Ведьмы губернского города - 2

Асенька довольно улыбнулась.

— А ты можешь научить меня тому, что знаешь про грибы да про травы? — решилась спросить она. — Ты столько знаешь, а мне страсть как хочется научиться!

— А мне с того что? — недовольно буркнула Домна. Но Ася снова каким-то шестым чувством поняла, что она рада. Просто не привыкла это показывать.

— А я тебе буду вкусности с хозяйского дома носить! — не отставала Ася. Знала, что Мария Кондратьевна не из жадных, и снеди не пожалеет.

— Хорошо! Но тогда ты обещаешь делать, что говорят. В точности! — строго сказала Домна. — Вижу я в тебе интерес, а мне и правда пора передавать то, что я знаю, дальше.

Потом помолчала и добавила:

— Значица, так. Придём в избу, ты мне грибы от сора тряпочкой вытрешь. Потом нарежешь мелко-мелко и в горшок сложишь. Мочить да водой мыть не смей! Я на ночь вместе с кашей в печь поставлю, сушиться. Мухоморы не трогай, ими завтра займёмся. Этим охальникам ничего не будет. Ну, а потом беги домой. Завтра поутру можешь приходить, начнём учёбу!

Асенька чуть ли не запрыгала от радости. Ей казалось, что она сейчас делает что-то очень правильное и нужное!

Так и сделала: пока Домна на дворе возилась с зайцем, девушка справилась с грибами, находя на кухне всё необходимое. Когда всё сделала, ещё раз пробежалась глазами по пучкам трав в сенях: завтра же начнёт расспрашивать и всё-всё запишет! Заведёт собственную тетрадку, только не злую, а здоровую. Уж это ей в жизни точно пригодится!

***

К вечеру Агата смогла встать и дойти с помощью мужиков до дома. Муж Евлампии Антоновны помог довести больную до её комнаты на втором этаже, а Сандра с Асенькой уложили её на перину и укрыли пледом. Василиса топила комнату — на улице к ночи похолодало.

Старшая сестра была слишком слаба, отравленная изнутри. Она почти не разговаривала и всё время лежала, поэтому через некоторое время, когда она уснула, девушки спустились в гостиную. Ложиться спать было рано, но делать особо нечего.

Болтая о том, как сегодня побывала в лесу, Асенька краем глаза заметила, как Василиса, дочка Евлампии Антоновны, прошмыгнула из коридора в кухню. Она была наряжена — без передника, в яркой красной юбке и с лентой в косе.

Улизнув под предлогом того, что хочет попить водички, Ася застала Василису, которая разглядывала своё отражение в самоваре и прилаживала на голову расшитую головную повязку с бусинами, ниточками спускающимися на лоб и на виски.

— Ты куда-то собираешься? — с восторгом спросила Асенька, любуясь нарядной Василисой.

— Так на вечорки, — подмигнула Василиса. Она была немногим старше Аси, но чувствовала себя намного вольготнее, чем купеческая дочка.

— Что такое вечорки? —спросила Ася, предчувствуя, что это что-то интересное и ей непременно туда надо.

— Посиделки… вечерние. С девками собираемся, вышиваем. Песни поём, гадаем. Иногда парни приходят, танцы устраиваем. Ни разу что ль не была? — удивилась Василиса.

— Нет, — покачала головой Ася. — А можно мне?

— А чего бы и нет? — улыбнулась Василиса. — Только ты в чёрном вся… нехорошо…

— Ой, а в трауре нельзя, наверное? — испугалась Ася. Ей очень не хотелось нарушать правила приличия, особенно после того, как она опозорилась на всю Самару из-за Елисея.

— Ну, а кто ж тебе запретит посидеть тихонько в стороночке да повышивать? Что ж теперь, вообще с людьми не общаться? — лихо разрешила все сомнения Василиса.

— И то верно, — улыбнулась Асенька. — Так возьмёшь меня?

