
Полная версия:
Путь вниз. Сверхглубокая.
– Ты… теряешь её!!!
Это был шёпот отчаянья. Он смотрел в глаза другу, и слёзы крупными каплями упали с его ресниц.
Костя попытался выдержать этот взгляд, но не справился с атакой и, закрыв глаза, заплакал.
– Я… не знал... я ничего не знал! – шептал он, умываясь слезами.
Александр с отвращением смотрел на друга, но не выпрямился. Он так и остался нависать над Храбиным и с каким-то упоением наблюдал, как тот терзается в муках.
– Да где уж тебе, да? – голос его, ледяной и отрешённый, хлопьями ложился на дрожащего друга. – Знаешь, Храбин, я уважал тебя, ты мой единственный друг… но… то…, то, что ты делаешь с Ольгой… – эмоции зашкаливали, и Александр не справлялся. Он мотал головой, отрицая где-то у себя в голове страшные мысли.
Пустой коридор дышал мучительной тишиной. Люминесцентные лампы продолжали свои споры. Они трещали и шипели, в такт отчеканивали ритм мыслей Кости.
Смерть… смерть… смерть.
Храбин молчал. Казалось, молчал и весь мир. Он и только он совершил что-то страшное. Храбин превратил жизнь молодой жены, красивой, умной женщины в полный кошмар. Костя не оправдывал себя, он чувствовал, что запутался, заигрался.
А она всегда молчала.
Изредка выпросив у него минуту для разговора или какого-нибудь события, она, казалось, была довольна и этим. Ольга не была покорной молчащей женой… она была умной, давая ему возможность решать всё самому.
Вот он и решил. Он забыл про неё, забыл про клятвы, данные им при бракосочетании, забыл про верность и про совесть, которая теперь его мучила и раздувала в душе адское пламя скорби.
– Я не смог остановиться… – слёзы текли по щекам. Он не мог больше сдерживать свою тоску и страх, он непрерывно шептал только одно: – Я не мог остановиться... не мог... не мог...
– Ты не мог не понимать, что ей больно… – в два шага Саша опять оказался возле него. – Она страдал, Коста… Очень… ей нужен был только ты, так мало для неё и так много для тебя. Но ты вечно куда-то спешишь, – Саша уже не шептал, его голос заполнял больничный коридор. – Тебе никогда не хватало времени ни на неё, ни на друзей. Твою Свету, – теперь он уже почти кричал, вена на его шее вздулась, а полные ярости глаза искали взгляд Кости. – Которую никто терпеть не может, ты поставил на первое место…
Руки Саши сжались в кулаки.
– Но ты забываешь, твою мать, твоя долбаная работа, карьера, всё это – заслуга Ольги! Она выносила в тебе того удачливого мудака, который сейчас передо мной.
Их взгляды, наконец, встретились. Никто из них не опустил глаза.
– Что? – откликнулся Костя после полминуты молчания. – Да, я мудак... и что теперь? Что ты хочешь теперь от меня? – проорал он.
– Да пошёл ты... – Саша ударил кулаком о стену и ринулся в другой конец коридора, подавляя в себе желание съездить другу по роже.
Храбин остался сидеть. Слёзы текли из глаз, и вдруг его пробил озноб. Он осознал, что может остаться один… вдруг так живо и правдоподобно ощутил ледяной мороз, холодок…
Её жизнь закончилась в 23:43.
Ваня щёлкнул выключателем. Настольная лампа ярко вспыхнула. Щёлкнул ещё раз – потухла. Голова трещала и разламывалась пополам.
Проблема была серьёзной. Он позволил себе поговорить с инквизитором, и не просто поговорить, а прилюдно усомниться в их справедливости.
Это может дурно для него закончиться. Яр наверняка в бешенстве.
После ухода инквизиторов опустошённого, лишённого чувств Ваню доставили домой. Сам он, конечно, помнил лишь половину и, очнувшись всего пару часов назад, принялся активно размышлять. Положение его было неустойчивым. Но до утра еще долго, а это значило, что было время выстроить линию хорошей защиты.
Итак, завтра ему придётся, во-первых, отчитаться за отсутствие допроса убиенных и, во-вторых, за его разговор с инквизитором.
С убиенными дело простое, провести с ними допрос можно и сегодня, а вот что делать с инквизиторами? Как узнать, что стало с Борисом? Какой вынесли приговор маньяку? Это, конечно же, узнается со временем, но как теперь верить правосудию сумрака?
