка. Вода стекала с её бортов, люк на верхней палубе отдраился, и из него показалась знакомая фигура кота в тёмном водолазном комбинезоне. Это был Кепа.

Он ловко спрыгнул в надувную лодку, которую кто-то сбросил с палубы, и мощными, уверенными гребками погнал её к берегу. Через несколько минут лодка ткнулась в скалы у самого подножия обрыва. Кепа на мгновение оценил ситуацию, потом кинул верёвочную лестницу, которая чудом зацепилась за выступ.

– Прыгайте! – заорал он, перекрывая шум ветра и волн. – Только аккуратно, мать вашу!

Леон не стал ждать. Он спрыгнул первым, повис на лестнице, потом, перебирая руками, спустился в лодку. Роб, кряхтя и ругаясь, последовал за ним. Через несколько минут все трое уже были на палубе подлодки. Леон, мокрый, продрогший, но сияющий, крепко обнял старого друга.

– Кепа… – выдохнул он. – Спасибо. Ты спас нам не просто жизни. Ты спас нам… всё.

Кепа улыбнулся, похлопал его по спине, от души, так что у Леона чуть рёбра не затрещали.

– Слушай, Леон, – сказал он, – в своё время ты вытащил меня из такого переплёта, что это даже в долг не считается. Мы тогда из подлодки через торпедный аппарат вылезали, помнишь? Под водой, в темноте, и ты ещё шутил, что это лучший аквапарк в моей жизни. Так что не благодари. Просто возвращаю должок. Пошли внутрь, там чай горячий. И похлёбка. Не Робова, конечно, – он кивнул на всё ещё трясущегося Роба, – но вполне съедобная.

В тесном, но уютном отсеке подлодки они ели первую за десять дней нормальную горячую пищу. Молча, с наслаждением, глотая и обжигаясь. Потом Кепа разложил перед ними карту.

– Дальше мне нельзя, – сказал он, ткнув когтем в точку. – Рифы. Не пройти. Это предельная точка, до которой я могу вас довезти. Вот, – он вытащил из рундука свёрток, – надувнушка, вёсла, рация, немного припасов. До берега – полчаса хода при удачном течении. Дальше сами.

Они попрощались у трапа. Ещё одно крепкое, мужское рукопожатие. Взгляд, полный понимания и уважения.

– До следующей переделки, брат, – сказал Леон.

– Постарайся, чтобы следующая была попроще, – усмехнулся Кепа. – Ступай. Твоя кошечка, небось, заждалась.

Леон и Роб отчалили на маленькой резиновой лодке. Леон оглянулся. Подлодка Кепы медленно, бесшумно уходила под воду, оставляя на поверхности лишь расходящийся круг. Ещё минута – и море снова стало пустым, будто ничего и не было.

А впереди, на горизонте, уже зеленела полоска берега. Лес. Палатка. Свобода. И долгожданный сигнал, который он наконец-то сможет отправить той, которая ждала его все эти десять дней.

«Иногда дорога домой ведёт не назад, а вперёд – через самую неожиданную дверь».

Глава 19

ЗЕМЛЯ И НЕБО

Берег дикой, каменистой реки встретил их шумом гальки под ногами и запахом свободы. Маленькая надувная лодка, которая стала их спасительным ковчегом в этом безумном приключении, с хриплым вздохом выползла на берег и буквально выплюнула из своего чрева две мокрые, обессиленные, но невероятно счастливые фигуры.

Леон и Роб рухнули на спины, раскинув лапы в стороны, и уставились в серое, низкое небо. Оно было пасмурным, тяжёлым, готовым вот-вот разразиться дождём, но сейчас казалось им самым прекрасным небом на свете. Потому что над ними не нависал каменный потолок пещеры, не свистели крылья вражеских грифонов, не капала с ржавых труб ледяная вода.

– Земля… – выдохнул Леон, с трудом ворочая языком. Он приподнял голову, посмотрел по сторонам и снова уронил её на гальку. – Не качается.