Василиса придирчиво осмотрела Асю и велела той сбегать за платком да рукоделием. На том и порешили.

Асеньке очень не хотелось врать ни Сандре, ни Марии Кондратьевне, а, услышав правду, те могли не пустить. Поэтому она решила просто улизнуть, и Василиса не стала возражать.

Вдвоём вышли они в холодную ночь и пошли в сторону деревни. В каждом доме теплились огоньки — люди сидели или при свечах, или с керосинками — и готовились ко сну. Деревенские ложатся рано — делать в темноте всё равно нечего, а вставать надо с первыми лучами солнца и кормить скотину.

Но на окраине, в избе, стоящей на отшибе, было людно. Ярко освещённая изнутри керосиновыми лампами, она казалась нарядной и весёлой. Внутри было людно, судя по голосам и теням в окнах.

— Хозяйка избы — Маруська Охотникова, вдовствует она. Но молодая, вот и собирает вечорки. Всё мужа норовит себе подыскать. Ну, а нам и хорошо — никто не мешает, спать не разгоняет. Только мы сильно допоздна не будем, не то мамка заругает, — предупредила Асеньку Василиса. Та кивнула, соглашаясь — скандалов она не хотела.

Внутри слышался хохот и разговоры. На лавке у стены сидели принаряженные девицы и держали в руках кто вышивку, кто вязание. Кто-то подрубал ткань. Но Асеньке показалось, что это только для того, чтобы занять руки. Иголки не двигались, спицы не звякали. Раскрасневшиеся девицы смотрели на парней, которые сидели на лавке у противоположной стены. Они тоже были чисто умыты и причёсаны, на каждом было по свежей рубахе. Молодые парни улыбались и лузгали семечки прямо на пол.

Асенька оробела. Никогда ещё она не видела так близко молодых крестьян и не знала их нравов. Поэтому она углядела в избе и вправду самый тихий угол и села, уткнувшись покрасневшим лицом в свою вышивку.

Говор, на котором общались девицы с парнями, Асе был в новинку. Растягивая слова и поигрывая глазами, мужчины откровенно заигрывали с девками, но тем даже было приятно. Они смеялись и отвечали им остроумно и не без иронии. Асеньке казалось, что она попала в театр, только сидит не в зрительном зале, а ровно на сцене.

Внезапно из другого конца избы раздался длинный протяжный звук — кто-то растянул меха гармони. Тут же самая шустрая девица в яркой понёве поднялась, и, лениво потянувшись, пошла в пляс. Это и была хозяйка избы Маруська Охотникова Парни восхищённо застыли, провожая её гибкий стан глазами. Вскочила и Василиса — а спустя несколько минут все девицы побросали свои рукоделия и пустились в пляс.

Ася не сводила с них восхищённых глаз. Парни трогали девиц за разные места — и за талию, и за предплечья, а иногда кто-то лихой смачно шлёпал понравившуюся крестьянку по мягкому месту. Та взвизгивала, уворачиваясь, но спустя мгновение уже подставляла кавалеру другой бок.

Столько здоровой страсти и никакого стыда! Всё происходящее казалось вакханалией, безумием. Но глаза Асеньки сверкали, а грудь высоко вздымалась — ей хотелось быть среди них, но она боялась. Разве можно кому-то позволить так с собой обращаться?!

Но додумать эту мысль она не успела. Василиса выскочила из танцующей толпы и дёрнула Асю за руку.

— Пора уходить! — крикнула она и протащила спутницу на выход. Асенька не возражала — слишком странный выдался вечер. Ей нужно будет всё обдумать как следует…

Когда девушки уже отошли от избы на приличное расстояние, внезапно там раздались крики и визги. Ася обернулась — кто-то затушил все лампы и в срубе было темно, хоть глаз выколи. Несколько девок шустро выскочили из дверей и бросились врассыпную. Но большая часть гуляющих осталась внутри.