Лампа медленно моргала. Щелчок выключателя – и свет не щедро, но окутывал комнату тёплым слабым свечением, щелчок – и темнота полностью поглощала всё вокруг. Это было что-то из его прошлой жизни. Тогда, когда было холодно и страшно, тогда, когда не было ни просвета, ни радости.
Ваня опустил взгляд на стол и тяжело вздохнул. На столе в полупустой кухне, обшарпанной и грязной, лежало дело, которое должно было оттянуть его отпуск на неопределённый срок. Проблемы проблемами, но про отпуск он, конечно же, не забывал.
Лампа загорелась. Почти так же, как свет мягко и решительно завладел кухонькой, так и воспоминания нагло вывалились из треклятой памяти для того, чтобы он сейчас же занялся ими. Он не хотел. Но память его считала иначе.
Он не помнил радости в своём доме. Родители его были уже в преклонном возрасте, когда у них появился сын. Ваня не знал точно, но догадывался о том, что каждый из его родителей за спиной уже имел по браку. Рос Ваня в спокойной и размеренной обстановке. Тот случай, когда родители приближаются к старости, а подходящий к «отметке подростка» сын начинает понимать, что мир, который ему показывали из окна, устроен совершенно по-другому.
Для сверстников он оказался слишком скучным, друзей завести не удалось, и он начал искать. Искать то, что помогло бы ему понять и принять этот мир. Математика стала для Ивана единственным способом рассчитать, разложить на формулы и хоть как-то понять эту вселенную.
В горле пересохло. Так было всегда, когда Ваня вспоминал о родителях. На этой кухне, где когда-то готовила мама, Иван любил эту лампу, что теперь послушно загоралась и тухла от его незатейливой игры с выключателем.
Так уж получилось, что то место, которое он называл домом, не обладало притягательным уютом, о котором Ваня только слышал и читал.
Родители пили. Стабильно, иногда поочерёдно, иногда вместе. Отец был капитаном полиции, мама – хирург на пенсии, и от этого застолья в их доме всегда перетекали в споры, которые перерастали в ссору. Кто знает, может, это всё было от неудавшейся жизни, может, слишком поздно они завели ребёнка. Возможно, эти двое ждали чуть-чуть другого от этого брака. Ваня не знал. Но он, чёрт побери, всегда винил именно себя в том, что с ними произошло.
Ваня шумно выдохнул, притупив приступ тошноты, и налил полный стакан воды. Осушив его до дна, он наконец то открыл папку и ещё раз внимательно её просмотрел. Допрос был процедурой серьёзной, поэтому и дело нужно было знать хорошо.
Звонок, резкий и всегда тревожный в ночи, заставил его подпрыгнуть. Неприлично выругавшись, он услышал родной, но уставший голос Агаты.
– Ну как ты? – девушка, очевидно, уже совершила все свои ритуалы и приготовилась ко сну. Но не позвонить другу она не могла.
– Нормально.
– Вань... что нормально? Ты обещал мне позвонить. Потом ты был недоступен. Я всё ждала, когда же ты мне наберёшь... Ну да ладно, я девушка не гордая, сама звоню. И ты мне говоришь просто… все нормально!
– Ну, я разговаривал с одним инквизитором. Сказал им, что Боря невиновен. Потом я потерял сознание, и меня привезли домой. Вот только отошёл.
Агата молчала. Ваня тоже. Каждый из них размышлял, но трубку не бросал. Агата была самым лучшим и самым дорогим человеком в его жизни.
– Хорошо, – наконец подытожила она. – Хорошо, что ты жив и тебя не забрали с собой инквизиторы. Значит, войдёшь в историю как первый, кто разговаривал с верхними тет-а-тет.
– Брось, наверняка были случаи.
– Были... но мы о них ничего не знаем. Скажи мне, что с твоим новым делом? Что-то мне тревожно!
Ваня кивнул, зная, что Агата видит и это. Как всегда, ей было интересно очередное его дело. Он действительно нуждался в ней больше, чем она в нём. Эта девушка была его ангелом-хранителем. Она давала ему советы, направляла в нужное русло, и он доверял ей. Поэтому, подтянув папку к себе, монотонно начал.
– За последний год было совершено три убийства, и сегодняшнее было как раз одним из них. Убийства страшно извращённые, гнусные. Именно с третьим преступлением я и вошёл в это дело. И умудрился пропустить допрос.
Тут он замолчал и понял, что не рассказал Агате про пса.
– Пропустил? Почему?
