Полная версия:
Сигнал из леса
Свежая, умытая, но всё ещё с лёгкой тенью тревоги в глазах, Мурзалетта вышла из подъезда и направилась к своей машине. Утро было ясным, солнечным, птицы щебетали так беззаботно, будто и не было этой кошмарной ночи.
Она уже достала ключи, собираясь открыть дверцу, как вдруг сзади раздался низкий, волевой голос:
– Мурзалетта, здравствуйте.
Она обернулась. И сердце её рухнуло куда-то в пятки.
Перед ней стоял огромный Орёл. В полной лётной форме, с нашивками, с рядом медалей на могучей груди. Его взгляд был острым, пронзительным, но в уголках клюва пряталось что-то почти человеческое, тёплое.
– С… Леоном… – выдохнула она, и голос превратился в жалкий писк. – Что-то случилось? Я вас слушаю…
В глазах у неё потемнело, ноги подкосились, и она начала медленно оседать на асфальт.
– Ох, ёлки-палки! – Орёл рванул к ней и ловко подхватил её под крыло, не давая упасть. – Нет-нет-нет! Что вы, что вы! С Леоном всё в полном порядке! Жив, здоров, на посту, между прочим, сейчас завтракает! Я его друг, Тяпа! Я просто передать!
Мурзалетта повисла на его крыле, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. До неё медленно доходил смысл его слов. Жив. Здоров. На посту. Передать.
– Вы… вы друг Леона? – прохрипела она, выпрямляясь, но всё ещё держась за его крыло, как за спасительную соломинку.
– Собственной персоной, – Тяпа расправил плечи и даже слегка приосанился. – Тяпа. Лётчик-ас, друг и сослуживец вашего… э… вашего белого кота.
Мурзалетта моргнула. До неё дошло. И страх мгновенно сменился взрывом чисто женского возмущения.
– Орлы! – воскликнула она, и в голосе её зазвенела обида. – Так нельзя! Я чуть не умерла от страха! Вы что, не могли начать с «всё хорошо, не волнуйтесь»? А сразу – «Мурзалетта, здравствуйте», как приговор оглашаете!
Тяпа смущённо переступил с лапы на лапу.
– Ну… военная выправка, знаете ли… Сначала представиться положено…
– Положено! – фыркнула Мурзалетта, но в глазах уже заплясали смешинки. – Ладно уж, товарищ Тяпа. Раз уж вы друг моего Леона, прощаю. Так что у вас там за послание? Или вы просто так знакомиться с девушками в осаждённых городах летаете?
Тяпа с облегчением выдохнул (пронесло, кажется) и запустил крыло под свою лётную куртку. Покопался там и извлёк на свет божий маленький, грубо вырезанный деревянный цветок.
– От Леона, – сказал он, и голос его стал мягче, теплее. – Сам вырезал. Собственными лапами. Просил передать, что очень по вам переживает. И… чтобы вы улыбнулись, – он замялся. – Сказал, что это очень важно. Чтобы вы улыбнулись.
Мурзалетта взяла цветок. Её пальцы дрогнули. Она узнала его. Тот самый. Который она видела на фотографии, которую он ей прислал когда-то давно, в самом начале. Первый его подарок, пусть даже виртуальный. А теперь он был здесь. Настоящий. Тёплый от его лап, от его души.
Она прижала цветок к груди, и на глаза навернулись слёзы. Но это были хорошие слёзы. Светлые. Слёзы облегчения, нежности и бесконечной благодарности.
– Спасибо, – прошептала она, глядя на Тяпу. – Спасибо вам, Тяпа. Вы даже не представляете, что вы сейчас сделали.
Тяпа смущённо кашлянул.
– Ну, я только доставил. Леон делал. И волновался. Так волновался, скажу я вам… Я его сто лет знаю, но таким не видел никогда.
Он отдал честь и уже собрался разворачиваться для взлёта, как вдруг Мурзалетта окликнула его:
– Подождите! Пожалуйста!
