Полная версия:
Сигнал из леса
– Жучок на канале «Омега», – тихо сказал он, обращаясь к Робу, чей силуэт едва угадывался в темноте. – Подключаю к планшету для диагностики. Сам планшет – на груди, под костюмом. На случай, если…
Из темноты донёсся глухой, но твёрдый голос Роба:
– …если что, я тебя из этой трубы выдерну, даже если придётся её клыками разгрызть. Ты там не высовывайся, ясень пень? Жучок поставил – и назад. Никакого героизма.
– Цель – установить и уйти, – кивнул Леон. – Тише воды.
Он подошёл к узкому, ржавому лазу – старой вентиляционной трубе, ведущей из их пещеры в систему коммуникаций врага. Протискиваться пришлось боком, с трудом, чувствуя, как острые края царапают костюм и кожу. Скрежет металла, тяжёлое, сдавленное дыхание, пот, заливающий глаза… И наконец – он вывалился в небольшое помещение, тускло освещённое и заставленное ящиками до самого потолка.
Леон выключил фонарик, прислушался. Тишина. Только где-то далеко гул вентиляции. Он включил режим ночного видения и огляделся. Кладовка. Самая обычная вражеская кладовка с запасами. На полках – банки, консервы, коробки с надписями на незнакомом языке. И – о чудо! – шоколад. Несколько плиток, призывно поблёскивающих фольгой.
– Хоть не голодным вернусь, – прошептал Леон, быстро и бесшумно сбрасывая в открытый люк трубы, откуда только что вылез, несколько банок, пару плиток шоколада, пакет орехов и даже булку, завёрнутую в пергамент.
Он уже собрался выходить в коридор, когда краем уха уловил звук шагов. Размеренные, чёткие. Патруль. Леон прильнул к щели приоткрытой двери. Часы на его запястье показывали 16:30. Шаги удалялись, стихая в конце коридора. Он нажал на секундомер.
– Пять минут, – выдохнул он. – Начали.
Он скользнул в коридор, как тень, бесшумно ступая по каменному полу. И вдруг – под костюмом, на груди, планшет издал сдавленную, но отчётливую вибрацию. Раз. Два. Три.
Леон замер, прижавшись к холодной стене. Сердце заколотилось где-то в горле. Он понял. Это – СЕТЬ. В этом проклятом месте, глубоко под землёй, в самом сердце вражеской территории, на несколько минут ловился сигнал. Её сообщения прилетали СЕЙЧАС.
Лапа непроизвольно дёрнулась к застёжке на груди. Он чувствовал, как под тканью вибрирует его целый мир, его Мурочка, её слова, её любовь, пробившаяся сквозь километры бетона и стали.
Лицо его исказила мучительная внутренняя борьба. Одна секунда, чтобы открыть планшет. Одно движение. Прочитать хоть строчку. Услышать её голос.
– Нет, – прошептал он сквозь стиснутые зубы, с силой отрывая лапу от груди. – Сначала дело. Потом…
Он почти физически заставил себя отвернуться от этого манящего, тёплого чувства вибрации. Нашёл нужный кабинет, молниеносно, отработанным движением прикрепил «жучок» под столом. Взглянул на секундомер: 4 минуты 50 секунд. Назад! Бросок, скольжение, молитва…
Он едва успел захлопнуть за собой дверь кладовки, как в коридоре снова раздались шаги. Другой патруль. Леон стоял, прижавшись спиной к двери, обливаясь холодным потом. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём подземелье.
Он быстро, всё ещё не веря в реальность, достал планшет из-под костюма. Экран светился уведомлениями. 30+. Тридцать с лишним сообщений от Мурзалетты. Он заглатывал воздух, как рыба, выброшенная на берег. Нет времени. Сейчас некогда. Надо уходить.
Он нырнул обратно в трубу.
Когда он вывалился в их пещеру, картина, открывшаяся его глазам, была сюрреалистической. Роб сидел на корточках у основания трубы, и на коленях у него высилась целая гора добра: банки, шоколадки, орехи, конфеты в ярких обёртках, булка, даже пачка сгущёнки.