– Там была псина. Знаешь, такая большая, просто огромная...
Поведав девушке все подробности сегодняшнего убийства и то, как он пропустил допрос, он продолжил.
– Два предыдущих преступления были совершены с разницей в квартал. Самое первое убийство, ну, по крайней мере, первое, о котором удалось узнать, почему-то рекомендуется к изучению в последнюю очередь. Второе по счёту дело лежит в папке первым и совершено было как раз три месяца назад. Дело вёл некий Анатолий Прохоров, следак опытный и дотошный, судя по допросу, который он провёл во втором эпизоде.
– Почему вёл?
– Подожди. Давай по порядку. Ирина Бурых, девушка восемнадцати лет от роду, убила свою родную мать. Ранним утром, когда девушка собиралась в школу, в её голове возник странный голос. Сначала ей подумалось, что слуховые галлюцинации – это результат усталости и подготовки к ЕГЭ. Но увидев в углу своей спальни мужчину в чёрном облачении с огромным капюшоном на голове, девушка поняла, что происходит что-то необычное. Впрочем, это последнее, о чём она подумала, потому что потом её разумом и телом завладели.
– Это уже совсем интересно, – казалось, Агата перехотела спать. – Её допрашивали?
Не особо церемонясь с нудным вступлением, Ваня быстро перебежал пальцем по строкам и наконец остановился.
– А... Вот... – подытожил он, найдя её воспоминания, и углубился в чтение. – Отношения между покойной и Ириной были достаточно близкими, мужчины в семье не было. Мать работала на двух работах и всю себя отдала дочери. В то злосчастное утро Ирина нанесла матери восемнадцать ножевых ранений. Применить нож ей приказал всё тот же наставник в чёрном огромном капюшоне. По словам Бурых, голос постоянно твердил: УБИТЬ!!!
Дальше, со слов девушки, она сопротивлялась. Мозг её никак не мог принять указания странного гуру. Тело же, наоборот, предательски выполняло любые указания нависшего над ней мистического мэтра. Она неосознанно сама выбрала нож, рассчитала выгодное положение, то есть, то самое место, где и должно было свершиться действо. В отчаянии она спросила своего нежеланного наставника, ей действительно стало любопытно:
– За что?
– Твой бедный отец мучается уже несколько лет из-за того, что хочет сблизиться с семьёй, а мать твоя против. Женщина, которая против воссоединения семьи, не должна жить на этом свете.
– Уфф... жесть... – отреагировала Агата.
– И именно в этот момент словно морок, хочу отметить, такой же, как и у Верникова, и у всех других, окутал её сознание. Девочка, как я понимаю, устала от материнской опеки. Мать стало уже не так жаль. Она действительно раздражала своей заботой и маниакальной опекой. Далее со слов девушки:
«Она, чёрт побери, всегда была права и знала абсолютно всё на свете. Её беспардонное сование своего носа в каждую мою проблему было уже просто невыносимым!
А что, если бы отец действительно смог с нами жить? Что, если бы мать дала ему возможность всё исправить и создать настоящую семью! Была бы я счастлива? Я вдруг отчётливо поняла, что не хочу и не могу больше видеть и слышать свою мать! Уж лучше я буду просто сиротой, чем замученной и отравленной любовью своей чокнутой матери девушкой.»
Ваня поднял голову от бумаг и глубоко вздохнул. С потолка до стены свисала длинная тень от лампы. Тень плясала, едва машина пробегала по ночной улице. Агата молчала. От сонных фар тень от лампочки скукоживалась и затем растягивалась по всему потолку. Смешно и тревожно.
– Как похоже на Бесов, – задумчиво произнесла Агата. – Обычный кукловод. Он руководит жертвой и, как правило, невидим и не проявляется. Как раз тема Харей, лярв, лунарий и саламандр. Список огромный, но эти – самые активные. Именно они подселенцы.
– Я тоже подумал, что там подселенец. Они же гадить могут только исподтишка, – благодаря Захару и Агате Ваня был в теме.
– Но тогда кто этот мужчина, который так искусно овладел разумом девушки, Верникова и других? Он не побоялся проявиться. Быть может, он тоже какой-нибудь избранный, который возомнил себя дьяволом? Есть допрос жертв?
Ваня сделал жадный глоток воды из стакана и, аккуратно поставив его на место, снова нырнул в бумаги.
– Разочарую тебя, моя прелесть. Душа матери немногословна. Она рассказала примерно то же, что и дочь.
