Свой

Я вспомнила свое детство.

Отца я почти не помнила. Только запах его куртки, когда он брал меня на руки. И стук в дверь, которого я боялась теперь больше всего на свете.

После его смерти мать запила. Сначала по выходным, потом каждый день. Я приходила из школы, а она лежала на диване. Рядом пустая бутылка, телевизор орал на всю квартиру. Я сама грела себе ужин. Сама делала уроки. Сама стирала свою форму, потому что матери было не до этого.

В пятом классе я заболела ангиной. Высокая температура, горло «не сглотнуть», слабость. Я лежала три дня в постели, пила воду, набранную из-под крана, из бутылки, потому что встать не было сил. Мать не приходила. Она была у своего нового «друга». Когда смогла подняться, нашла ее на кухне. Она плакала и пила водку из горла.

- Прости, - сказала она, увидев меня. – Прости, дочка.

Я не ответила. Просто пошла в аптеку за лекарствами.

С тех пор я ни на кого не надеялась. Ни на кого, кроме себя.

А теперь появился он. И я снова стала маленькой девочкой, которая ждет, что ее спасут.

Но он не спасал. Он тянул на дно.

Я знала это. И все равно шла.

- Не спишь?

Его голос вырвал меня из воспоминаний. Он приподнялся на локте, смотрел на меня в темноте. Глаза блестели.

- Нет, - прошептала.

- Что случилось?

- Ничего.

- Врешь.

Я молчала. Смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам текут слезы.

- Алина, - он коснулся моего лица, провел большим пальцем по мокрой щеке. – Рассказывай.

Я не выдержала.

- Мне тяжело, - выдохнула. – Я не спалю ночами. Все думаю о том, что мы делаем. Это неправильно, Свой. Мы обманываем людей. Обманываем салон. Если узнают, меня уволят. Могут посадить.

- Не посадят, - спокойно ответил он.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что я не дам.

- А если не сможешь защитить?

Он замолчал. Я чувствовала, как он смотрит на меня тяжело, изучающе. Как будто решает, стоит ли говорить дальше.

- Я чувствую себя виноватой, - призналась честно. – Перед клиентами. Перед Семеном Петровичем. Перед собой. Я не такая, Свой. Я не воровка. Я никогда не воровала. Ни копейки. А теперь… теперь у меня под кроватью лежит миллион, который я не могу объяснить.

Он не ответил. Просто притянул меня к себе, обнял. Прижал к груди так, что я услышала, как бьется его сердце. Ровно, спокойно. Надежно.

- Ты не воровка, - сказал он тихо. – Ты девочка, которой не повезло в жизни. Которую никто не любил. Которую обижали, бросали, обманывали. А теперь ты просто хочешь быть счастливой. И я могу дать тебе это счастье.

- Ценой обмана?

- Ценой того, что ты перестанешь быть жертвой. Ты станешь хозяйкой своей жизни.

Я заплакала. В голос, в истерику, уткнувшись лицом ему в грудь. Он гладил меня по голове, по спине, не говорил ни слова.

А потом спустился ниже.

Я почувствовала, как его губы коснулись моего живота. Поцелуй. Легкий, почти невесомый. Потом еще один, чуть ниже. Я замерла, перестала плакать. Смотрела на него сверху вниз. На его седые волосы, на шрамы на лице, которые сейчас не казались страшными.

Он раздвинул мои ноги коленями мягко, не грубо. Опустился ниже. Его дыхание коснулось самого сокровенного места, и я вздрогнула.

Он ласкал меня языком долго. Медленно, неторопливо, будто у него была вечность. Круговые движения, нажатия, легкие пощипывания губами. Я теряла голову. Вцепилась пальцами в его волосы, то прижимая ближе, то отталкивая, потому что становилось слишком хорошо.

Я понимала, что он делает. Он задабривал меня. Приручал. Знал, что после такого я не смогу отказать. Что после такой ласки я пойду на все.

И я шла.

Потому что это было слишком хорошо. Потому что никто никогда не делал со мной ничего подобного. Потому что я была готова продать душу за эти ощущения. За его руки, его губы, его голос, который шептал: «Ты моя, Алина. Только моя».

Я кончала долго, исступленно. Выгибаясь на постели, сжимая его волосы, вскрикивая в подушку, чтобы не разбудить соседей.

А когда волна отпустила, он поднялся и лег рядом. Обнял. Прижал к себе.

- Спи, - сказал он. – Завтра новый день. Новые клиенты. Новые деньги.