– Леон! – выдохнул Роб, и его глаза, обычно спокойные, сейчас, казалось, готовы были вылезти из орбит. – Ты жучок ставить ходил или продуктовый рейд? Я тут думал, тебя поймали, уже план спасения прикидывал, а тут… сгущёнка посыпалась! Сначала одна банка, потом вторая, потом шоколад… Я уж думал, мне мерещится от недоедания!
Леон вылез, отряхиваясь от ржавчины и пыли, тяжело дыша.
– Не разглядывал, – прохрипел он. – Хватал, что под лапу попало. Там кладовка. Полная. Как музей продовольствия.
Роб с благоговением, почти религиозным, разглядывал банку сгущёнки, поворачивая её так и эдак.
– Ну… я, конечно, не против, – протянул он. – От этого дурацкого сухпайка уже во сне консервы снятся. Я вчера во сне уху варил, представляешь? Из настоящей рыбы! А проснулся – опять сухари грызу. Но ты-то как? Жив?
Леон опустился на камень, и свет фонарика выхватил его лицо – бледное, осунувшееся, но с горящими странным, лихорадочным огнём глазами.
– Роб, – сказал он тихо, но так, что напарник мгновенно насторожился. – Я поймал сигнал. Там, в том коридоре. На несколько минут, пока их глушилка, видимо, на профилактике. Планшет… её сообщения пришли.
Роб замер. Банка сгущёнки застыла в его лапах. Добродушное выражение на его морде медленно сменялось чем-то похожим на ярость.
– Ты… – начал он, вставая, и голос его зазвучал глухо и угрожающе. – Ты рехнулся?! Совсем рехнулся?! Ты ради трёх строчек от своей кошечки жизнью рисковал?! Леон, это же… это же задание под угрозу! Мы тут не в игрушки играем! Если бы тебя засекли, если бы этот дурацкий сигнал тебя выдал…
– Я знаю, что делал, – перебил его Леон, и голос его прозвучал спокойно, как сталь. – Я всё контролировал. И теперь я ЗНАЮ. Там есть окно. Три-четыре минуты, пока их глушилка на профилактике. Мы сможем обмениваться весточками. Раз в сутки.
Роб смотрел на него. Долго, тяжело. Он видел этого кота столько лет, сколько служил вместе. Видел его в бою, в разведке, в самых безнадёжных переделках. И никогда не видел такого – одержимого, почти безумного, готового рискнуть всем ради нескольких секунд вибрации в кармане.
Он бессильно махнул лапой.
– С тобой спорить – с глухой скалой в нашей же пещере разговаривать. Бесполезно. Ладно. Раз уж рисковал – глянь, что она там писала. А то мало ли… за несколько дней, может, передумала? Нашла себе какого-нибудь городского кота без этих… тараканов?
Леон бросил на него быстрый, острый, как лезвие ножа, взгляд.
– Тихо, тихо! – Роб прикрыл лапой рот, но в глазах его, несмотря на всю серьёзность момента, заплясали смешинки. – Молчу. Читай уже.
Леон открыл чат. Свет экрана осветил его лицо, и Роб увидел, как оно меняется. Суровые черты смягчались, разглаживались, становились почти детскими, беззащитными. Леон читал, и по его губам блуждала лёгкая, нежная улыбка.
Они слышали её голос, звучащий в его голове, в его сердце, раз за разом прокручивающий эти строчки:
«Леон… День тянулся бесконечно. Береги себя, каждую царапинку. Я часы считаю… Жду. Вечером ела суп, вспоминала твои истории про походную кашу… Скучаю. Люблю. Люблю тебя…»
– Видишь? – Леон поднял глаза на Роба, и в них светилось глухое, торжествующее счастье. – Любит. Никуда она не делась.
Роб саркастично хмыкнул, разламывая шоколадку и отправляя в рот половину плитки.
– Это она не знает, – прожевав, заявил он, – что её «любимый» готов в логове врага из-за трёх строчек текста светиться, как новогодняя ёлка. Узнала бы – может, и «разлюбила» бы от страха за такого идиота.