– Родственные души? – спросила Агата, имея в виду допрос родственников убиенных. Такое, кстати, часто бывало. Начинаешь разговор с убиенной, и тут же вылезают хранители рода. Это те, которые наделялись властью и хранили свой род. К ним, конечно, прислушивались, но особое значение не придавали. Каждый в здравом уме будет защищать своих.
– Есть фотоотчёты и допрос, но там ничего серьёзного!
На этом дело Ирины Бурых заканчивалось.
– Второе дело? – Агате определённо нужно было идти в полицию.
– Дело об убийстве прихожанки священником!
– Да ладно! – Агата даже присвистнула. Спать из них двоих явно никто не собирался.
– Некая прихожанка была, по мнению священника, не чиста из-за своего мужа, она пыталась вытащить его из лап самого дьявола. По мнению служителя алтаря, женщина не стала его отмаливать, а приступила к действиям. Девушка не шла ни на какие уговоры священника, и тогда тот решил остановить её. Священник сбил бедняжку на машине. Так как свидетелей не было, он представил всё как самоубийство. Будто она сама кинулась под колёса, просто решив свести счёты с жизнью.
– Откуда это известно?
– Всё тот же следак, который вёл это дело! Был некий разговор, который заменил допрос, в нём как раз священник и посвятил Анатолия Прохорова, следака, в детали своей расправы. Он хотел остановить таким образом упрямую бестолковую жену бесноватого!
– Круто... круто, и всё белыми нитками. Я давно такого не слышала, – усмехнулась Агата. – Итак, Иван, мы приступили к изучению дела, которое оказалось куда интереснее и совсем не обычное. Точнее, оно кардинально отличается от всех известных нам. Совершенно очевидно, что перед нами сфабрикованное расследование. Допрос убиенной был?
– Никак нет-с, мой генерал, не было возможности допросить убиенную, она по каким-то причинам закрытая фигура, и вуаля… убийца притянут к делу за уши. Всё, на что ссылается обвинение – уверенность опера. Он прав! И всё потому что мой коллега, который резко пропал, умеет так же, как и я, и как любой опер моего уровня, входить в сумрак!
– Я должна посмотреть этого Анатолия!
– Я тоже думал об этом. Сам хочу.
– Тебе нужно ехать на пропущенный тобою допрос. Успеешь сегодня ещё, чтобы завтра не получить от начальства. Слушай, а где сейчас этот священник?
– Ну, это дело сумрака, – усмехнулся Ваня. – Сказано, что дело не закрыто, и так как инквизиторы ещё не вынесли свой приговор, священник спокойно продолжает свою деятельность.
Ваня откинулся на спинку стула.
– Это какое-то безумие! – проговорила Агата.
– Согласен. Я вот понять всё никак не могу... как связаны два абсолютно непохожих дела? Какое отношение имеет человек в капюшоне к священнику? Хотя этот человек есть и в первом, и во втором, и в третьем деле! Почему дело священника считается первым? Куда делся Анатолий Прохоров?
– Не знаю, – протянула задумчиво Агата и продолжила. – Ладно, давай... скинь мне фото этого Толика, я его посмотрю, потом тебе сообщу, и дуй на допрос. Перезвони мне завтра. Спокойной ночи.
– Спокойной.
Иван отложил телефон и папку в сторону и устало обхватил голову руками. Душа его ныла, и было как-то не спокойно. Что-то должно было произойти.
До дома Верниковых ехать минут двадцать. Уже внизу у подъезда желание сесть за руль пропало. Ваня не любил водить автомобиль. Особенно после того, что с ним однажды произошло. Конечно, вождение делало его мобильным и независимым, но паника, которая накрывала его, едва он брал в руки руль, отметала напрочь всё желание.
Старенький синий «форд» застенчиво стоял в дальнем углу двора. Этот ретро-автомобиль напоминал ему о родителях. Машина угрюмо пряталась под серым брезентом и подглядывала в круглую дырку одинокой фарой. Он достался ему от папы, и на дорогах был слишком давно, именно поэтому всё ещё жил. Кинув на него извиняющийся взгляд, Ваня вызвал такси.
Верниковы.
При воспоминании об утреннем вызове у Ивана скрутило живот, но он взял себя в руки и через пару минут его состояние улучшилось. Но тут было одно обстоятельство, с которым молодой опер ещё не встречался. Хотя с Агатой они его обговорили, это не отменяло паники внутри него.