— Чито там происходит? — спросила Ася, испугавшись. Драка? Нападение? Что?

— А теперь девки с парнями гуляют, — обронила Василиса. — Мне поэтому мамка велит рано уходить. Негоже девицам в таком участвовать. Мужу потом что скажешь?

У Асеньки перехватило дыхание и закружилась голова.

Глава 3

Агата

Вокруг было темно. Наощупь пробираясь по лабиринту, она чувствовала ладонями прохладу стен. Где-то впереди мерцал маленький огонёк: он то пропадал, то появлялся, но Агата каким-то шестым чувством угадывала направление, в котором он находился.

Почему-то было жизненно важно дойти до огонька, и она брела, превозмогая боль в ноге. Щиколотка пульсировала, кожу обдавало жаром, но Агата не сдавалась. Дойти до огонька нужно во что бы то ни стало!

Наконец, она нащупала верную дорогу. Ей казалось, что огонёк не просто светит, а ещё и греет. Она шла на это тепло и надеялась, что сможет, наконец, присесть и обогреться. Очень странно было находиться здесь одной, но она не сдавалась.

Наконец, лабиринт закончился каким-то подвалом. Низкий полукруглый свод был сложен из красного кирпича, и потолок низко нависал на головой. В центре помещения стояла одинокая свеча, но сияла она ярче, чем солнце. Щурясь и ощущая нестерпимый жар, Агата обошла огонёк и в ужасе отпрянула.

На полу, опираясь о кирпичную стенку, сидел обнажённый Платон. Свесив белоснежную голову, он то ли дремал, то ли находился без сознания. С содроганием Агата увидела, что его лодыжка прикована кандалами к цепи, уходящей в стену. Над головой его роилась тёмная туча — оттуда то и дело вылетали то ли мошки, то ли частички тьмы и кружились, издавая мерзкий, еле слышный писк.

Агатина лодыжка не выдержала, и она рухнула на каменный пол. Вмиг вокруг повреждённой щиколотки появился железный браслет с цепью. Проследив за крупными металлическими звеньями, девушка с ужасом увидела, что теперь она намертво соединена с Платоном.

Одежда на девушке начала тлеть, и уже через несколько мгновений она тоже оказалась обнажённой. Теперь она стала полной копией мужа — прикованная к нему, голая, с чёрной тучей над головой.

Агата вдруг издала нечеловеческий вой — такой безысходностью наполнилось её сердце. Платон среагировал на звук — он поднял белую голову и подслеповато прищурился, еле слышно шевеля сухими губами.

— Пить, — расслышала Агата, и в панике начала шарить руками по полу, натыкаясь на кусочки мышиного помёта. От движения рук опрокинулся глиняный кувшин, откуда разлилась вода. Агата подхватила узкое горлышко и помогла Платону напиться. И пока он пил, сама ощутила во рту живительный вкус воды.

Внезапно он открыл глаза и схватил Агату за руку, которой она держала кувшин. Испугавшись, она ударила его другой рукой, и тут же ощутила острую боль в своей руке. Словно бы удар пришёлся не на Платоново, а на её запястье. Тогда она протянула пальцы и осторожно коснулась его волос, а он не отдёрнул голову. Она по-матерински погладила его и ощутила, как чья-то ласковая рука гладит и её волосы.

Они с ним — одно целое. Венчанные, перед людьми и Богом, неразрывно связанные одной цепью. И никак её не перебить, не уйти. Всё зло, которое делаешь другому — ты делаешь самому себе. Эта мысль так ясно пробилась в сознание, что стало жутко.

Агата отсела от Платона как можно дальше и тихонько заскулила. Болела нога, болела душа. Согбённая фигура Платона вызывала жалость. Он сейчас казался совсем юным мальчиком — красивым и невинным. Именно таким она его и полюбила.