Я закрыла глаза.

По щекам текли слезы. Слезы удовольствия, стыда, страха, благодарности. Я не разбирала. Не хотела разбирать.

Просто знала – я в ловушке. И выхода нет.

Потому что он – Свой.

А я – его.

И ради того, чтобы чувствовать это снова и снова, я готова на все. Даже на то, что предам себя. Даже на то, что потеряю себя.

Потому что без него меня нет. Был только страх и унижение. Только холодная квартира и остывший кофе. Только счет в банке, который не грел.

А с ним – огонь. Даже если этот огонь сжигает меня дотла.

Глава 15. Свой

Я шел по ночному городу и думал о ней.

Ветер трепал полы куртки, в кармане бренчали ключи – от машины, от дома, от ее квартиры, которую я уже считал своей. Холодный сентябрьский воздух обжигал легкие, но внутри все горело. Она горела.

Алина.

Раз за разом прокручивал в голове тот день в салоне. Как зашел, как увидел ее – сероглазую, тонкую, с дрожащими пальцами, сжимающими планшет. И как сразу понял: она сломается. Слишком много боли в глазах, слишком много одиночества. Такие не умеют отказывать. Такие цепляются за любого, кто протянет руку. Даже если эта рука тянет на дно.

Я не планировал. Нет, вру. Планировал. Мне нужен был человек внутри салона. Свой. Я выбирал почти неделю. Та Вероника – слишком любопытная, слишком языкастая. Леха – баба на полставки, без хребта. Другие вообще ни о чем.

А она сидела в углу, заполняла бумаги, и в ее глазах была такая бездна, что я сразу понял – она моя. Останется только взять.

Но когда подошел ближе, когда увидел, как она сжимает планшет побелевшими пальцами, как краснеет, когда на нее повышают голос, что-то во мне дернулось. Не жалость. Я не умею жалеть. Интерес. Животный, почти первобытный интерес.

А вблизи она оказалась еще лучше. Темные волосы, серые глаза, тонкая шея. И запах – кофе, ваниль и страх. Смесь, от которой у меня перехватило дыхание.

Тот вечер в машине. Как она села на пассажирское сиденье, как дрожала, но не убежала. Как потом села за руль. Уверенно, смело, не как девчонка, а как водитель, который чувствует железо. Я тогда еще подумал: «Из нее выйдет толк».

А потом она поцеловала меня. Сама. Не я ее, а она меня. Вцепилась в губы, как в последнюю надежду, как будто я был единственным, кто мог ее спасти. Или утопить. Ей было все равно. И мне тоже.

Мы трахались в машине, как звери. Я забыл, сколько мне лет. Забыл, кто я. Забыл, зачем пришел. Только она. Ее тело, ее стоны, ее глаза, которые смотрели на меня с такой доверчивостью, что становилось тошно.

Она совсем юная. В сексе полный ноль. Я понял это сразу, как только вошел в нее. Она не знала, куда деть руки, как двигаться, когда дышать. С тем, единственным, кто у нее был, она лежала бревном и терпела. Стыдилась. Боялась. Думала, что секс – это про то, чтобы не отказать. Чтобы потом он не ушел.

А со мной раскрылась. Кричала, царапалась, кончала. И смотрела на меня так, будто я открыл ей дверь в другой мир. Может, так и было. Может, я стал ее проводником. Забавно. Старый вор, угонщик, бывший зэк… и вдруг проводник в мир взрослых для наивной девчонки.

Меня это забавляло. Ее неопытность, ее страх, ее удивление от того, как может быть по-настоящему. Она как губка впитывала каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое мое слово. И училась быстро. Быстрее, чем я ожидал. Уже через несколько дней она двигалась так, будто всю жизнь только этим и занималась. Будто я разбудил в ней что-то, о чем она сама не подозревала.

Но что-то в ней было. Что-то, чего я не встречал раньше. Она не играла, не притворялась, не пыталась казаться лучше, чем есть. Просто была. Настоящая, живая, дрожащая от каждого моего прикосновения.

И это заводило.

Я забыл, когда в последний раз хотел женщину так, как хочу ее. Чтобы кружило голову, чтобы внутри все горело, чтобы руки тряслись, когда расстегиваю ее джинсы. С ней я чувствовал себя молодым. Не на свои пятьдесят два. На двадцать пять. Жеребцом, который готов трахаться сутки напролет и не чувствовать усталости.