В этих убийствах не нужно было искать преступников. И молодые люди пришли к единогласному решению, что перед ними подселенец – сущность, которая руководит жертвой. Но вот в чём загвоздка: обычно эти сущности не проявляются. А тут был мужчина в чёрном капюшоне и с уродливыми руками.
Итак, все преступники были рядом, они не покидали места преступления. Они не пытались убежать, скрыться. У всех как на подбор был помутнён рассудок. Двое из них, исключая Верникова, приходили ненадолго в себя. Словно морок сходил с них, и они сокрушались о содеянном, но совершенно ничего не помнили.
Странно и совершенно непонятно, как с этим работать.
Маленький жёлтый разрисованный жук – такси, тихо прошуршав шинами, подъехало ровно через пять минут, как и было указано в приложении.
Опрос убиенных был действительно очень важным в первые семьдесят два часа. В это время душа ещё связана с миром живых. Она может и не понимать, что умерла. Часто всплывают очень важные детали, которые, к сожалению, позднее стираются в памяти. Но это не единственная причина, по которой нежелательно трогать душу позже. У каждой души есть свой путь: на земле он один, после смерти другой. И вызвав душу до сорока дней, есть большая вероятность отвлечь её от дел, которые намного важнее.
Но было ещё очень много тонкостей, про которые Иван слышал, но ещё не понимал. И спасибо большое Агате, которая помогала ему. Однако на некоторые вопросы не могла ответить даже она, и тогда он бежал к Захару. Там он точно получал всё, что ему было нужно. Ну или почти всё!
Он до жути боялся запутаться.
Но успокаивал он себя одним: каждое его дело будет давать новый опыт, в котором он будет пробовать разбираться сам. Если сил его не хватит, смекалка подведёт, у него есть два человека, с которыми путь его всегда ясен и чист.
Мысли унесли его так далеко, что он и не заметил, как приехал. Таксист объявил о завершении поездки и, расплатившись, Ваня вылез из машины и потянулся. Косточки здорово застоялись. Такое бывало с ним, когда он нервничал, и сейчас, похоже, был именно такой момент. Допрос был всегда делом интимным, тут требовались и ум, и смекалка, и психологические навыки следователя. Что-то, а психологом Ваня был неплохим. Поднявшись на нужный этаж, помявшись с минуту у опечатанной двери, Ваня всё же собрался и вошёл в сумрак.
Темнота и холод окружили его в первую секунду, но через пару глубоких вдохов всё прошло. Он уже привык и лишь изредка обращал внимание на мягкое покалывание на коже от перепада температуры, едва он покидал свою реальность и входил в сумрак. Тут всегда было холодно, всегда темно. Но несмотря ни на что это место навсегда останется его любимым миром. Хотя высшие слои ему были ещё недоступны.
В квартире, где произошла трагедия, стало ещё холоднее. Да и темнота стала более густой и бездонной. Место теперь было нежилое, а совершенное преступление образовало огромную дыру, зияющую в глубине квартиры. Она была далека, но всё же пугающе красива. Что-то вроде пробоины на корабле. Что она значила, Иван не знал, однако часто встречал такие дыры. Они его не очень-то беспокоили, никак не влияли на его работу, а он не собирался их изучать. Ещё один вопрос к Кулибину, как-нибудь он его задаст, но пока было достаточно просто любоваться.
Ваня осмотрелся. В помещении больше никого не было, да и, в принципе, быть не могло, но он ждал того пса. Было бы просто и глупо сейчас провернуть то, что он не смог сделать утром! Он понимал, что охранника поставили не просто так. Но надежда на то, что он ошибался и произошла какая-то путаница, всё-таки оставалась.
Сосредоточившись и закрыв глаза, он сначала тихо, а потом во всю силу призвал души умерших.
Сумрак затрясло. Как и сегодняшним утром, мир, в котором он так хорошо себя чувствовал, лихорадило и трясло. Ему пришлось на короткое время, всего на пару секунд найти себе опору, чтобы удержаться на ногах. Прохлада сменилась на жар, и, подобно утреннему, этот жар говорил о том, что за пределами квартиры, скорее всего, пожар. Воздух накалился за считанные минуты. Сотрясение сумрака, где Ваня сейчас пытался устоять на ногах, продолжало расти. Вибрация начала уменьшаться лишь тогда, когда очертания известного Ване зверя стали проявляться более отчётливо. Наконец, доберман проявился полностью, и тряска прекратилась. Иван уже стал привыкать, входя в сумрак, занимать устойчивое положение. И всё-таки путаницы никакой не было! Собака являлась защитой от допроса душ. Кто-то очень сильно не хотел, чтобы Ваня раскрыл это дело. Кто-то заметал следы.