Агата помнила его влюблённый взгляд и щедрые любовные поступки — он ухаживал широко, красиво, не скупясь на комплименты и цветы. Её сёстры люто завидовали — такой жених! Из дворянского рода, красив, влюблён! Агата украдкой срывала поцелуи, пока домашние не видят, и была несказанно счастлива.

Что же с ними произошло? Куда ушла любовь и очарование? Почему он охладел? Неужели в его глазах она имела ценность только тогда, когда впридачу шли деньги? Разве может человек из-за этого разлюбить?

Тогда, в Париже, когда узнала о романе с богатой вертихвосткой, она его возненавидела. Из рыцаря он превратился в презрительного мужлана, который тяготился ею и не скрывал этого. Только почему Агата не признавалась себе в том, что всё видит и всё понимает? Почему не вызвала его на разговор, не уехала сама назад, в Россию? Разве может быть будущее у таких, как они?

Агата свернулась калачиком на полу и задремала, а когда почувствовала, как цепь на ноге чуть-чуть пошевелилась, резко открыла глаза. И с воплем отскочила — вместо Платона по ту сторону сидел Вяземский и глумливо улыбался.

— Что, Агатушка, не ожидала? — развязно смеялся он. — С тобой мы тоже повязаны. Не отвертишься!

— Уйди! Брысь! — Агата брезгливо замахала на него руками, с ужасом понимая, что и этот тоже обнажён. — Не хочу на тебя смотреть!

— Хочешь разорвать эту цепь? Тебе стоит только пожелать. Я весь к твоим услугам! Только прикажи — и больше не будешь страдать. Я знаю тысячи способов с ним разделаться, — вкрадчиво нашёптывал Вяземский. — Ты можешь сама управлять своей жизнью. Так, как ты хочешь! Я даже мужа могу тебе заменить!

Агата в ужасе отпрянула и вспомнила, наконец, то, что вертелось на языке. То, что знала с детства наизусть, потому что это были первые строчки, затверженные по маменькиному настоянию.

— Отче наш, иже еси на небеси… — Вяземский дёрнулся, а потом растворился в темноте, пока Агата повторяла спасительную молитву.

А когда закончила, то открыла глаза и обнаружила, что лежит на пуховой перине в своей новой спальне. Рядом никого не было.

За окном было темно, хоть глаз выколи. Агата осмотрелась, усмиряя бешено колотящееся сердце. Хоть бы какой проблеск лунного света или звёзд! В голове ещё были сильны образы прошлого сна, и девушка смахнула рукой слёзы со щеки. Запомнила, что молитвой можно прогнать нечисть из своего сна, и подумала, что нужно сказать об этом сёстрам.

Дом спал. Он всё ещё поскрипывал и постукивал где-то в вышине, но Агата привыкла к звукам, которые издавали деревянные дома. Ей казалось странным, что дом притих — не слышно ни вздохов, ни скрипа половиц.

Прошло немало времени, пока она смогла успокоиться. А когда уснула под утро, то снов ей больше не снилось.

***

В обед пришла Сандра, а вместе с нею Василиса — внесла поднос с яствами. Агата почувствовала, как голодна, когда уловила вкусный запах кислых щей. В тарелке, заботливо поставленной на стол, куда Агата смогла переместиться с помощью Сандры, лежал здоровенный кусок свинины. Мягкий ржаной хлеб, кусок сливочного масла, мелко порезанный чеснок и креманка со сметаной довершали первое блюдо.

Агата, поджимая больную ногу, с наслаждением хлебала щи и чувствовала, что не ела целую вечность.

Не дожидаясь, пока она доест, Василиса поставила рядом тарелку с дымящейся разварчатой картошкой, посыпанной мелко нарезанным, пережаренным до хруста салом. Рядом на плоской тарелочке истекала жиром разделанная сельдь с кружочками сочного лука. Всё так, как Агата любила!

Василиса убежала, обещая вернуться с чаем. Сандра осталась, присев за стол и рассматривая осунувшееся лицо сестры.

— Что там бабка про меня говорила? — спросила вдруг Агата, убедившись, что дверь заперта. — Я что-то слышала сквозь сон, но не всё поняла.

— Порча на тебе, из-за приворота, — прямо сказала Сандра. — Снимать надо. Только дождаться убывающей Луны — сейчас не время.

— А что для этого надо, сказала? — поинтересовалась Агата, окуная кусочек хлеба в оставшуюся лужицу щей. — Как снимать?

— Не сказала, — вздохнула Сандра. — Говорит, тебе самой надо. Самое верное дело.

Агата вздохнула, а потом внезапно решившись, рассказала Сандре про свой сон. Та призадумалась.

— Знаешь, а ведь правда мы связаны с другими людьми. Иногда так накрепко, что можем встречаться с ними в следующей жизни, и ещё раз в следующей. Надо тебе повиниться перед Платошей и порчу снять. Он уже достаточно пострадал — и, того гляди, совсем на дно опустится. Поэтому нам надо разузнать, как это делается, и побыстрее снять приворот. Я тебе помогу. Только давай пообещаем друг другу, что больше такого делать не станем. Домна Егоровна сказала, что за любовную магию сильнее всего прилетает!

— Это так крестьянку зовут? — спросила Агата.

— Да, и она настоящая деревенская колдунья. Я думаю, что нам не мешает у неё поучиться! — прошептала Сандра, тоже покосившись на дверь.

— А как же Мария Кондратьевна? Она набожная! Никак узнает! — сделала Агата страшные глаза.

— Придётся как-то скрываться, — пожала плечами Сандра. — Мы не можем сидеть и ждать, когда снова сделаем что-то неправильное. Нам нужны знания и человек, который может чему-то научить.

— Мне кажется, этому бесу… Вяземскому… только того и надо, чтобы мы оступились. Не зря он во сне явился!

— Тем более! Он ждёт ошибки, а нам нужно и от него избавляться!

Дверь с шумом распахнулась и на пороге появилась Василиса, балансируя на одной ноге с подносом в руках. Второй ногой она придерживала дверь и пыталась протиснуться в комнату.

На подносе стоял чайничек, блюдце с чашкой и креманка с вареньем. Ещё Агата разглядела пышную булочку с хрустящей посыпкой, и тут же переключила внимание на десерт.

Сандра поднялась.

— Пойду поищу Асеньку, надо тоже с ней поговорить. Приятного аппетита! — сказала она и вышла.

А Василиса присела на освободившийся стул и оперлась на руки, глядя на то, как Агата ест.

— Никогда не видела человека, которого укусила гадюка. Это же гадюка была? — выпалила она.

— Да откуда я знаю? Наверное, — пожала плечами Агата, скрыв дрожь. — Но было больно!

— А как бабка Егоровна тебе помогла? — полюбопытствовала девушка. — Что-то колдовала, да?

Агата напряглась, искоса взглянув на любопытствующую.

— Я почём знаю? В беспамятстве лежала, потому ничего не видела, — грубее, чем нужно, сказала Агата.

— Да ты можешь мне сказать, — заговорщически проговорила Василиса. — Я всё равно к ней собиралась. Болтают тут у нас всякое. Что испуг может заговорить, или грыжу у ребёнка. А кто-то у неё питьё берёт, чтоб мужик на соседку не заглядывался.

— А ты чего хочешь к ней? — уже зная наперёд ответ, спросила Агата. Сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Да есть тут один… Колька. Совсем ему башку одна баба задурила. Сдаётся мне, что приворожила его. Вот и хочу выяснить, — медленно ответила Василиса. — Только ты никому не говори!

— Не скажу, — мрачно сказала Агата. — Только ты когда пойдёшь, меня возьми. Хорошо? А то мало ли что! Вместе-то веселее. Да и не страшно!

Василиса с готовностью кивнула.

— Только ты, давай, скорее выздоравливай! А то пропадёт же мужик! — с волнением сказала она.

— Да я уже через пару дней встану! Как раз и сходим! — заверила её Агата.

— Хорошо! Вдвоём оно сподручнее, — заключила Василиса и принялась собирать со стола посуду. — И с тобой подозрений у мамки никаких не будет!

***

Я сидела в гостиной и вышивала. Асенька куда-то запропастилась, а старшенькая Шумская всё ещё не вставала с постели. Прошла уже неделя с момента, как её укусила гадюка, и больше здоровью Агаты ничего не угрожало.

Жизнь в большом доме вошла в свою колею. По утрам я взяла за привычку делать зарядку и прогуливаться вдоль Волги. Высокий берег давал прекрасный вид, и я любовалась им, мысленно радуясь, что могу видеть его каждый день. К моему возвращению все собирались в гостиной к молитве и опускались на колени.

Никогда прежде я не читала столько молитв и так часто, как в доме у Саниных. Крестились все домочадцы двумя перстами, как и полагается старообрядцам, и наверняка слова молитв у них были другие. Но я, воспитанная в атеизме в постсоветской России, этого не замечала. Зато поняла, как легко и чисто на душе становилось от этих простых слов, произносимых чуть нараспев. Да и нечисть во снах больше не приходила — а это был хороший знак.

Потом все садились завтракать. В центре большого стола ставился самовар. Рядом — непременная стопка блинов и варенье. Земляничное, малиновое и яблочное. Я успела попробовать всё, и теперь налегала на ягодное. В большом керамическом горшке с крышкой томилась рисовая каша на парном молоке. Свежеиспечённый хлеб нарезан аккуратными ломтиками и ещё тёплый.

Неспешные разговоры и вкусная еда задавали тон всему дню — не хотелось никуда спешить, и оттого настроение становилось ровное и спокойное.

Сначала мне казалось, что Мария Кондратьевна ничем, кроме молитв и рукоделия не занимается, но потом, приглядевшись, я поняла, насколько она занята. Невысокая и худенькая, она управляла хозяйством железной рукой. Видимо, в деревенский дом давно не приезжали, потому что она в первую же неделю устроила инспекцию. Часами сидела в кабинете над толстыми тетрадями с записями расходов и доходов. Пересчитала поголовно всю живность — от подросших цыплят до коз и овец. С помощью Евлампии Антоновны провела ревизию кладовых, избавляясь от круп, заражённых жучками, и перекладывая отрезы домотканных холстин мешочками с душистой травой.

Хозяйство было обширное, поставлено на широкую ногу. Работали на Саниных четыре батрака, которые по осеннему времени уже закончили полевые дела и занимались починкой пахотных орудий. Кто-то чинил крышу сарая, кто-то обновлял забор. Дом крепкий, семейство зажиточное, но без расточительности. Мне очень нравилось, как тут налажен быт.

Мария Кондратьевна в сопровождении верной Евлампии появлялась то в одном углу усадьбы, то в другом. Строго распекала работников, иногда доставалось и экономке. Муж последней, Ефим Иванович, или Иваныч, как все его звали вокруг, старался не попадаться им на глаза.

Мужичок он был занятный. Легко шутил, всегда был ровный, спокойный. Рукастый — я видела, как он и колесо на телеге чинил, и дрова рубил, и у лошади какой-то нарыв вскрывал. Но жены своей побаивался — норов у той был крут.

— Ты чего это тут прохлаждаешься? — кричала она на него зычным голосом. — Нет бы на базар в Осинки съездил, посмотрел, что там нынче торгуют. Рыба есть, нет? На зиму мало заготовили, надо бы прикупить. Вон и Мария Кондратьевна денег ещё когда выделила, а ты всё никак не соберёшься! Эх!