Она быстрым движением стянула с шеи свой любимый шёлковый шарфик – рыжий, с тонкой золотистой нитью, пахнущий её духами и домом. Протянула Тяпе.
– Передайте ему это. Пожалуйста. И… передайте, что… – она запнулась, покраснела, но выпрямилась и сказала твёрдо. – Передайте ему СИГНАЛ ОК. И что он мне… очень, очень дорог.
Тяпа взял шарфик клювом, аккуратно, почти нежно. Ещё раз отдал честь, развернулся и мощным, красивым взмахом крыльев взмыл в небо. Мурзалетта стояла, задрав голову, и смотрела, как его фигура становится всё меньше, превращаясь в точку, в звёздочку, в исчезающий лучик.
В руке она сжимала деревянный цветок. Первый вещественный знак его любви.
Вечер в лесу опустился быстро, но Леон не замечал времени. Он сидел на своём пеньке, сжимая в лапах планшет, и смотрел в темнеющее небо. Ждал.
Роб колдовал у костра, время от времени бросая на друга обеспокоенные взгляды. Готовил что-то невероятно ароматное, но Леон даже носом не повёл. Не до еды.
И вдруг – шум крыльев. Тяпа, тяжело дыша после долгого перелёта, приземлился прямо перед ним. В клюве он держал маленький рыжий комочек.
Леон вскочил. Тяпа молча протянул ему шарфик.
Он взял его. Поднёс к лицу. Вдохнул.
И мир вокруг перестал существовать.
Это был её запах. Духи с нотками бергамота и жасмина. Тёплая, уютная шерсть. Лёгкий аромат кофе, которым всегда пахло от неё по утрам. И что-то ещё, неуловимое, родное, бесконечно близкое – её самой.
– Она… – голос Леона сорвался. – Это она. Спасибо, Тяпа. Ты даже не представляешь…
Он крепко, по-мужски, обнял друга. Тяпа хлопнул его крылом по спине.
– Передала сигнал ОК, – сказал он хрипло. – И что ты ей очень дорог. Очень. И цветок она твой схватила и к сердцу прижала. Чуть не расплакалась, но держалась.
Леон кивнул. Он не мог говорить. Он просто повязал шарфик на запястье, поверх старого, уже выцветшего браслета, и затянул потуже. Теперь частичка её была с ним. Всегда.
Леон сел на свой пенек, освещённый тёплым пламенем. Он положил лапу на колено, где на запястье туго повязан рыжий шёлковый шарфик. Он не писал, не читал. Он просто смотрел на звёзды, а на его лице – тихое, глубокое, абсолютное счастье. Он дома. Частичка её дома – с ним.
Тем временем в городе ,Мурзалетта сидит на подоконнике, укутавшись в плед. На столе перед ней, в самом центре, стоит деревянный цветок. Грубый, неумелый, но такой родной. Она протягивает лапку и осторожно касается его лепестков. И улыбается. Небу за окном – чистому, мирному, без единой тени.
«Даже когда мир замолкает, любовь находит путь. На крыльях верности и в дереве, хранящем тепло рук».
Глава 13
ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ТИШИНЫ
Утро в гостиничном номере началось с солнечного зайчика, который нагло пробился сквозь щель в шторах и упал прямо на лицо Мурзалетты. Она поморщилась, перевернулась на другой бок и вдруг вспомнила. Связь! Она рывком села на кровати, схватила телефон с тумбочки и замерла.
На экране сияли все пять полосок сети. Все до единой. Ровные, уверенные, как солдаты на параде.
– Есть! – выдохнула она осипшим со сна голосом, и глаза её вспыхнули таким светом, что, казалось, мог бы и весь номер осветить.
Пальцы запорхали над экраном, выстукивая самое важное сообщение в её жизни:
«Леон!!! Связь! Ты тут? Я как воскресла!»
В лесу у палатки Леон сидел на корточках и методично чистил рацию, раскладывая детали на промасленной тряпице. Рядом, в котелке, что-то аппетитно булькало – Роб колдовал над завтраком, напевая себе под нос что-то про «утро туманное, утро седое, ах, как вкусна каша с душою простою».
Внезапно планшет, лежавший на спальнике, взорвался вибрацией. Леон подскочил так, что детали рации разлетелись по всей палатке. Он схватил устройство, и его обычно суровое, сосредоточенное лицо разгладилось, а потом расплылось в широченной, совершенно дурацкой, счастливой улыбке.
Из палатки донёсся голос Роба:
– Ты чего там застыл? Связь? Она? Леон, ты улыбаешься, как кот, который нашёл не просто сметану, а цельный молочный завод!
Леон не ответил. Он уже строчил ответ:
«Приём. Я тут. Стою как вкопанный и улыбаюсь, как дурак. Роб уже пялится».
Через секунду пришло голосовое. Он нажал воспроизведение и услышал её смех – звонкий, счастливый, освобождённый:
– Пусть пялится! Твой цветок у меня! Он теперь мой личный талисман-охранник. Стоит на столе и грозно смотрит на моего начальника с принтера!
Леон закрыл глаза и слушал это сообщение снова и снова, пока Роб не просунул голову в палатку:
– Эй, герой-любовник, завтрак стынет. И если ты сейчас же не выйдешь, я твою порцию съем и скажу, что это была медвежья услуга твоей диете.
Леон отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и принялся набирать ответ. Он писал долго, смакуя каждое слово, рассказывая про вчерашний дождь, про странную птицу, которая пыталась украсть у Роба сухари, про то, как скучал. А в конце, уже почти отправив, добавил:
«А я твой шарфик ношу. Он пахнет тобой… Духами, какими-то цветочными… Кофем с утра… и чем-то таким тёплым, домашним. Как будто частичка нормальной, спокойной жизни. Спасибо, что ты есть».
Их диалог лился рекой весь день. Она присылала смешные селфи с рабочего места, где за её спиной коллеги корчили рожи. Он фотографировал Роба, который позировал с поварёшкой, как памятник полевой кулинарии. Она жаловалась на дурацкие отчёты, он – на то, что Роб теперь экспериментирует с лесными грибами и все их проверки на съедобность проходят на нём, Леоне.
– Ты только посмотри, – писал он, прикрепляя фото подозрительного бурого варева. – Он называет это «суп-экстрим». Утверждает, что после такого ни один грифон не страшен, потому что либо выживешь, либо уже всё равно.
Она хохотала до слёз, распугивая коллег, и отвечала смайликами, от которых у Леона внутри разливалось тепло.
Ночь опустилась на лес незаметно. Костёр догорал, отбрасывая на палатку длинные, танцующие тени. Роб уже дрых в своём спальнике, изредка всхрапывая и бормоча во сне что-то про «недосол – на столе, пересол – на спине». Леон сидел на пеньке, укутавшись в куртку, и смотрел на экран, где в последний раз за сегодня светилось её лицо.
Он глянул на время в углу. 03:17.
«Мурочка, – написал он. – 03:17. Твои глаза завтра будут как два помятых персика. Немедленный отбой. Это не просьба».
Она прислала смайлик – спящего котика с сердечками над головой – и подпись: «Есть, командир… Тяжело тебя слушаться, когда так хочется говорить…»
Леон улыбнулся, глядя на эту картинку. Потом его лицо стало серьёзным. Он долго смотрел на строку ввода. Пальцы замерли над экраном. Он сделал глубокий вдох и начал писать. Медленно, будто вырезая каждую букву по дереву, как тот самый цветок.
«Спокойной ночи. Люблю тебя. До встречи во сне».
Он отправил и замер, глядя, как сообщение уходит в эфир. Сердце колотилось где-то в горле.
В гостиничном номере Мурзалетта прочла эти слова. Глаза её округлились, дыхание перехватило. Она прижала телефон сначала к губам, потом к сердцу. Потом, дрожащими пальцами, нажала на значок микрофона и прошептала в темноту:
– И я тебя… Безумно, сильно, по-глупому. Спокойной ночи, мой единственный. Жду нашу встречу.
Она отправила и уткнулась лицом в подушку, счастливая и испуганная одновременно.
В лесу Леон слушал её шёпот. Один у потухающего костра. И его сердце билось так громко, что, казалось, заглушало все лесные звуки.
А утром пришёл приказ.
Командир Бруно появился у их палатки бесшумно, как всегда. Он стоял, скрестив мощные лапы на груди, и смотрел так, что даже Роб, обычно невозмутимый, поёжился.
– Леон, Роб, – пророкотал он, протягивая толстый запечатанный пакет из плотной, промасленной бумаги. – Операция «Глухая Тайга». Координаты, карты, задание – внутри. Полное радиомолчание. Десять суток. Ваша задача – «глаза» и «уши». Никаких выходов в эфир. Никаких костров. Вы – тень. Уяснили?
– Так точно! – рявкнули они хором, но внутри у Леона всё оборвалось.
Роб, не теряя присутствия духа, уточнил:
– Разрешённый провиант, товарищ командир?
– Только то, что не пахнет и не дымит, – буркнул Бруно. – Консервы, сухари. Всё. Выдвигаетесь на рассвете.
Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился.
Леон стоял с каменным лицом, но внутри него бушевала буря. Десять дней. Ни слова. Он только вчера впервые сказал ей «люблю». Только вчера услышал её шёпот в ответ. А сегодня должен исчезнуть. Провалиться в тишину на десять бесконечных дней.
– Десять дней… – прошептал он одними губами. – Без её смеха… Без её «люблю»… Как?
В палатке Роб уже деловито упаковывал снаряжение, бросая в рюкзак банку за банкой.
– Ну, браток, – философствовал он, – прощай, моя кухня на природе. Здравствуй, гастрономический аскетизм. Десять дней на «Войсковом пайке» и сухарях… Хоть бы желудок не взбунтовался. А главное – как я буду без свежей зелени? Это же преступление против кулинарии!
Леон не слушал его. Он сидел на корточках, сжимая в лапах планшет. На экране был открыт чат с Мурзалеттой. Он должен сказать ей. Должен предупредить.
Пальцы дрожали, когда он набирал сообщение.
«Мурочка. Срочное задание. Ухожу на десять дней. Полное радиомолчание. Никакой связи».
Он отправил и замер, глядя, как сообщение уходит в пустоту.
В городе, в офисе, Мурзалетта читала эти строки. Деревянный цветок стоял рядом на столе, привычно касаясь своей тенью вороха бумаг. Лицо её побледнело.
– Нет… – выдохнула она. – Опасное…
Сердце сжалось от страха. Потом накатила ледяная волна тоски. Десять дней пустоты. Десять дней без его «Доброе утро», без его шуток про Роба, без его редких, но таких драгоценных «люблю».
Она перевела взгляд на цветок. Грубый, неумелый, вырезанный его лапами в лесу, в тишине, в ожидании её слов. Он терпел. Он ждал. Теперь её очередь.
Она сделала глоток воды из стоящей на столе кружки и начала писать ответ. Медленно, тщательно, стараясь, чтобы каждое слово было опорой для него там, в глухой тайге.
«Десять дней… Это 240 часов. Я уже посчитала. Возвращайся. Целым и невредимым. Это теперь мой главный приказ. Я буду ждать. Люблю. Твой сигнал «ОК» уже готов к приёму».
В лесу Леон читал её ответ. И напряжение, сжимавшее сердце, начало понемногу отпускать. Она – его сила. Она будет ждать. Она приказывает ему вернуться.
Он написал последнее, самое важное. То, что копилось в душе все эти месяцы переписки, все эти ночи ожидания сигнала.
«Мурочка моя… Я так рад, что Вселенная или там сайт знакомств нажал на нужную кнопку. Ты ворвалась в мою жизнь, когда я уже думал, что знаю в ней всё. Ты вдохнула в неё краски. Ты показала мне, что этот старый кот ещё может так любить… и быть так любимым. Это сильнее любого задания. Жди. Всего десять дней. Твой Леон».
Он отправил. Замер на секунду, глядя на экран. Потом резко, будто отрывая от себя часть души, выключил планшет и запечатал его в непромокаемый, бронированный чехол. Щелчок застёжки прозвучал как выстрел. Как точка в конце этого разговора.
Роб, закончив сборы, хлопнул его по плечу:
– Всё, брат? Простился? Тогда пошли. Чем быстрее двинем, тем быстрее вернёмся. К твоей кошечке и к моей нормальной плите.
Рассвет только начинал золотить верхушки сосен, когда они вышли из палатки. Леон поправил на запястье шарфик Мурзалетты, прикрывая его краем рукава, но так, чтобы ткань касалась кожи. Чтобы чувствовать её постоянно.
– Всё будет хорошо, – прошептал он, поглаживая шёлк.
Потом повернулся к Робу. Лицо его было сосредоточенным и твёрдым, как у солдата, идущего в бой. Но в глазах горел не только служебный пыл. Там была тихая, тёплая уверенность.
– Ну что, брат Роб? – сказал он с лёгкой, уверенной ухмылкой. – Нас ждёт тайга, полная теней… У нас есть тушёнка, сухари и… самый надёжный тыл на свете. Покажем им, как работают коты, которых ждут.
Роб бодро хлопнул его по плечу, от чего Леон чуть не сложился пополам.
– С такими вводными и на одной тушёнке – горы свернём! Пошли!
Они обменялись кивками и шагнули в чащу. Лес, густой, безмолвный, равнодушный, поглотил их, сомкнув ветви за спинами.
На опустевшей поляне осталась только палатка, одиноко белеющая среди зелени, да потухший костёр, от которого ещё тянуло слабым запахом дыма. Предрассветное небо было серым, тяжёлым. Последняя звезда, помигав напоследок, погасла.
Наступила долгая тишина. Тишина, в которой должны были звучать только их шаги, их дыхание и ожидание. Ожидание того самого сигнала, что прорвётся сквозь любые помехи и скажет самое главное: «Я здесь. Я вернулся. Я люблю тебя».
Глава 14
Труба в гнездоГустой, сырой лес окутали сумерки. Леон и Роб быстро и бесшумно продвигались по намеченному маршруту. На их форме – маскировочные сетки. Роб, идя вторым, постоянно что‑то записывал в защищённый полевой блокнот, бормоча под нос:
– …температура падает, влажность растёт, следы парнокопытных свежие, ветер северо‑западный, меняется на западный…
Леон шёл впереди. Его уши напряжённо повёрнуты вперёд, но взгляд отсутствующий. Он не видел следов – перед глазами всплывали другие образы: улыбка, шарфик на запястье, слова: «Люблю тебя. До встречи во сне».
Десять дней. Двести сорок часов. Четырнадцать тысяч четыреста минут… Чёрт. Сосредоточься. Маршрут, периметр, углы обзора… А как она там одна? Вдруг опять связь пропадёт? А я даже не узнаю… – проносилось в голове Леона.
Он споткнулся о корень и едва не упал, но Роб ловко его придержил.
– Командир? Ты как? Нога не подвела? – тихо спросил Роб с беспокойством.
Леон резко отряхивался, будто стряхивая липкие мысли.
– Нет. Всё в порядке. Просто… голова забита, – ответил он.
Остановившись, Леон обернулся к Робу. В полумраке его лицо выглядело уставшим – не от пути, а от внутренней борьбы.
– Роб… Дружище. Давай… давай думать вместе. А то в моей башке сейчас такой сумбур, что любой план развалится. Мешанина из карт, приказов и… – он не договорил.
Роб понимающе кивнул.
– …и из рыжих кудрей, и запаха шарфика. Понимаю. Бывает. Голова солдата должна быть пустой для дела и полной для него же. А лишнее… лишнее доверим товарищу. Говори, что видишь, а я – что слышу и нюхаю. Вдвоём сложим картинку, – мягко произнёс Роб.
Вскоре они нашли небольшой родник, скрытый камнями, – идеальное место для короткого привала. Расстелив маскировочный плащ на земле, спутники сели спиной к спине, наблюдая за секторами.
Роб достал из рюкзака два аккуратно завёрнутых бутерброда:
– Полевая кухня, вариант «тихий». Хлеб, сало, толчёный сушёный чеснок для бодрости духа.
Леон машинально принял еду. Они развернули между собой водонепроницаемую тактическую карту. Роб подсветил её маленьким фонариком с красным светофильтром.
Карта была настоящим произведением искусства разведки: контуры горы, извилистые линии внутренних ходов – естественных пещер и расщелин. В верхней части – крупная пометка: «ГНЕЗДО. АКТИВНО» и красная зона вокруг.
Роб провёл толстым пальцем по карте:
– Вот наша гора-«сыр». А вот наша «нора» – помечена крестиком. Вентиляционная, что ли, труба древняя… Видишь? Один конец выходит тут, у подножия, в старый лавинный конус. Другой…
– …другой здесь. На обрыве к морю. Сквозняк насквозь. И холод собачий, – перебил Леон, тыча пальцем в другую точку.
Он провёл линию от их «норы» (маленького крестика) внутрь гнезда. Путь шёл по узкой, отмеченной пунктиром расщелине.
– Значит, все десять дней… мы будем жить прямо у них под брюхом. В метре от когтей. Слушать, как они переругиваются за добычу, – глубоко, со свистом выдохнул Леон.
Роб хмуро жевал бутерброд:
– М‑да… «Курорт „У Грифоньих Когтей“». Всё включено: адреналин, экстрим, диета «что удастся украсть из их кладовой».
Леон впервые за день чуть ухмыльнулся.
– Зато вид на море, наверное, ничего. Пошли. До темноты надо быть на месте, – сказал он.
Спустя четыре часа, уже ночью, они стояли перед едва заметным отверстием у основания скалы – заросшим папоротником и мхом. Оно напоминало нору барсука, только сделанную в камне.
Бесшумно, один за другим, Леон и Роб проползли внутрь. Длинный, низкий, сырой туннель. Воздух пах плесенью, холодом и далёким, едва уловимым звериным запахом.
Наконец они оказались в маленькой каменной камере. Роб включил фонарик.
Пещерка была примерно два на три метра: неровные влажные стены, пол – утоптанная глина и камни. Ничего лишнего – только холод, тишина и далёкий гул ветра в расщелинах.
Роб обвёл лучом фонарика подземелье, и на его лице отразился крайний скепсис.
– Ну что ж… «Уютное гнёздышко». По крайней мере, паутину не надо убирать. Её тут нет – даже пауки сбежали, – заметил он.
Леон поставил рюкзак, огляделся и в его голосе зазвучала командирская, бодрая нота:
– Не так уж и плохо, Роб! Можно в полный рост встать! Ноги вытянуть! Настоящие хоромы! Прорвёмся!
Уверенность Леона подействовала на Роба как команда. Молча, слаженно они начали обустраивать быт: расстилали теплоизоляционные коврики, спальные мешки, устанавливали крошечную газовую горелку для минимального обогрева.
Позже они сидели на своих мешках. Карта снова лежала между ними, освещённая фонариком, который стоял на камне. Леон внимательно изучал тонкую, извилистую линию, ведущую из их камеры вглубь горы.
– Смотри. Тут. Этот ход выводит почти прямо к их внутреннему посту. Смотровая площадка на обрыве, – оживился Леон и ткнул пальцем в точку на карте.
Он взял карандаш и сделал пометки.
– Судя по всему, у них смена караула здесь в 16:30. Можно пронести «жучка» прямо к месту их постоянного тусовки. Заложить на два сеанса: завтра вечером и… перед самым нашим уходом. Получим всё: и рутинные разговоры, и последние приказы перед… чем бы они там ни планировали, – тихо, но чётко произнёс Леон.
– Я пойду. У меня лапы тише. И обоняние лучше – услышу, если кто раньше времени приближается, – сразу предложил Роб.
Леон решительно покачал головой:
– Нет, Роб. Остынь. Посмотри на схему. Там участок в сорок сантиметров высотой. Тебе, с твоей‑то… солидной комплекцией, не протиснуться. А мне – в самый раз. Пойду я.
Роб хотел возразить, но, взглянув на узкую щель на карте, с неохотой признал правоту товарища.
– Ладно… Но всего два выхода. Завтра и через девять дней. Никакого геройства. Туда‑обратно, как тень, – угрюмо сказал он.
– Как тень, – кивнул Леон.
Весь остаток вечера они склонялись над картой и блокнотом. Шёпотом, прерываясь, чтобы прислушаться к звукам горы – далёкий скрежет когтей по камню? Или просто ветер? – они прорабатывали каждый шаг, каждый камень на пути, каждый возможный исход.
Фонарик погас. В полной, давящей темноте пещеры было слышно лишь их ровное дыхание. Леон лежал с открытыми глазами и сжимал в лапе, под спальником, край шарфика. Он не думал о страхе. Он думал о плане. Потому что теперь это – единственный способ вернуться к ней.
Самые опасные пути прокладываются не на картах, а в тишине между сердцебиениями. Когда на кону не просто задание, а причина, ради которой нужно вернуться.
Глава 15
ТРИ МИНУТЫ НА КРАЮ БЕЗДНЫ
Раннее утро в пещере не отличалось от ночи. Здесь вообще не было времени – только капающая с потолка вода, въевшаяся в шерсть сырость и давящая, глухая тишина. Маленькое, слепленное из глины и камней укрытие размером с прихожую в малогабаритной квартире вмещало двоих котов, кучу снаряжения и их общую, уже привычную безысходность.
Леон сидел на корточках перед плоским камнем, на котором углём была начерчена схема. Роб, скрючившись в три погибели под низким сводом, тыкал лапой в набросок и вполголоса бубнил:
– Значит, вот здесь – старая вентиляционная шахта их подземного хранилища. Данные говорят, её забили лет десять назад. Полезешь, выберешься… – он запнулся, заметив, что взгляд Леона устремлён куда-то в сторону, мимо схемы. – Ты слушаешь вообще?
– …в кладовку с провизией, – машинально закончил Леон. – Да, помню. Всё помню, Роб.
Он поднялся, точнее, попытался распрямиться, тут же стукнувшись головой о низкий свод, выругался сквозь зубы и, потирая ушибленное место, отполз в дальний угол. Там, на сухом возвышении из камней, прикрытое от сырости куском полиэтилена, лежало его сокровище – планшет.
Леон включил устройство. Слабый свет экрана выхватил из темноты его осунувшееся, заросшее щетиной лицо и мокрые стены пещеры. Он открыл камеру и начал снимать, тихо, почти беззвучно шевеля губами, обращаясь к ней, той, что осталась за сотни километров, в городе, где есть солнце и нормальная еда и где его так ждут.
«Мурочка, вот наше новое „логово“, – его голос звучал в его собственной голове, пока камера скользила по убогому интерьеру. – Пещерка размером с твою прихожую, сыровато, зато скрытно. Роб даже слизней с потолка повыковыривал, представляешь? Говорит, это чтобы они нам на голову не капали, а то „аппетит портится“…»
Он перевёл камеру на Роба, который в углу у «очага» – щели в камне, где они умудрялись разогревать консервы, – колдовал над очередной банкой, ворча себе под нос. Леон хотел, чтобы у неё была хоть какая-то картинка этого подземного существования. Чтобы она знала, где он, когда пишет свои «скучаю». Чтобы чувствовала его хотя бы так.
День в пещере тянулся бесконечно, но наступил момент, когда пришло время действовать. Леон облачился в чёрный обтягивающий костюм, который делал его почти невидимым в темноте. В свете налобного фонарика он аккуратно пристёгивал к планшету миниатюрный «жучок» – устройство прослушки, размером с ноготь.