Рыча, зверь улёгся на пол, скрестив лапы и гордо подняв голову, взгляд его не отпускал Ваню.
– Тише... тише, мой дорогой, – Ваня говорил, а сам прокручивал в голове, что же можно предпринять. Как можно выманить души? Как опросить их? Быть может, получится отвлечь милого пёсика? Но сам он, конечно, понимал, что это просто невозможно, ибо пёсик был неимоверных размеров, и настроен он был весьма решительно.
Он закрыл глаза и попробовал снова призвать души. Зверь вскочил и приготовился к прыжку. Рык его разрезал сумрак, оскал оголил острые, как лезвия, клыки. Слюни капали на пол, разбивались, и мелкие капли орошали всё вокруг, долетая до Ивана. Вонь стояла страшная. Смрад, что шёл от этих слюней, переворачивал все внутренности, тошнотой заполняя желудок и поднимаясь по пищеводу до самого горла. Притупив приступ тошноты, Ваня выставил руку вперёд, показывая своему врагу, что он остановился. Он прекратил. Зверь поднял уши кверху, сменил готовность к прыжку на сидячую стойку и, помотав мордой, щедро чихнул. Ваню вырвало, едва слюни попали на его лицо. Это, пожалуй, было теперь самым отвратительным моментом в его работе.
– Сука… – выругался он, когда прекратился рвотный рефлекс. – Какая же ты сука… или кобель, но то, что ты тварь – это точно!
Зверь улёгся на пол и, часто дыша, прищуривал глаза. Было понятно, он никуда не торопился.
– Чтоб тебя... – выругался Ваня и тоже присел на пол. Так просто это дело закончиться не могло. По голове его точно не погладят. Передадут дело другому, вот и всё, а Ване отныне будут давать всякую ерунду. Нет, надо было как-то решить эту проблему. Вдруг ему пришла в голову мысль о мороке! Люди, избранные, светлые и тёмные умеют наводить морок. Умеют лишать слуха и видения, и это, по идее, самое распространённое действие. Ваня тоже был избранным, он умел куда больше простых земных магов и чародеев. Неужели у него не получится навести морок на собаку?
Переведя дух, выдохнув и глубоко вдохнув, Ваня закрыл глаза. Доберман проснулся. Уши его встали торчком. Хвост заходил ходуном. Холка привстала.
Опер сосредоточился, напрягся и посылы его, предназначенные зверю, импульсом полетели в нужное направление. Пёс ещё с секунду таращился на Ивана и вдруг жалобно заскулил. Уши упали, морда теперь не казалась такой величественной и злой. Ваня открыл глаза и вскочил.
– Получилось!!!
Да, да, он смог, он крутой! Он смог, он решил проблему!
Вдалеке послышался голос. Ваня насторожился, затих и снова что-то услышал. Это было тихое эхо, лёгкое и звонкое, оно плыло откуда-то из-за пса.
– Ваня... Ваня... Ваня... – голос был нежным, мягким и принадлежал явно девушке. Теперь замер Ваня, ему ещё ни разу в жизни не доводилось слышать столько нежности в своём имени.
Пёс, поморгав, опустил морду в лапы и мирно засопел. Что происходило, Ваня понимал смутно. Собаку ему удалось усмирить, но кто звал его?
– Ваня... Ванечка...
Ваня, переминаясь с ноги на ногу, осмотрелся, встав на цыпочки, попытался заглянуть за пса. И у него это получилось. Не сразу, но он начал различать за силуэтом пса что-то прозрачное и светлое. Что-то лёгкое и воздушное, не призрачное, а реальное приближалось к нему из недр квартиры. Может, что-то вышло из дыры? Но разве может тёмное породить светлое? Ване так не хотелось, чтобы девушка, которая теперь полностью появилась из-за собаки, была как-то связана с той дырой.
– Ваня... – тихо позвала его девушка, и теперь Иван мог полностью её рассмотреть. А смотреть тут было на что. Она была богиня красоты и нежности! Молодой опер смотрел на светловолосую диву и не мог оторвать глаз. Лицо девушки было словно из мрамора, бледная и шелковистая кожа, тонкая и хрупкая, облепляла слегка припухлые щёчки. Полуоткрытые веки с бархатными ресничками показывали миру пару изумрудных глаз. Алый рот, словно капля вишнёвого сока на белоснежном мраморе. Она была идеальна!