Роб лежал рядом, широко раскрыв пасть и жадно вдыхая воздух, будто хотел надышаться впрок на всю оставшуюся жизнь. Он принюхался, поморщил нос, потом снова втянул воздух, уже осмысленно.

– И пахнет… – начал он задумчиво, – пахнет не сыростью и тухлой рыбой, как в том склепе, а… просто лесом! Мхом, хвоей, прелой листвой! Рай! Честное слово, рай!

Вдруг Роб резво вскочил, отряхнулся, разбрызгивая вокруг себя тысячи мелких капель, и решительным шагом направился к лодке. Из кормана на поясе он извлёк свой надёжный, видавший виды нож и быстрым, чётким, почти ювелирным движением проткнул баллон.

Воздух с громким шипением вырвался наружу, лодка на глазах сдулась, превратившись в бесформенную груду резины.

Леон приподнялся на локте, глядя на это священнодействие с неподдельным удивлением.

– Ты что творишь, кулинар? – спросил он. – Совсем с катушек съехал? Это же наше корыто, нас спасшее!

– Приказ, браток, – наставительно произнёс Роб, деловито сворачивая прохудившуюся резину в тугой, аккуратный рулон. – Никаких следов. Никаких артефактов. Вражеская разведка на то и разведка, чтобы по брошенным предметам вычислять маршруты. Кто знает, может, у них тут тоже агентура есть?

– У грифонов? Агентура? На берегу? – Леон скептически приподнял бровь.

– А ты думал! – Роб запихнул свёрток в свой и без того раздутый рюкзак, едва застегнув клапан. – У них везде свои глаза и уши. Так что пусть теперь ищут. А это, – он похлопал по рюкзаку, – будет нам памятью о нашем незабываемом морском круизе. Буду внукам рассказывать, как мы с тобой на резиновой лодке от грифонов удирали.

– Какие внуки, Роб? – усмехнулся Леон, поднимаясь на ноги и отряхивая прилипшую к мокрой шерсти гальку. – Ты сначала невесту найди.

– Найду, – уверенно заявил Роб. – Как только открою свою полевую кухню, так сразу найду. Ко мне все окрестные кошечки выстроятся в очередь за моими пирожками. А ты, между прочим, уже пристроенный, так что тебе не понять.

– Ладно, мечтатель, – Леон хлопнул его по плечу, от чего Роб чуть не сложился пополам под тяжестью рюкзака. – Пошли домой. Через пол-тайги.

Лес встретил их привычным, родным шумом. Где-то стучал дятел, вдалеке перекликались птицы, пахло грибами и влажной землёй. Они шли быстро, несмотря на усталость, разъедавшую каждый мускул. Шаг был бодрым, почти пружинистым – чем ближе к дому, тем легче становилось на душе.

Роб, однако, не мог идти спокойно. Он то и дело отбегал в сторону, приседал над каким-нибудь кустиком, срывал травинку, нюхал её, с довольным видом кивал и прятал в отдельный мешочек, который нёс на поясе.

– Опять твоя коллекция несъедобных корешков? – поморщился Леон, когда Роб в очередной раз вернулся на тропу с пучком каких-то подозрительных листьев.

– Это не корешки, – с достоинством ответил Роб, поглаживая мешочек, как любимое существо. – Это будущие приправы! Аромат весеннего леса, запечённый в хлебе! Вот этот, – он ткнул в пучок, – чабрец. А это душица. А это, – он заговорщически понизил голос, – вообще секретное оружие. Щепотка такого в суп – и любой кот почувствует себя в раю. Ты потом спасибо скажешь, когда я тебе на ужин что-нибудь этакое сбацаю.

– Я и так тебе каждый день спасибо говорю, – проворчал Леон. – Хотя бы за то, что мы живы.

Первым делом они зашли на замаскированный пост связи – небольшой бункер, врытый в склон холма, где круглосуточно дежурили связисты. Дежурным оказался пожилой, важный барсук в очках, который при виде их только крякнул и молча принял у Леона жёсткий диск с данными.

