Ведьмы губернского города - 2

— Болит? — решилась спросить я. А потом додумалась скосить глаза так, как научила Домна, и вдруг увидела ауру экономки.

Что-то непонятное было с ней — как будто ровный золотистый свет перемежается с тёмными зёрнами какого-то вещества. У головы они были помельче, а ближе к пояснице стали гуще и больше.

— Спина? — предположила я. Женщина медленно кивнула.

— Болит, — прошептала экономка. Я медленно подошла ближе — и чисто инстинктивно вытянула вперёд ладонь, будто сканируя её тело. И у меня вдруг потянуло и низ живота, и поясницу. Я почувствовала, как отяжелели ноги.

Ошеломлённо поглядела на своё тело — но оно оставалось таким же, только боль никуда не исчезла.

— Матка болит? — спросила я Евлампию прямо. Не знаю, как в этом времени принято называть такой важный орган, но, надеюсь, она поймёт.

— Тянет, — кивнула она севшим голосом. — Кровями истекает, до сроку. Рано ещё.

Я испуганно отшатнулась. Что делать!? Чтобы дать себе время на обдумывание, налила водички, как и собиралась, и села напротив.

— Может, вам в кровать лечь? Давайте помогу дойти? — предложила я от бессилия.

— Там этот… ворочается кажную ночь, задеть может. Я посижу немножко и пойду, на диван прилягу. А вы, барышня, принесите одеялко, так-то оно сподручнее будет.

Я вдруг увидела, насколько бледное у Евлампии лицо. Тёмные круги залегли под глазами.

— И часто у вас такое? Что кровь… истекает до сроку?

— Часто. Иногда и просто так тянет, будто что-то там есть. Будто ребёночек. Только тому ребёночку уж третий год пошёл, — неожиданно пожаловалась экономка. — Не дал нам Бог детей с Ефимом, теперь уж не судьба. За сорок годков перевалило. Я ажно обрадовалась, когда почувствовала, как в животе потяжелело. А оно всё никак…

Евлампия скривилась и я поняла, что ей всё ещё больно. Как же помочь?

Судя по её рассказу, у неё там может быть миома. Как их лечили в это время? И если кровотечения частые, то наверняка ещё и анемия. Этого зверя я знала в лицо. Силы вытекают из тебя каждый месяц, и вот уже ты не можешь делать даже свои обычные дела. С утра просыпаешься уставшей, к обеду тянет поспать, и постоянно накрывает слабость.

Я, однажды испытав это состояние, уже ни с чем его не перепутаю. И если мне в итоге внутривенно вливали железо, то что делать с женщиной с анемией здесь? Таблеток с железом наверняка ещё не изобрели, вливаний тем более. Как помочь женщине?

А Евлампия ещё и скачет козочкой за хозяйкой, да мужем своим помыкает. И откуда только силы берутся? Или это не анемия?

Я поняла, что Евлампия уже давно молчит. Она допила воду, и я решилась. Будь что будет, но я не могу бросить её так!

— Пошлите, я вам помогу, — твёрдо сказала я и подставила ей плечо. Она послушно, словно ребёнок, поднялась и оперлась на меня. — Доведу до дивана, хорошо?

Экономка подчинилась. Сейчас от её язвительности и бравады не осталось и следа. Женщина страдала, и мне было её искреннее жаль. Осторожно мы дошли до дивана, и я продолжала чувствовать в своём теле отголоски чужой боли. Что потом со мной будет?

Я уложила её на диван и помогла поднять ноги. Евлампия обессиленно закрыла глаза и снова погрузилась в себя. Острая жалость затопила сердце. Присев на краешек её ложа, я снова поставила руки над тем местом на её теле, что болело сильнее всего, и мысленно послала туда импульсы холода.

Раз я владею заморозкой, значит, сумею замедлить кровотечение и облегчить боль. Разве нет?

Я чутко прислушивалась к ощущениям в теле, и когда поняла, что боль затихла, то убрала руки. Евлампия спала.

Тяжело поднявшись, я снова побрела на кухню — к рукомойнику. Руки ощущались как что-то нечистое, и мне хотелось их хорошенько отмыть. Пришлось делать это в холодной воде, но я всё равно намылила кожу по локоть и смыла, а потом проделала это ещё раз.