Иваныч сразу как-то съёживался и норовил куда-то скрыться, чтобы не слушать ворчливую супругу. А Евлампия, выпустив пар, шла в дом, на кухню, и с обессиленным видом опускалась на старое кресло, приговаривая:

— Ох, совсем душу вынул! Ну пошто за такого замуж сосватали! Никакого толку от него! Сам ничего не делает, всё ему говорить надо! Ох, судьбинушка моя…

Первые пару раз я с любопытством наблюдала и всё порывалась пожалеть Евлампию, но потом сообразила, что настоящая жертва тут — её тихий муж. Про таких говорят — и вместе тошно, и врозь не могут. В наше время они бы давно уж разбежались, а сейчас вынуждены терпеть друг друга.

Вот и сейчас, едва все позавтракали и Василиса кинулась прибирать со стола, как Евлампия накинулась на не успевшего сбежать мужика:

— Куды ты пошёл? Разве не говорила я тебе, на кухне мне нужно печку осмотреть? Не видишь разве, коптить начала? Ох, горе-горе… у всех мужики как мужики, а мой совсем мышей не ловит…

Иваныч привычно съёжился и побрёл на кухню, всем своим видом выражая покорность судьбе.

— А потом воды натаскай, у меня сегодня стирка! А потом, как закончишь, подмети двор. И не смей к матери уходить, а не то прокляну!

Тяжёлые слова сорвались с её губ и повисли в воздухе. Асенька даже вздрогнула. А Василиса так глянула на мать, что та закрыла рот и побрела на кухню. Марии Кондратьевны при этой сцене не было, но я была уверена, что она осадила бы Евлампию.

Мужика было жаль. Но как вмешаться, я не представляла. Кто я такая? Хотя всё во мне вопило о том, что Евлампию нужно угомонить. У меня прямо ладошки чесались.

«Не лезь, не лезь, не лезь», — повторяла я себе, когда минутой позже шла к избушке Домны. Пора было расспросить ведьму о её ремесле. Не зря же нас троих сюда закинула судьба?

Глава 4

— Домна Егоровна! — крикнула я, заходя в избу. Дверь по обычаю оказалась незаперта. — Вы дома?

Прежде, чем услышать ответ, я увидела её крупную спину. На большом деревянном столе знахарка мощно месила тесто, а всё вокруг было усыпано мукой.

— Не кричи, тесто напугаешь, — буркнула она. — Проходи, коли пришла.

Я огляделась — сегодня у колдуньи был день готовки. Хлеб она пекла один раз в неделю, сразу по несколько буханок. А ещё я увидела горшок с перетопленым салом — смальцем. Домна вовсю готовилась к зиме. Интересно, откуда у нее сало?

Домна кивнула мне на кочаны капусты:

— Посеки, — и снова углубилась в своё занятие.

Не сразу догадалась, что она хочет, чтобы я нашинковала ей капусту. Квасить будет?

Оглядевшись, я увидела деревянное корытце и большой нож, похожий на топорик. В каком-то из народных музеев я уже видела подобные приспособления для сечки капусты, поэтому, не спрашивая, принялась за дело.

Помыла руки в рукомойнике, нарезала капусту на четыре части и по очереди начала сечь ножом в корытце.

— Чудно как-то делаешь, — хмыкнула Домна. — Ни разу что ли не секла?

Я помотала головой.

— Ничего, сообразишь, — заключила хозяйка. — За знания платить надо.

Пришлось мысленно с ней согласиться.

Мы молча делали каждая своё дело, а когда я добралась до третьего кочана капусты, в избу зашла Асенька. Поверх её привычного чёрного платья был повязан серый передник из неотбеленного полотна, а руки были грязными — какие-то серовато-зелёноватые, припорошенные пылью.

— Сандра! — удивлённо воскликнула она. — Ты давно здесь?

Я красноречиво указала на кадку с капустой — чтобы её накрошить, нужно не менее часа.

— А ты что тут делаешь? — подозрительно спросила я.