Ни одна женщина за последние годы не давала мне этого чувства. Ни одна не заставляла сердце биться чаще. А она – да. И я не понимал почему. Может, ее наивность. Может, ее доверчивость. Может, то, как она смотрит на меня. Будто я не сволочь, а единственный человек, который может сделать ее счастливой.

Схемы, которые я на нее навесил, выполнила блестяще. Первая – с возвратом X6 – была проверкой. Посмотреть, сломается или нет. Испугается или сделает. Она сделала. Хотя руки тряслись, хотя глаза были мокрыми. Но сделала.

Потом «Призрачные трейдинги». Продажа машин, которых нет. Наценка в двести-триста тысяч. Я думал, она начнет торговаться, просить больше, сомневаться дольше. Нет. Согласилась почти сразу. Слишком быстро. Слишком покорно.

Я не ошибся в выборе. Из всех продавцов, которых я просматривал, она была лучшей. Не по продажам – по готовности идти до конца. У нее за спиной нищета, пьющая мать, предавший парень, никакой поддержки. Такие не сдаются. Такие цепляются за любой шанс выжить. И она уцепилась за меня.

Умная. Покладистая. И при этом не сломленная до конца. Глаза горят, когда говорит о деньгах. Не от жадности. От надежды. Будто в первый раз в жизни видит, что может быть по-другому.

Я дал ей этот шанс. И она его не упустит.

Я шел по пустынной улице и думал о ней. О ее волосах, разбросанных по подушке. О том, как она кричит мою кличку. О том, как потом лежит рядом, маленькая, уставшая, и смотрит на меня с такой благодарностью, что хочется отвернуться.

На рассвете ноги сами вели меня по знакомому пути.

Я не мог иначе. Не должен был.

У меня есть обязательства. Долги, которые не отдашь деньгами. Люди, которые ждут. Всегда ждут. Даже когда я в тюрьме. Даже когда пропадаю на неделю. Даже когда возвращаюсь с запахом чужих духов и синяками на шее, которые не могу объяснить.

Я остановился у знакомой двери. Достал ключ – свой, отдельный, который никогда никому не показывал. Вставил в замочную скважину. Повернул.

Квартира встретила меня запахами. Сырники. Яичница. Кофе.

На шум в прихожей из кухни выскочили двое.

- О, батя вернулся! – радостно воскликнул старший, Вовка.

Тринадцать лет, уже почти мой рост, голос ломается, но в глазах та же преданность, что и у матери.

- Привет, пап, - сказал младший, Леха, и тут же скрылся в ванной.

Вовка убежал в комнату. Грохот, стук, крики. Обычное утро обычной семьи.

Из кухни вышла Маша. Вытирала руки о полотенце, в стареньком халате, волосы собраны в пучок, лицо без макияжа, но все еще красивое. То, что осталось от красоты после двадцати лет ожидания.

Она посмотрела на меня. Не ласково. Не зло. Просто… устало.

- Что-то ты долго в этот раз, - сказала она, останавливаясь в дверях. – Долго пришлось уламывать? Или стареешь и уже не можешь порадовать своей мужской силой молодуху?

В ее голосе не было ревности. Была усталая констатация факта.

Я посмотрел на нее. Впервые в жизни с каким-то странным чувством, которое не мог определить. Не вина. Не жалость. Уныние? Может быть.

- Ну привет, жена, - сказал тихо в очередной раз.

Да. Жена. Законная.

Глава 16. Свой

Час ночи. Промзона на выезде из города. Заброшенный склад, где пахнет ржавчиной, мазутом и чужой бедой. Я сидел в машине – старой «Камри» с тонировкой в ноль, которую не жалко бросить. Ждал.

Он пришел ровно в час. Не опоздал ни на минуту. Высокий, худой, в черном пуховике и бейсболке, надвинутой на глаза. Лица я не разглядел, и не хотел. У нас такие, как он, не показывают лица. А если показывают, значит, скоро заказывают место на кладбище.

Он сел на заднее сиденье, даже не поздоровавшись. Я не оборачивался. Смотрел в лобовое стекло, на ржавые ворота склада.

- Товар будет через неделю, - сказал он глухо. – Белый X5, трехлитровый дизель, максималка. Состояние – идеал. Как с завода.

- Документы? – спросил коротко и по делу.

- Чистые. Перебиты под твоего клиента. В базе ГИБДД не пробить – откуда надо люди работают. Салон не заметит.

Я кивнул. Значит, угон. Хороший, профессиональный угон. Машину сняли с владельца