Когда руки были насухо вытерты, я ощутила вселенскую усталость, которая навалилась резко и неожиданно. Пришлось волочиться на второй этаж, держась за стены. Но я преодолела и это, и, ничком упав на кровать, моментально уснула.

Читайте в романе «До встречи в прошлых жизнях»

Глава 6

Агата

— Агата Емельяновна! — Василиса поймала гостью на галерее, куда та только-только забралась с большим трудом. Нога всё ещё болела, хотя отёк и покраснение спали. Ощущение было такое, будто бы ноют сами кости. Мясо уже восстановилось, а скелет — нет. И Агата очень страдала от того, что ограничена в передвижениях.

— Чего, Вася? — спросила она, изо всех сил стараясь быть любезной. Это было сложно — когда тебя мучает боль, всё вокруг раздражает.

— Вы обещали сходить со мной к ведьме, — свистящим шёпотом проговорила крестьянка. — Надо идти сейчас! Мамка прихворала, не до меня ей теперь.

Агата поморщилась, но потом вспомнила, что Василиса вполне может пойти и одна, и решилась.

— Хорошо, беги одевайся, и я тоже возьму тёплые вещи. И пойдём.

Спустя полчаса они медленно шли по деревне, мимо притихших домов. Поздней осенью улица казалась вымершей — животные жались по своим сараям, люди сидели в доме и занимались тем, чем умели. Кто-то мастерил из кожи, кто-то из дерева, кто-то плёл корзины из ивового прута. Кто-то готовился катать валенки.

День выдался морозным, и со дня на день ждали снега. Сухая листва хрустела под ногами, лужи высохли. Птицы уже улетели — стояла непривычная тишина.

Василиса шла рядом, готовая поддержать Агату, коли та оступится. Но она держалась уверенно — просто шла чуть медленнее, чем привыкла. И с каждым шагом радовалась этому, как своей маленькой победе.

Над избушкой ведьмы вился дымок. Сама Домна, открыв дверь, выглядела по-домашнему уютно. В горнице стояли привычные запахи — подходившего хлеба, готовящихся щей из кислой капусты. На столе лежали свежие грибы, которые хозяйка очищала от упругой кожицы и готовила к засолке.

Чёрный кот метнулся в другой конец избы — и затаился, сверкая на них золотистыми глазами.

— Уж не чаяла, что придёшь, — проворчала Домна, обращаясь к Агате. — А вторую зачем привела?

Василиса смутилась и застыла на пороге. Заметно трусила.

— Она, Домна, до тебя просилась, чтобы ты ей погадала, — пояснила Агата и тяжело опустилась на скамейку. Устала.

— А я, чо ли, гадаю? — удивилась Домна, ловко перебирая почерневщими пальцами грибы.

— Да все знают, что гадаешь, — вставила Василиса. Несмотря на робость, ей хотелось, чтобы цель её прихода была достигнута.

— Да люди болтают, что ни попадя, а девки молодые верят, — проворчала Домна, не прекращая своего занятия. — Ты и сама можешь себе погадать.

— Я? — удивилась Василиса.

— А чего удивляешься? Небось в сочельник и валенок кидала, и колечко из проса доставала? И на воде круги разглядывала?

Василиса кивнула, покраснев.

— Ну тогда сама и делай. Возьми вон миску и воды налей из ведра, — кивнула она вбок.

Василиса встала и привычными движениями сделала просимое.

— Икону в углу видишь? — показала глазами Домна на красный угол. — Возьми там свечку.

Василиса прекрестилась перед иконой, взяла свечу.

— Теперь возьми ковшичек самый маленький и растопи воск. Вон печь ещё не остыла.

Василиса, преодолевшая первую робость, со сноровкой привычной к труду деревенской девушки сделала требуемое.

Пока воск топился, Домна закончила с грибами. Собрала их в деревянный таз, залила колодезной водой из ведра и отставила в сторону. Потом тщательно вытерла стол и помыла руки. Агата наблюдала за действиями женщин с удовольствием человека, который отдыхает, пока другие работают. Чёрный Домнин кот пришёл к ней по лавке и лёг под руку, выпрашивая мимолётную ласку. Урчал, будто крутящееся веретено.

— Ну, а теперь возьми ковшик — не обожгись, тряпку вон там прихвати — и сядь за стол, поближе.

Сама Домна уже села рядом с Агатой, а Василисе указала на место напротив. Та села, поставив ковшик рядом, и выжидательно уставилась на хозяйку.