Леон резко поднял голову, и его голос стал тихим и опасным, как скребущийся в темноте камень.
– Она не узнает.
В тяжёлой, давящей тишине пещеры Роб смотрел на него. Долго, внимательно. Потом с преувеличенным, почти театральным ужасом оглядел сырые стены, капающую с потолка воду, груду продуктов у своих ног и прошептал:
– Не узнает… не узнает… А я, между прочим, ещё сгущёнку с хлебом попробовать хочу, а не в лапы к врагу попасть из-за чьей-то любовной горячки! Ты, главное, в следующий раз, когда полезешь на свидание с ней в эту трубу, предупреждай. Я хоть попкорн приготовлю. Или, на худой конец, банку той самой тушёнки, которую ты спёр.
Леон не ответил. Он уже снова уткнулся в экран, водил пальцем по строчкам, изучая не столько слова, сколько время их отправки. Вычислял, просчитывал, анализировал. В его глазах, освещённых холодным светом планшета, больше не было романтического тумана. Там был холодный, ясный, профессиональный расчёт солдата, нашедшего лазейку не только во вражеской обороне, но и в жестоких правилах этой разлуки.
Свет экрана выхватывал из темноты его профиль, спину, прижатую к сырой стене, напряжённые плечи. Он не просто перечитывал её слова. Он запоминал. Запоминал ритм, время, частоту. Его взгляд был устремлён в чёрный провал «входа», туда, где за ржавым металлом трубы лежал опасный, смертельно опасный путь к трём минутам связи с ней. И на его лице, освещённом этим призрачным светом, застыл не страх, а оскал решимости. Решимости зверя, который учуял слабину в клетке и готов рвануть в эту щель, даже если она ведёт в пропасть.
Глава 16
Зачёркнутый день и новый другРаннее утро в лесу окутало тайное укрытие – естественную пещеру в скале – лёгкой дымкой тумана. Из расщелины в потолке тянулась ржавая вентиляционная труба, оставшаяся от старого бункера. Леон, не сомкнувший глаз всю ночь, зажёг крошечный фонарик. Луч выхватил из темноты каменные стены и спящего Роба, чьё размеренное дыхание перемежалось с ритмичным стуком капель воды.
Леон достал планшет и включил его на строго отведённые секунды. Пальцы быстро летали по экрану – он писал сообщение.
– Мурочка, второй день, – тихо и торопливо произнёс Леон, словно боясь нарушить хрупкую тишину. – Всё тихо. Сидим с Робом в каменном мешке. Над нами старая труба – единственная «связь с миром», и та не работает. Роб храпит в такт капающей воде – уверяет, что это медитативно. Говорили сегодня о будущем. Роб мечтает открыть полевую кухню для таких же, как мы. Говорит, будет кормить всех борщом с пахучим хлебом…
Он писал долго, подробно, выплёскивая в текст каждую мысль, каждое переживание. Закончив, с сжавшимся сердцем выключил устройство и спрятал его в расщелину под камнем.
Тем временем в городе, в офисе, Мурзалетта сидела за своим столом. Перед ней лежали рабочий планшет и личный телефон. Она открыла чат с Леоном и перечитала его вчерашние сообщения – уже заученные наизусть.
– Второй день… – прошептала Мурзалетта с грустной улыбкой.
Она взяла яркий маркер и в настольном календаре зачеркнула ещё один день. Рядом, в углу, было написано: «До возвращения: 8 дней. До отпуска: 76 дней».
Мурзалетта набрала на телефоне сообщение, зная, что оно не уйдёт. Писала в пустоту, как в дневник:
– Мой белый кот… Уже скучаю. Сегодня зачеркнула ещё один день. Их осталось восемь. Береги себя там, в своём каменном мешке. Я тут… пытаюсь работать.
Глубоко вздохнув, она отложила телефон и погрузилась в документы.
Спустя пару часов к её столу мягко подкатилось офисное кресло. В нём сидела улыбчивая, очень симпатичная серая кошечка в строгом, но слегка помятом пиджаке.
– Приветствую! – произнесла кошечка с лёгкой, чуть хриповатой улыбкой. – Люсия, бухгалтерия. А вы, если не ошибаюсь, наша новая звёздная голова из столицы?
Мурзалетта немного ошарашенно улыбнулась:
– Мурзалетта. Да, я… в командировке.
Люсия махнула лапой:
– Я тут заметила – вы слишком усердно вгрызаетесь в бумаги. И ни с кем не водите компанию. Не хотите присоединиться к нам сегодня? А для начала – проведу вам экскурсию по всем злачным местам этого каменного мешка!
Мурзалетта посмотрела на открытое лицо Люсии. Она так давно была одна…
– Знаете, Люсия… – Мурзалетта расплылась в искренней улыбке и протянула лапу. – Я с радостью. Меня, кстати, можно Муркой.
Люсия радостно пожала лапу:
– Отлично, Мурка! Значит, поехали!
Под лёгкую музыку Люсия вела Мурзалетту по коридорам, показывая отделы и шутя про коллег. Наконец они нашли уютную подсобку с кофемашиной.
– Вот он, оазис! – торжественно произнесла Люсия, наливая две чашки. – Кофе «Бухгалтерская отчётность» – крепкий, горький, но честный.
Мурзалетта сделала глоток и закрыла глаза от наслаждения.
– Боже… – облегчённо выдохнула она. – Я и забыла, что кофе может быть таким… живым. Спасибо, Люся.
Люсия подмигнула:
– Не за что! А теперь главное предложение. Сегодня после работы наш клуб «Усталые когти» собирается в караоке. Идёшь?
Мурзалетта задумалась о Леоне. И поняла – он был бы только «за».
– Иду, – кивнула она, и её глаза засветились. – Определённо иду.
Тем временем в лесу, на КПП «Глухая Тайга», Леон пробрался в кладовую. Нервно роясь в ящиках, он напряжённо прислушивался.
– Пересменка сейчас… – прошептал Леон.
Он выскользнул и прижался к стене в тени. Увидев смену караула, в миг неразберихи почувствовал в кармане рюкзака слабую, но долгожданную вибрацию. Подождав ещё две мучительные минуты, резко спустился по тоннелю обратно в пещеру.
Роб сидел у стены рядом с ржавой трубой, вмурованной в скалу, и ворчал, собирая снаряжение.
– Ну? Где ты пропадал? А батарейки принёс? – недовольно спросил он.
– Потом, Роб! – отмахнулся Леон. Его глаза горели.
Вместо того чтобы пойти в угол, он направился к трубе. Это была естественная акустическая ловушка: Леон забрался в нишу под трубой, натянул на голову капюшон куртки и дрожащими руками достал планшет. Включил его.
На экране появилось долгожданное сообщение от Мурзалетты. Леон начал читать – про Люсю, про экскурсию, про смех, про караоке. Строгое лицо смягчилось. Он дочитал её слова: «…Я иду. И мне кажется, ты бы меня одобрил».
– Одобряю… – шёпотом произнёс Леон в темноте под трубой. В голосе звучали нежность и гордость. – Молодец ты моя…
Прижав планшет к груди, прямо к шарфику, он выключил устройство и замер, слушая, как ветер гудит в старой трубе над головой. Теперь этот звук казался ему менее одиноким.
Вечер окутал два параллельных мира. В городе Мурзалетта стояла перед зеркалом, примеряя наряд. На столе лежал деревянный цветок. В лесу виднелась скала с тёмной дырой входа и торчащей из неё ржавой трубой. Внутри, в нише, слабо светился экран планшета, который Леон ещё не убрал, – словно ответный маячок.
«Даже через ржавую трубу в скале может пробиться сигнал. И даже в каменном мешке можно найти воздух, если знать, что на другом конце провода – твоё счастье.
Глава 17
ТРИ МИНУТЫ РИСКА
Вечер опускался на чужой город мягко, обволакивая улицы лиловыми сумерками и зажигая в окнах тёплые огоньки. Мурзалетта стояла перед зеркалом в гостиничном номере и критически разглядывала своё отражение. Платье цвета тёплого вина сидело идеально, подчёркивая изящные линии её фигуры, длинные чёрные кудри рассыпались по плечам пружинистыми волнами, а глаза… глаза сегодня светились особенным светом. Тем, что появляется, когда внутри поселяется тихое, уверенное счастье.
– Ну что, Мурзик, – шепнула она себе, – идём покорять караоке?
Она взяла телефон, на секунду замерла, глядя на его фотографию в любимом чате, и отправила короткое голосовое:
«Леон, я сегодня иду петь. Представляешь? Буду терзать микрофон. Если услышишь где-то в лесу странные звуки – не пугайся, это я. Люблю.»
Она знала, что он не ответит. Знала, что сообщение повиснет в эфире до его драгоценных трёх минут. Но говорить ему это – всё равно что молиться. Тёплый, привычный ритуал.
У входа в караоке-бар «Гамма» её уже ждала Люсия. Подруга была в блестящей кофточке, которая переливалась под вывеской всеми цветами радуги, и при виде Мурзалетты издала такой пронзительный свист, что прохожие обернулись.
– Мурка! – заорала Люсия, бросаясь к ней с объятиями. – Ты просто бомба! Нет, ты атомная бомба! В этом платье ты взорвёшь не только караоке, но и сердца всех присутствующих котов! Готова покорять не только офисные графики, но и все хит-парады? Пошли, познакомлю тебя с бандой!
Она подхватила Мурзалетту под руку и потащила внутрь, лавируя между столиками.
Компания за большим столом в углу оказалась пёстрой и шумной. Тут были коты и кошки из разных отделов: пушистый рыжий бухгалтер с неизменным калькулятором в лапах (даже в караоке), две смешливые секретарши-близняшки, вечно сонный системный администратор с редкой шерстью, и пара молодых специалистов, которые, кажется, были знакомы с Мурзалеттой только по видеозвонкам.
Но встречали её так, будто она была звездой, которую все ждали. Аплодисменты, улыбки, кто-то даже сфоткал её на телефон.
– Мурзалетта, наша начальница! – провозгласила Люсия, усаживая её в центр стола. – Сегодня без чинов! Сегодня мы просто девочки и мальчики, которые хотят оторваться!
Вечер понёсся вскачь. Сначала было немного неловко, но после первого же тоста и первой песни, которую исполнил рыжий бухгалтер (что-то душевное про «ой, мороз, мороз», несмотря на лето), лёд растаял.
Мурзалетта сначала отказывалась петь, стеснялась, прикрывалась меню и делала вид, что изучает коктейли. Но Люсия была неумолима. Она вытащила её на сцену, сунула в лапы микрофон, и заиграла песня, которую они репетировали шёпотом в офисной подсобке.
– Давай! – крикнула Люсия. – Ты же этого хотела!
И Мурзалетта запела. Сначала робко, неуверенно, а потом – всё громче, всё смелее, отдаваясь ритму, забывая о страхе, о том, что она «временный начальник проекта», о том, что завтра снова вставать рано. Она просто была здесь и сейчас, живая, смеющаяся, счастливая.
Периодически, в перерывах между песнями, когда компания обсуждала очередной курьёз или заказывала новую порцию напитков, Мурзалетта вытаскивала телефон и записывала короткие голосовые. Для него.
«Леон, слышишь? – шептала она в микрофон, пока за спиной грохотала музыка. – Это поёт рыжий бухгалтер. Он сейчас разрыдает весь зал. Ты бы видел эти глаза…»
«А это мы с Люсей поём дуэтом. Правда, смешно? Я фальшивлю, она делает вид, что нет. Мы отлично проводим время, мой кот. Скучаю. Жду.»
«Ой, а это просто общий смех. Послушай, как мы ржём. Хочу, чтобы ты тоже смеялся со мной когда-нибудь. Скоро, да? Скоро.»
Она не ждала ответа. Просто говорила в пустоту, зная, что он услышит. Когда-нибудь. В свои три минуты.
В два ночи, когда караоке начало закрываться, а компания постепенно рассасываться, Мурзалетта, сияющая, немного пьяная не от коктейлей, а от эмоций, обнимала всех на прощание.
– Мурка, ты чудо! – гудела Люсия, прижимая её к себе. – Ты обязана выходить в люди чаще!
– Обязана, – кивала Мурзалетта. – Как только мой кот вернётся, мы придём сюда вместе. Он у меня, между прочим, поёт так, что лес замирает.
– Лес? – удивился кто-то из близняшек. – Он что, лесник?
– Он служит, – с гордостью ответила Мурзалетта. – В тайге. Родину охраняет.
И по тому, как она это сказала, всем стало понятно: этого кота обсуждать нельзя. Его можно только уважать. И завидовать той, кого он ждёт.
На следующий денгь за тысячи километров от шумного города,в глухой тайге, где даже луна пробивалась сквозь тучи с трудом, в пещере за скалой, у входа в которую торчала ржавая вентиляционная труба, Леон сидел у приборов прослушивания. Рядом, в спальнике, посапывал Роб, изредка бормоча во сне что-то про «недосол на столе, пересол на спине».
Леон посмотрел на часы. 17:28. Две минуты до того самого момента, когда в определённой точке за пределами пещеры, при пересменке караула, можно было поймать призрачный, хлипкий, но такой драгоценный сигнал.
Он осторожно поднялся, стараясь не разбудить Роба, на цыпочках вышел из пещеры и, пригибаясь, побежал к заветному месту. Это было опасно. В любой момент мог появиться патруль, мог засечь пост прослушивания, могло случиться что угодно. Но Леон бежал. Потому что там, в планшете, была она. Её голос. Её жизнь. Её «жду».
Он добежал, присел на корточки у стены, включил устройство. Пальцы дрожали не от холода. Экран засветился, и посыпались уведомления. Десятки сообщений, голосовых, фотографий. Всё, что она копила для него весь день. Он побежал обратно…нырнул через кладовку в трубу.,
Немного отдышавшись,он включил первое голосовое. Шум, гам, чей-то бас, поющий «ой, мороз, мороз», и её шёпот: «Это поёт рыжий бухгалтер…»
Леон улыбнулся. Усталое, лицо осветилось такой теплотой, будто он сидел не в холодной трубе, а рядом с ней, в этом шумном караоке.
Второе сообщение: они с Люсей поют дуэтом. Она действительно фальшивит. Но как искренне, как звонко! Сердце сжалось от нежности.
Третье: взрыв хохота, звон посуды, чей-то выкрик «давай ещё!» и её голос поверх всего: «Хочу, чтобы ты тоже смеялся со мной… Скоро?»
Он слушал эти сообщения снова и снова, каждое по два-три раза, впитывая звуки её мира, её жизни, её счастья. Потом быстро, набрал ответ. Лапы стучали по экрану, буквы складывались в строки:
«Слышу. Ты прекрасно поёшь. Даже когда фальшивишь – это самый красивый звук в моей жизни. Я горжусь тобой. Ещё два дня, моя Мурочка. Два дня, и я снова буду писать тебе каждый час. Люблю. Безумно.»
Он отправил,сжимая планшет в лапах и чувствуя, как внутри разливается тепло, которого не мог дать никакой костёр. Эти три минуты связи были его глотком воздуха, его топливом на оставшиеся сутки.
– Знаешь, Симчик, – говорила Мурзалетта на следующий день, сидя перед ноутбуком с чашкой чая и глядя в экран, где светилось лицо подруги. – Вот пусть мне теперь кто-нибудь скажет, что «не было времени» написать. Никогда не поверю. Ни за что.
Сима на другом конце провода что-то помешивала в кастрюле, периодически вытирая лапы о полотенце, перекинутое через плечо.
– Это ты о чём? – спросила она, не оборачиваясь.
– О Леоне, – Мурзалетта отставила чашку и подалась вперёд, её глаза горели. – Понимаешь, когда есть желание – ищешь возможность. Всегда. Леон… он каждые сутки рискует, чтобы поймать три минуты связи. Три минуты! Он знает, что это опасно, что могут засечь, что приказ нарушает. Но он всё равно ищет эту дурацкую точку, этот сигнал. Ради того, чтобы услышать мои голосовые. Ради того, чтобы написать «люблю». А остальные говорят: «ой, времени не было, закрутился, забыл». Не было желания – вот и всё.
Сима наконец обернулась. В её глазах было такое восхищение, будто она только что открыла для себя великую истину.
– Ага! – воскликнула она, взмахнув полотенцем так, что капли полетели во все стороны. – Я теперь тоже в это верю! Вот так и поступают настоящие мужчины! Не на словах, а на деле! Твой Леон ради трёх строчек от тебя готов на… на всё! Он так высоко планку поднял для всех остальных, что теперь и смотреть не на кого! Все эти ухажёры с их пиксельными розочками просто отдыхают!
Мурзалетта рассмеялась. А потом вдруг присмотрелась к подруге повнимательнее. Сима, обычно собранная и деловая, сегодня выглядела как-то иначе. В глазах горел странный огонёк, на губах играла загадочная полуулыбка.
– Слушай, – Мурзалетта сощурилась. – А что это ты у меня такая… загадочная? Глаза горят, щёки румяные. Случилось что?
Сима смутилась, отвернулась к кастрюле, принялась яростно мешать варево.
– Да так… – пробормотала она. – Играю в одну онлайн-игру. Стратегия. Там… познакомилась с котом. Очень… привлекательным. Но пока ничего серьёзного!
– «Пока» – ключевое слово, – усмехнулась Мурзалетта. – И что за кот?
– Ну… – Сима замялась, но любопытство взяло верх. – Он командир гильдии. Сильный, умный. Мы только вчера начали общаться… Какие уж там поступки… Но он прислал виртуальный букет пиксельных роз. Это мило?
Мурзалетта подавила смешок и приняла наставнический вид.
– Сима, милая. Красота – не главное, помнишь? Главное – поступки. Пиксельные розы – это, конечно, приятно. Но ты спроси его, готов ли он ради трёх минут связи рисковать нарушением приказа и бегать на пост ? Вот тогда и поймёшь.
Сима задумалась. Потом мечтательно вздохнула.
– Ладно, проверим. Но вообще он очень мило пишет…
Они ещё немного поболтали о пустяках и попрощались. Мурзалетта отложила телефон и посмотрела в окно. За стеклом шумел вечерний город, зажигались огни, куда-то спешили люди. А её сердце было там, в тайге, в пещере, где каждые сутки он выкраивал для неё три минуты счастья.
Она подошла к настольному календарю. Взяла яркий маркер и с торжественным чувством зачеркнула ещё один день. Крупная надпись внизу страницы гласила: «До возвращения: 2 дня. До отпуска: 74 дня.»
Два дня. Всего два дня. Она взяла со стола деревянный цветок – тот самый, грубо вырезанный, но такой родной – прижала его к груди и посмотрела на темнеющее небо.
– Всего два дня, мой кот, – прошептала она. – И ты снова будешь писать мне каждый день. Как раньше. Только… пожалуйста, пусть всё пройдёт хорошо. Возвращайся. Я жду.
Ночь сомкнулась над двумя мирами.
В одном, шумном и ярком, засыпала рыжая кошечка, прижимая к сердцу деревянный цветок и улыбаясь во сне. Ей снился белый кот в камуфляже, который шёл к ней через заснеженное поле, а за его спиной сияло чистое, мирное небо.
В другом мире, холодном и тёмном, в сырой пещере, при свете тусклого фонарика, белый кот вглядывался в экран планшета, на котором загружалось её последнее голосовое сообщение. Его лапа сжимала рыжий шёлковый шарфик, и даже в этом промозглом месте ему было тепло.