– Рапорт потом, – буркнул он, внося отметку в журнал. – Идите, отдыхайте. Молодцы. Командир в курсе, доложит, когда надо.

– Связь есть? – выдохнул Леон, не в силах сдержаться.

Барсук глянул на него поверх очков, усмехнулся в усы и кивнул на дверь:

– Ступай уже, романтик. Там, на поляне, и связь поймаешь.

И они пошли. Последние километры, самые сладкие. И вот он – знакомый поворот, знакомая тропа, и вдруг… поляна. Их поляна. Палатка, чуть покосившаяся от ветров, но родная. Костровище, заросшее травой, но живое. Их дом.

Роб рванул с места так, будто за ним гналась стая голодных волков. Он подлетел к своему импровизированному навесу, под которым хранились кухонные принадлежности, и с разбегу обнял свою походную плитку, прижавшись к ней щекой.

– Скучные мои! – завопил он, целуя большую чугунную кастрюлю. – Как я по вас соскучился! А вы по мне скучали? Молчите? Я знаю, скучали! Представляешь, Леон? – он обернулся к напарнику, и лицо его было комично-серьёзным. – Он там, в пещере, хотел, чтобы я готовил на мокрых камнях! Представляешь это варварство? Мокрые камни! Это же не кулинария, это издевательство над продуктами!

Леон лениво усмехнулся, сбросил с плеч тяжёлый рюкзак и направился к своему любимому пеньку. Тому самому, заросшему мягким мхом, на котором он просидел столько вечеров, глядя на звёзды и думая о ней. Он опустился на него, как на трон, и с глубоким, почти ритуальным вздохом достал из внутреннего кармана куртки планшет. Тот самый, который был с ним всё это время, но молчал, как партизан.

Пальцы дрогнули, когда он нажал кнопку включения. Экран засветился, и через секунду началось светопреставление. Уведомления посыпались одно за другим, заполняя экран сплошным потоком. Десятки, нет, сотни! Все от неё.

Он открыл чат и начал читать. Фотографии её обедов – салат, суп, какая-то выпечка. Голосовые сообщения с рассказами про Люсю, про работу, про то, как она скучает. Смешные селфи с коллегами, где она строит рожицы. Длинные, тёплые тексты, в каждом слове – любовь, тоска, надежда.

Леон читал медленно, смакуя каждое слово, каждую букву. Он улыбался её шуткам, мысленно кивал на её рассказы, представлял, как она всё это писала, сидя в своём гостиничном номере или в офисе, окружённая бумагами. Он не просто пролистывал – он погружался в её день, в её жизнь, как в тёплую, ласковую воду.

Потом его пальцы начали набирать ответ. Сначала коротко, на каждое её сообщение – «прочитал», «понял», «жду». А потом слова потекли сами, без спроса, без контроля. Те, что копились в груди все эти десять дней, в тишине пещеры, в темноте, под свист ветра и храп грифонов.

«Мурочка моя… – писал он, и голос его, будь он озвучен, звучал бы тихо, с хрипотцой, которую дают только долгие дни без сна и бесконечные мысли о любимой. – Я так люблю тебя. Ты – мой единственный лучик в этом вечном, тёмном царстве, которое называется службой. Ты показала мне, что такое любовь на самом деле. Не на словах, не в книжках, а взаправду.

Весь мой мир до тебя… это была не жизнь. Это была служба. Было проще – не нужно было бояться, что кого-то ранить своим молчанием. Не нужно было ни о ком думать, кроме себя и Роба. А теперь… теперь есть ты. И есть страх. Но это хороший страх. Страх потерять своё солнце, свой воздух, свой смысл. Ты вдохнула в моё существование то, без чего оно было пустым. Ты и есть мой смысл.»

Он сделал паузу. Поднял глаза, оглядел поляну. Роб уже возился у костра, разжигая огонь, и его довольное бормотание доносилось до слуха. Знакомые деревья, родные пеньки, любимый лес. И вдруг он понял, что всё это стало ещё роднее, потому что теперь есть она, с кем этим можно делиться.