— Ну, какой у тебя вопрос? На что гадать хочешь? — скучающе произнесла Домна, разглядывая почерневшие от грибного сока ногти.

— На милого… Люба я ему аль нет, — промолвила Василиса и густо покраснела.

— Тогда про себя назови его по имени и спроси, что у него на душе, какая зазноба, — проговорила Домна. Агата гладила кота и следила за происходящим.

Василиса кивнула и выжидающе уставилась на ведьму.

— Хорошо подумала? Ясно представила? Теперь одним движением выливай воск в воду.

Василиса дрожащей рукой схватила ковшичек и вылила содержимое в воду.

Когда воск застыл, образовав неровный комок, Домна проворно достала его пальцами и начала разглядывать. Она подносила ком к глазам и так, и этак. Вертела, рассматривала и снизу, и сверху, прикладывала на свет.

— Что видишь? — наконец спросила она волнующуюся Василису.

— Ничего не вижу, — пискнула та.

— А ты что видишь? — спросила Домна Агату.

Та, не задумываясь, произнесла:

— Две головы… объятия… Пара? Будто бы обнимаются… — начала бормотать гостья.

— Верно, и я то же вижу, — хмыкнула Домна. — Не ты у него на уме, девка. Другая. И не девка она — вон голова покрыта у неё, как у замужней.

— Или вдовы, — пробормотала Василиса и помрачнела. — И что теперь делать? Она ж не любит его!

— А ты почём знаешь? — усмехнулась ведьма. — Не тебе судить, что у человека на сердце. Никому не дано того знать.

— Да я по глазам её бесстыжим вижу! Крутит его, а развлекается с другим! — вспылила Василиса. — А больше ты ничего не видишь?

— Ничего, — покачала головой Домна. — На сердце у него другая, вон как крепко он её прижимает к себе. Тут тебе не место, девка, лучше другого ищи. Не лезь в чужую семью.

Василиса вскочила, опрокинув миску с водой. Агата не сводила с неё взгляда, чувствуя, как тревожно забилось сердце. «Разлучу… будет мой…» — доносились до неё обрывки чужих мыслей. Голоса у них не было, но в этой избе у таких дум мог быть только один источник.

Василиса, робея перед Домной, прибрала за собой миску, вытерла разлитую воду и бросилась прочь. Агата тяжело поднялась, проклиная свою ногу, и сказала Домне:

— Недоброе она задумала… Коли к тебе прибежит приворот делать — откажи. Не порть девке судьбу.

— Сама решу, — отмахнулась та. — А получится у тебя её вразумить — так и хорошо. Иди.

Агата вышла, не попрощавшись. Глупая девчонка найдёт, где помощь получить — будь то местная ведьма или с соседнего села. Придётся теперь за ней глаз да глаз.

***

Наутро в доме как будто бы ничего не изменилось. Но, спустившись вниз, я обнаружила, что Мария Кондратьевна самолично возится на кухне: уже нажарила целую стопку блинов и отварила яиц. Василиса сновала между нею и гостиной, накрывая на стол. Самовар уже навели и водрузили в самый центр.

— А Евлампия Антоновна где? — спросила я, поздоровавшись.

— Занедужила она, — степенно сказала Мария Кондратьевна и перекрестилась перед иконой. — Помоги ей, Господь, поскорее победить болезнь.

— А врача не звали? — спросила я для проформы.

— А врач ей ничем не поможет, — грустно сказала хозяйка. — Уж помногу раз вызывала. Говорит одно и то же — резать надобно, да не в Самаре, а в Казани или Петербурге. А Евлампия — ни в какую. И боится, и не хочет. Поэтому отлёживается вот так, несколько раз в год, а потом встаёт. Чем ей помочь — ума не приложу.

Я вздохнула. Всё даже хуже, чем я думала.

— Мария Кондратьевна, нужна моя помощь по дому? Я всё умею делать! — предложила я себя в качестве работницы.

— Ступай в гостиную, Сандра, если вдруг нужна будешь — позову. Мы с Васенькой прекрасно справляемся, — сказала хозяйка.

— Тогда я лучше Евлампию Антоновну навещу, — сказала я и быстро ушла, пока мне не возразили.

В комнате экономки и её мужа было светло. На широкой кровати под одеялом лежала Евлампия Антоновна и смотрела в окно, которое находилось как раз напротив изголовья. В руках были чётки. Молилась?

Поздоровавшись, я быстро прошла к кровати и присела на краешек, осторожно взяв больную за руку. Лапка была холодной и безжизненной.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я, отмечая нездоровую бледность и серость кожи.

— Спала хорошо, болей не было! А вот сейчас опять тяжко, — проговорила она бескровными губами. Я не ошиблась — анемия была налицо.

Я прикрыла глаза и внимательно рассмотрела её ауру — а в том, что это она, я не сомневалась. В золотистом поле по-прежнему двигались какие-то тёмные структуры. Я мысленно попыталась их потрогать — и к своему изумлению почувствовала, как выбранная капсула зашевелилась.

Тогда я представила, что замораживаю её — и та моментально разлетелась на осколки. А место, где она была, быстро заполнилось золотистым светом.

Я только что уничтожила частичку болезни?!

Вдохновившись, я повторила то же самое и за несколько минут заморозила и убрала целых пять чёрных капсул! Может быть, это и есть целительство? И мне предназначено лечить людей?!

Чуть не запрыгав на месте от радости, я ещё раз просила Евлампию:

— А сейчас как вы себя чувствуете?

Она странно посмотрела на меня и спросила:

— Также… разве что-то должно было измениться?

— Нет-нет, что вы… Если хотите, я могла бы приходить к вам посидеть, пока вышиваю. Чтобы вам не было одиноко! — а в голове уже крутилась мысль, что за несколько часов можно полностью очистить ауру женщины от чёрных капсул. Может, тогда и миома как-то улетучится?

— Ещё чего… я скоро встану. Вот полежу пару деньков и буду как молодая, — улыбнулась Евлампия. Мне показалось, или она порозовела?

— Тогда я к вам ещё загляну, — пообещала я и вприпрыжку побежала завтракать. Настроение резко улучшилось.

***

Асенька

С момента, как Ася сбежала с вечорок, прошло две недели. Жизнь в доме текла своим чередом. Евлампия Антоновна уже неделю как пришла в себя и по-прежнему везде следовала за хозяйкой.

Сандра почему-то очень с ней сблизилась и постоянно находила предлог, чтобы посидеть рядом или даже запереться с ней в комнате.

Агате было ни до чего — она часто отлучалась на длинные одинокие прогулки, отговариваясь тем, что ей надо много ходить, чтобы нога выздоровела поскорее. Частенько с ней прогуливалась Василиса, но Асеньку они с собой не звали. У них появились свои секреты и нередко она завидовала сёстрам, что у них есть свои дела.

Казалось, что они обжились и смирились со своим изгнанием. Асе же было невыносимо жить без новостей и мало-мальских развлечений. Деревня словно вымерла, и бродить по её пустынной единственной улице было скучно. Поэтому Ася уходила на берег Волги и подолгу ходила вдоль кромки воды, меряя шагами расстояние.

Красота противоположных отвесных берегов завораживала. Глядя на них, девушка чувствовала себя никому не известной песчинкой. Кто она такая по сравнению с величием плавной Волги, которая текла тут и сто лет назад, и будет нести свои воды ещё через сотню? Если верить Сандре и тому, что она пришла в тело её сестры из будущего, то великая река никуда не делать и в двадцать первом веке.

Вода, что подкатывала на песок мощными волнами, пыхала на Асю своей мощью. Девушка почти физически чувствовала, как волны несут в себе огромную энергию, и впитывала её всеми частями тела — грудью, животом, руками. Эта энергия странным образом успокаивала и дарила наслаждение.

Ася удивлялась — она умела зажигать огонь своими руками, но именно вода наполняла её покоем и радостью.

Здесь же, на берегу, росли старые могучие ивы. Сейчас их ветки выглядели голыми плетями, спускаясь до самой земли, а летом, наверняка, хорошо скрывали от глаз любого, кто за ними укроется.

По старой привычке Ася залезала на нижние ветви и подолгу там сидела, глядя на воду. Со стороны могло показаться, что она просто бездумно проводит время, но это было не так.

На самом деле она скучала. Непослушное сердце постоянно страдало от того, что она одна. Жестокая память подкидывала фразочки и словечки Елисея, которыми он проникал в её сердце. Голубые глаза жениха мысленно преследовали её, и она уже почти жалела, что никогда по-настоящему не целовала его. Лёгкая улыбка из недр памяти обещала успокоение и радость, и больше всего Ася мучилась от того, что ничего о нём не знала.

От того и злилась на деревню, и на то, что заперта тут. И нет возможности получить хоть какую-то весточку о жестоком любимом! Ася помнила, что он её предал, растоптал и погубил в глазах общества. И если богатого наследничка простят, как только он сделает что-то благородное (а он обязательно придумает, что!), то её имя будут полоскать даже спустя десятки лет. И она уже стала пугалом для молодых девиц — не делайте так, а то будете как Ася Шумская. Глупая и доверчивая!

Но сердце не хотело ничего знать о том, как поступил с ней Елисей. Оно хотело знать о нём, думать о нём, вспоминать его…

И Ася терзала себя, гуляя по берегу Волги, часами любуясь на волны и подпитываясь энергией воды.

Пока однажды, сидя на иве, не увидела кое-что интересное.

На берег пришёл Федька Сивый, подошёл близко к воде и сел на корточки, ёжась от холода. Он то и дело оглядывался, будто поджидая кого-то. Ася замерла, боясь быть обнаруженной.

Спустя полчаса он встал и начал прохаживаться, а потом сел на белое, отполированное многолетними водами бревно, и уставился на воду.

Ася уже замерзла и устала, поэтому разозлилась и спрыгнула с ветки. Получилось бесшумно, и она понадеялась, что и улизнуть получится. Но не тут-то было:

— Разве барышни лазают по деревьям, как кошки? — насмешливо протянул Федька и улыбнулся.

— А разве взрослые мужики сидят так долго без дела? — огрызнулась Ася. — Тебе не надо пасти коров или что-нибудь такое?

Федька рассмеялся, широко раскрыв рот, и похлопал рукой по бревну рядом.

— Да сядь, не бойся, чай, не княжна, — позвал он. — Далеко отсядь, если боишься.

Последнее задело Асю. Она — и боится? Вот уж нет! Кого ей бояться — этого деревенского мужлана?

Она задрала подбородок вверх и гордо прошла к бревну, сев на дальний его край.

— Отчего вы здесь живёте теперь? — спросил он, засунув в рот сухую травинку. — Аль натворили чё в городе?

— А если натворили? — с вызовом спросила Ася. — Как скажу, а ты шарахаться будешь.

Федька Сивый окинул её внимательным взглядом.

— Вот ещё я от девчонки шарахаться буду! Тебе годков-то сколько? Небось двенадцать?

И Ася снова попалась на его удочку, вспылив от такого возмутительного предположения:

— Мне шестнадцать! А зимой стукнет семнадцать! Ты совсем не разбираешься, да?

Федька неверяще округлил глаза.

— Совсем уж взрослая! И целовалась уже, наверное?

Ася вскочила, возмущённая его нахальством.

— Не твоё дело! Ты-то, небось, слишком многих целовал?! — девушка намеревалась его уязвить, но это прозвучало так двусмысленно, что она тут же смутилась.

— Ну, никто пока не жаловался, — улыбнулся он и тоже встал, чтобы не смотреть на неё снизу вверх. — Чего ты шарахаешься? На вечорки не ходишь? Али деревенских боишься?

— Что тебе от меня надо?! — выкрикнула Асенька, чуть не плача. Она чувствовала, что этот Сивый загнал её в угол, но не понимала, как оттуда выбраться. — Никого я не боюсь! Чего мне вас бояться, когда в Самаре я такое пережила…

Вовремя остановившись, Ася поняла, что чуть не выболтала постороннему человеку свою постыдную тайну. Как он смог это сделать? Почему ей нравятся его подтрунивания и она не уходит?

Асенька пыталась справиться со своими чувствами, но внезапно решила, что и вправду не будет шарахаться от каждого встречного. Что плохого случится с ней, если она позволит себе общение на разные темы с другими людьми? Ей уже нечего терять. А Елисей, где бы он ни был, наверняка не отказывает себе в галантном общении и вовсю наслаждается светскими развлечениями.

Ася же, несмотря на свою молодость, вполне тёртый калач, и на мужскую удочку больше точно не попадётся.

Поэтому она снова села на бревно и спросила у Федора:

— А что в вашей деревне ещё есть интересное, кроме вечорок?

Примечания

1