Он дописал, выводя каждую букву с той же тщательностью, с какой вырезал когда-то тот самый деревянный цветок:

«…И знаешь что, Мурочка? Когда я вернусь оттуда насовсем… когда закончится эта бесконечная служба… я никуда тебя не отпущу. Никогда. Я на тебе женюсь. Самой лучшей свадьбой, какую только можно придумать. И… и котят хочу. Рыжих, как ты. Или белых, как я. Или пёстрых, как наши мечты. Неважно. Главное – наших. Наших с тобой.»

Он отправил. Сидел ещё минуту, глядя на отправленное сообщение, не веря, что это написал он. Он, суровый служивый кот, который всю жизнь считал, что любовь – это не для него. А потом встал, будто сбросив с плеч огромную тяжесть, и пошёл разбирать рюкзак, пряча в усах счастливую, глупую, мальчишескую улыбку.

В городе, в офисе, заваленном бумагами, Мурзалетта билась над отчётом. Глаза слипались, цифры прыгали, мысли путались. И вдруг – тот самый, особенный звук. Звук, от которого сердце всегда замирало. Оповещение из чата с Леоном.

Она рванула телефон из-под вороха папок так, что бумаги разлетелись по всему столу. Открыла. Начала читать. Сначала глаза просто бегали по строчкам, не вникая в смысл. Потом она замерла. Перечитала ещё раз. И ещё.

Ладонь непроизвольно прижалась к груди. Там, под рёбрами, сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть. Она дочитала до конца, и глаза её наполнились слезами.

– Боже… – выдохнула она, и голос её дрожал. – Кот мой… Котик мой любимый…

Пальцы, дрожащие, но решительные, заметались по экрану. Она отвечала, не думая о красивостях, не подбирая слов:

«Приезжай. Просто приезжай ко мне. Как только сможешь. И у нас всё будет. Мы всё сделаем, абсолютно всё, чтобы у нас всё сложилось. Я тебя жду. Люблю. Люблю так, что это слово уже не вмещается в груди.»

Она отправила и откинулась на спинку кресла, глядя в потолок. Мысли путались, мешались, кружились хороводом. Белое платье… маленькие пушистые лапки… его твёрдая, надёжная лапа в её ладони… Она не могла больше работать. Только сидела и улыбалась в пространство, не замечая ни бумаг, ни коллег, ни времени.

В этот момент в кабинет влетела Люсия. В руках у неё была поварская книга, на голове – смешной колпак, явно стащенный из кухни.

– Мурзик! – заорала она с порога. – Спасай! Хочу шарлотку испечь! Для нашего нового знакомого, между прочим! А рецепт твой потеряла! Тот самый, от которого, как ты говоришь, все плачут от счастья!

Мурзалетта, всё ещё в эйфории, схватила листок бумаги и начала быстро писать, сопровождая каждую строчку комментариями:

– Яблоки режь тонко, поняла? Тонко! А то будут хрустеть, как камуфляж на морозе! Духовку сначала прогрей хорошенько, как Леон перед заданием! Сахар не жалей, но и не переборщи – чтоб сердце не засахарилось! А корицу… корицу сыпь с душой, но осторожно, чтоб не перебить яблочный дух!

Люсия слушала, кивала, записывала, но потом остановилась и уставилась на подругу с удивлённой улыбкой.

– Слушай, Мурзик… – протянула она. – Ты сейчас рецепт шарлотки даёшь или свадебный манифест сочиняешь? Что-то у тебя все сравнения с Леоном…

Мурзалетта замерла, потом залилась краской и рассмеялась.

– Прости, Люсь, – выдохнула она. – Задумалась. Но рецепт правильный, проверенный. Пеки на здоровье.

Люсия только головой покачала и убежала, а Мурзалетта снова уткнулась в телефон, перечитывая его слова.

Вечер опустился на город мягко, как пуховое одеяло. Мурзалетта вернулась в номер, приняла душ, надела свой любимый пушистый халат, заварила чай с мятой и забралась с ногами в кровать. Телефон лежал рядом, как самый близкий друг. Она взяла его и написала просто: