
Полная версия:
Пойдём с тобой за горизонт
— Но почему?! — воскликнул Элай. Такое разделение казалось ему несправедливым.
— Так устроила природа, придётся тебе с этим смириться.
— Но разве природа не знает, что Кьяра добрая? Она вовсе не хочет никому ничего плохого!
— Ну прости уж её, — Натаниэль опустил Элая на землю и потрепал по волосам свободной от пчёл рукой, – когда природа придумывала правила, Кьяры у неё ещё не было. Давай-ка, попробуй, пообщайся с ними, — предложил он в утешение, поднося пчёл к руке Элая. Две пчелы тут же деловито переползли на ладонь мальчика. Элай, сразу забыв про несправедливость мира, зачарованно поднёс ладошку к глазам, с восторгом глядя на её содержимое. Пчёлы смотрели на него в ответ, и ему казалось, что они точно хотят ему что-то сказать – может быть, даже что-то ободряющее. Потом те расправили крылышки и улетели, а он долго ещё ходил по пасеке, разглядывая ульи и поднося руку то к одному, то к другому.
Элариан с Лораной стояли в сторонке и тоже улыбались.
— Ну вот, теперь он уж точно забудет про вчерашнее, — сказал Элариан, кивая на счастливого Элая.
— Похоже на то, — согласилась Лорана, — но… — она на миг перестала улыбаться, — кое-кто забудет явно не скоро, — и она глазами показала на Кьяру, которая ждала на дальнем краю пасеки – у самого ограждения. Кьяра наотрез отказалась пройти внутрь, ближе к ульям, и теперь сидела, надувшись и ощетинившись, как ёжик, провожая обвиняющим взглядом каждую пролетающую мимо пчелу. Нет уж! Ни за что она не станет приближаться к этим противным пчёлам! Ни за что! Никогда! И не просите! Она с тоской посмотрела в сторону Элая, “любезничавшего” с противными пчёлами: когда тот уже вернётся? Потом тяжко вздохнула: скорей бы уже во что-нибудь поиграть!
Вечером, засыпая, Элай думал о пчёлах. Два дня подряд выдались у него “пчелиные”. Впечатлений было – целая куча. Вопреки мнению родителей, он вовсе не забыл про диких “злых” пчёл. Он просто больше не считал их злыми. Теперь, познакомившись с прирученными, диких он считал “заблуждающимися”. У них не было таких красивых домиков, как на пасеке, и, наверное, они просто боялись, что ихние, самодельные, порушатся, а других-то нет! Наверное, им самим их делать сложно, и они испугались, что Кьяра может что-нибудь поломать. А потом она ещё махала на них лапами! А они просто не знали, что она хорошая и ничего плохого не хочет! Они не были с ней знакомы, и никто им ничего не объяснил. Заблуждающиеся пчёлы!
Так он лежал и размышлял, но самое главное, о чём думал, – это не о пчёлах, а об открытиях. Чувство восторга и триумфа, когда он “открыл” то место с пчелиными Замками, до сих пор ощущалось, и он мог вспомнить его, почувствовать снова! Где-то там – в груди. И он хотел ещё! Ещё открытий! Он обязательно станет путешественником, вот только вырастет!
Что же касается испытанного им страха – то ли его, то ли Кьяриного, – он предпочёл об этом не думать. Он никак не мог с ним разобраться или понять, и его юный разум отмахнулся от этого воспоминания – зачем думать о таких ужасных вещах, когда всё остальное такое замечательное?
* * *
Про пчёл. Куда летите вы, куда, Такие полосатые? Куда приводит вас мечта И цель, отдельно взятая? Где ваши замки и сады, Где над цветами кружите? Я верю, в самом деле вы Со всеми нами дружите! Зачем сердито так жужжать, Грозить своими жалами? Давайте лучше совершать Открытия немалые! Элай. 1246 год по времени ДолинГлава 3. Куда приводят мечты и мелкие земноводные
Однако вскоре Элай вынужден был на время забыть и о пчёлах, и об открытиях. В его жизни наступали перемены: как и решил король Элариан, началось его обучение – на год раньше обычного. Учителем выступал сам король – и потому, что являлся отцом ученика, и потому, что часто выполнял эту роль для других юных эльфов (которых за последнее столетие было не так уж много). И теперь Элай несколько часов в день уделял учёбе. Предметы поначалу были самые простые: счёт, письмо, общие знания о мире, о животных и о растениях. Но будущее обещало расширить и углубить этот список.
Элай учился с удовольствием – его любознательность касалась всего. Кьяра же откровенно скучала. Конечно, от неё никто ничего не требовал, её лично традиции эльфийского образования не касались, но она всё равно присутствовала – потому что одна, без Элая, скучала ещё больше. Когда же уроки заканчивались, она радостно устремлялась “на свободу” и так рвалась бегать и играть, словно непременно хотела восполнить время, потраченное на “всякую ерунду”. Волей-неволей Элай поддавался её рвению, но, к Кьяриному неудовольствию, характер его постепенно менялся. Он становился всё более спокойным и терпеливым – возможно, на это повлиял сам процесс обучения, который требовал именно этих качеств. И также возможно, что уроки естествознания усилили природную любознательность, и теперь Элай ещё сильнее заинтересовался окружающим миром. Его родители были очень довольны переменой, но с точки зрения Кьяры он становился скучным занудой. Впрочем, деваться ей было некуда: лучше такой Элай, чем никакой, благоразумно рассуждала она и с обречённым вздохом тащилась с ним на очередной урок, а во время прогулок периодически клевала носом в бесконечном ожидании, пока Элай часами, как ей казалось, разглядывает какую-нибудь травинку или букашку. Ну что там интересного? – вопрошала она мысленно саму себя, закатывая глаза. Не находя никакого ответа, она закрывала их и мечтала – о таких по-настоящему интересных вещах, как обед или ужин. Или о бабочках. Кьяре нравились бабочки – они не то что эти противные пчёлы!
Обычно день Элая начинался с прогулки. Начинался бы… если бы не Кьяра, у которой на этот счёт имелось собственное мнение и которая требовала к своей персоне всенепременное внимание. В итоге прогулка отходила на второй план – потому что день Кьяры всегда начинался с завтрака. Вот и в это утро друзья сперва посетили кухню, располагавшуюся на первом этаже (там уже суетился Шанорто, повар, который вставал даже ещё раньше, а также его домашний любимец – огромный рыже-коричневый кот по прозвищу Одуванчик). Элай быстро сжевал пару яблок и груш, но вставать не торопился – напротив, устроился поудобнее и улетел в собственные мысли, ибо Кьяра предпочитала трапезничать более основательно. Получив, кроме фруктов, порезанных на кусочки, ещё и миску своего любимого молока (которое считала обязательным элементом любого приёма пищи), она торжественно взгромоздилась на низенький широкий столик, сделанный специально для неё, и стала неспешно есть, постоянно косясь на Одуванчика – у неё с ним были сложные отношения. И только когда завтрак наконец завершился, наступил черёд прогулки: очнувшийся от своих мечтаний Элай и подобревшая Кьяра вышли во двор. Свежий утренний ветер, подлетев, тут же взъерошил пшеничные волосы мальчика, растрепав те ещё больше. Элай вдохнул полной грудью. Он любил ранние утра, когда солнце только-только встаёт и медленно поднимается над горизонтом, воздух свеж и бодрящ, а во дворе – никого, ну или почти, ибо имелись и другие любители ранних часов, но обычно все они разбредались по саду кто куда. Элай собирался сделать то же самое.
— Давай, наперегонки! — крикнул он Кьяре и помчался к ближайшей садовой дорожке. Кьяра весело подпрыгнула и помчалась следом.
Это было теперь их обычной утренней практикой: они мчались во весь дух по какой-нибудь тропинке, где днём, как правило, толпились гуляющие эльфы, зато утром никто не мешал. То один, то другая вырывались вперёд – с торжествующим криком или мявом. Если дорожка поворачивала и петляла – они тоже. Потом они останавливались, возбуждённые и счастливые, пытаясь отдышаться, поворачивали и мчались обратно. Кьяре очень нравились их пробежки, которые напоминали ей “старые добрые” времена (бывшие совсем недавно), когда они с Элаем – прежним и нескучным – носились весь день напролёт. Элай же обнаружил, что подобные забеги с утра пораньше проясняют его юную голову, и потом гораздо легче учиться.
В этот раз он выбрал дорожку, ведущую на север (и он знал уже, где север, а где юг!). На самом деле дорожка была круговой – вместе с Садами она бежала вокруг Замка, и можно было, пойдя по ней в одну сторону, выйти в ту же точку с другой, противоположной. Иногда Элай с Кьярой так и делали, но не сегодня. Сегодня они решили добежать лишь до какого-нибудь случайного места – просто так, без причины, – остановиться и побежать обратно, и когда, запыхавшиеся, но радостные, повалились на травку, отдыхая перед обратным забегом, среди зелёных травинок прямо у них перед носом вдруг что-то мелькнуло – тоже зелёненькое. Пошевелилось и снова замерло.
— Да это же лягушка! — воскликнул Элай, приглядевшись. — Какая красивенькая.
Приблизив свой нос, Кьяра довольно равнодушно понюхала лягушку. Ну и что такого? – говорил весь её вид. В лягушке действительно не было ничего необычного, тем не менее Элай разглядывал её с любопытством. Они ещё не проходили лягушек на уроках подробно, но он всё равно уже знал, что лягушки – это зем-но-вод-ные. И вот вторая часть этого слова и говорила ему сейчас, что данная конкретная лягушка никак не может быть обычной. Потому что в ближайших окрестностях не было никакой воды – ни ручьёв, ни фонтанчиков, ни декоративных прудиков с разноцветными рыбками. Даже луж от дождя и то не было. Тогда что она здесь делает? Может, заблудилась? Обычно он видел лягушек возле ручьёв – они сидели там в каком-нибудь тенёчке, часто под мостиками, и квакали. Вот они были обычными. Эта же лягушка явно отличалась: сидит здесь одна-одинёшенька, без своих лягушачьих подружек, никуда не скачет, не квакает – и воды рядом нет! Может, она полностью сухопутная? Бывают такие? Заинтригованный Элай забыл про пробежку, улёгся на живот и уставился на странную лягушку. Это была загадка, а загадки, как он считал, надо разгадывать – иначе зачем они вообще нужны?
Кьяра с недовольным видом (ну вот, опять!) уселась рядом и тоже уставилась на лягушку. Так и не углядев в ней ничего интересного (лягушка – она и есть лягушка), она протянула лапу, чтобы потрогать маленькое земноводное.
— Эй, не трожь! — испугался Элай. — Смотри, какая она маленькая!
Кьяра тут же надулась, но лапу убрала. Повернувшись к лягушке и Элаю спиной, она демонстративно уставилась в небо. Намёк был ясен, но Элай его проигнорировал – всё его внимание занимала новая загадка. Как давно он не разгадывал загадок? Куда течёт ручей? Куда летит пчела? Вспомнив про пчёл, он сразу же вспомнил и про сделанное им открытие – пчёлы живут в пчелиных Замках, которые растут на деревьях! Ну, не растут, конечно, пчёлы их сами делают, но это он позже узнал. И вообще, детали не важны. Главное – само открытие! И переполняющее чувство триумфа! И он ведь хотел ещё, но забыл, потому что начал учиться и помнить об открытиях стало некогда. Зато теперь вспомнил! Благодаря этой загадочной зелёненькой находке. Может, он и с помощью неё что-нибудь откроет? Где живут лягушки, кроме ручьёв? Вдруг у них тоже бывают лягушачьи Замки? Вот бы она поскакала куда-нибудь, тогда можно было бы пойти за ней и посмотреть. И сделать открытие! Он с надеждой воззрился на лягушку, но та продолжала неподвижно сидеть и как будто бы никуда не собиралась. Элай решил подождать. Должна же она когда-нибудь сдвинуться с места!
Минуты текли, никто не двигался. Кьяра устала от своей демонстрации и улеглась поудобнее. Она была очень недовольна: вместо весёлой пробежки сидеть и ждать непонятно чего! Опять он нашёл себе какую-то ерунду и теперь будет на неё пялиться, а она должна страдать! Кьяре казалось, что проходят не минуты, а часы. Время тащилось еле-еле. Наконец, спустя целую вечность (длиной минут пятнадцать) Элай вздохнул и поднялся с земли.
— Скоро уроки, — сказал он, — пора идти.
На самом деле он тоже устал ждать – и вовсе он не зануда, как считала Кьяра! – но не признаваться же! Он придёт сюда попозже – вдруг лягушка ещё никуда не ускачет. А пока…
— Давай, побежали обратно! — воскликнул он и припустил во весь дух по дорожке. Кьяра радостно подскочила и помчалась следом – вот это другое дело!
Дальше день шёл без особенностей. Сначала уроки (любимая часть Элая) – правописание и математика, потом обед (любимая часть Кьяры). Обедали снова на кухне, но это было обычной практикой – не только для друзей, а вообще для всех эльфов. Хоть у них и имелась столовая – довольно помпезная зала с общим длинным столом в центре и множеством маленьких возле стен и по углам, – ею редко кто пользовался. Имевшийся в теории график приёма пищи никто не соблюдал, все ели, когда хотели и могли – кто поодиночке, кто маленькими группками. И проще всего было поесть на кухне, где специально для этого, кроме зоны для готовки (две печи, большой стол, куча шкафчиков и тумб), организовали и обеденную зону с несколькими небольшими круглыми столиками. Не считая персонального столика для Кьяры, конечно, на котором она сейчас и восседала, уплетая варёные овощи и снова недовольно поглядывая на Одуванчика, который опять присутствовал, нежась у тёплой печки. Этот кот постоянно попадался ей на кухне, сидя то на подоконнике, то на столе, то на стуле, то на полу возле печи и зыркая на неё карими глазами. “Живёт он здесь, что ли?” — бурчала про себя Кьяра. Она не любила Одуванчика. Когда-то, совсем крошкой, она пыталась с ним подружиться, видя в нём своего сородича – он выглядел точь-в-точь, как она, даже цвет похож, только без крыльев. Но Одуванчик не принял её дружбы, наоборот, он на неё шипел, что для маленькой (но уже весьма самолюбивой) Кьяры, конечно же, было сродни объявлению войны. Другие кошки, живущие в Замке, реагировали на Кьяру похожим образом, и ей не оставалось ничего другого, кроме как перестать к ним подходить. Сначала она удивлялась, потом обижалась. “Да они просто не понимают, какая ты особенная! — прокомментировал однажды ситуацию Элай. — Они неразумные, а ты – умная! Ты говорить умеешь!“ “А ведь и правда, — подумала про себя маленькая Кьяра, — они не такие, как я!” С этих пор она считала, что другие кошки (особенно Одуванчик!) не достойны её драгоценной дружбы, они – просто кошки, а она… она… Кто она, Кьяра точно не знала. Она – это она, что тут ещё знать? Но зато она точно умная! В этом Кьяра была абсолютно уверена. Впрочем, она не совсем поняла, что имел в виду Элай, утверждая, будто она умеет говорить. Конечно, эльфийские слова она прекрасно понимала, но сама выговорить их не могла. Она общалась не словами. Но какая разница, если её понимают!
— Чем займёмся? — спросил Элай с набитым ртом, прерывая молчаливое противостояние взглядами между Кьярой и Одуванчиком.
— Мур, мур, мяу, — сказала Кьяра, не задумываясь. Что означало: пойдём играть и бегать, что же ещё?
— Тебе бы только играть и бегать целыми днями, — укоризненно сказал семилетний Элай, считавший себя теперь серьёзным и взрослым – ведь начал же он учиться! — Пойдём лучше полазим по деревьям, посмотрим, как они наверху устроены. А играть будем потом, после.
И они пошли лазить по деревьям. В саду их было предостаточно, но друзьям больше нравились те, что росли под самыми стенами Замка – они были толще и выше, и развесистее. Особенно они любили старое дерево прямо под окном их комнаты на втором этаже – приземистое, чуть выше этого самого окна, со сморщенной, шершавой, почти чёрной корой, сердцевидными листьями, толстыми ветками и удобной развилкой прямо посередине широкого ствола, на которой было так здорово сидеть, болтая ногами и лапами. Налазившись вдоволь по другим деревьям и утомившись, друзья провели оставшееся время, сидя на своём любимом, разглядывая проходящих мимо эльфов, плывущие в небе облачка и, в целом, отдыхая и даже слегка дремля (ибо Кьяра успела сбегать на кухню пополдничать, да и Элай перехватил пару пирожков). Про лягушку он вспомнил только к вечеру.
— Смотри, она всё ещё здесь, — удивился он, когда они поспешно прибежали на нужное место. Лягушка действительно продолжала сидеть всё там же и, казалось, даже не пошевелилась. А может, и шевелилась, но не сильно заметно, предположил Элай. В любом случае, она казалась ему теперь ещё более странной и необычной – шутка ли, просидеть неподвижно полдня, никуда не отлучаясь, не евши, не пивши! Он бы так точно не смог, не говоря уже о Кьяре, которая и пяти минут-то спокойно не высиживает, если только не спит и не ест! С другой стороны, возможно, лягушка и отлучалась – пока никто не видел, и прискакала обратно, а может, это вообще другая лягушка.
— Как думаешь, это всё та же или другая? — спросил он у Кьяры. Та приблизила нос и принюхалась.
— Мяу, мур, — сказала она, что значило: та же самая. И как она всё по запахам распознаёт? – в очередной раз подивился Элай. Но Кьяриному носу он верил.
— Так что, подождём, пока она куда-нибудь поскачет? — задал он риторический вопрос. Он-то по-всякому собирался подождать: чем дольше лягушка здесь сидит, тем больше шансов, что ей надоест и она… Кьяра помотала хвостом, что являлось у неё эквивалентом пожатия плечами. Ей было всё равно, поскачет ли лягушка, и ждать она не любила, но раз Элаю приспичило, он отсюда не уйдёт – такой упрямый! С другой стороны, если лягушка поскачет, то они побегут за ней, а это весело! Конечно, прошлая погоня закончилась для Кьяры печально, но ведь лягушки – это не пчёлы, лягушки точно не кусаются, Кьяра была в этом уверена!
По итогу этих размышлений друзья присели на травку возле маленького земноводного и приготовились ждать.
Время шло, они ждали – сперва довольно спокойно, потом ёрзая, потом легли на землю как можно удобнее, потом им надоело и они снова сели. Лягушка не двигалась… Вскоре небо окрасилось закатом. Заходящее солнце садилось позади Замка, поэтому огромная тень от него протянулась на весь восточный сад, создавая иллюзию сумерек, предваряя приход настоящих…
Как только стало темнеть, Элай начал разочарованно подниматься. Пора было домой, ему пока не разрешали гулять затемно. Эх, такое приключение сорвалось! – подумал он огорчённо. А ведь мог совершить открытие! Но только он встал и сделал шаг в сторону дорожки, как лягушка пошевелилась и заквакала. Элай замер. Кьяра, уже успевшая отбежать, вернулась обратно и посмотрела на него заблестевшими глазами. “Ну что? — говорил её взгляд. — Что дальше?” Взгляд Элая был прикован к лягушке. Та ещё немного поквакала, развернулась и довольно шустро и целеустремлённо попрыгала прочь. Повеселевший Элай не долго думая ринулся за ней. Ура! – ликовал он внутри. Она попрыгала! Теперь наверняка где-то впереди его ждёт открытие! Лягушачьи Замки или что-нибудь ещё! Он забыл, что темнеет и им надо домой. Мы быстренько, оправдался он, когда эта мысль всё-таки мелькнула в голове, и та улетучилась оттуда, сметённая воображаемыми лягушачьими Замками.
Конечно же, бежать не пришлось – лягушка была не настолько шустрой, – и они просто шли быстрым шагом. Сложнее было не потерять её из виду: маленькое земноводное сливалось цветом с травой, а когда та стала выше и гуще, то просто терялось в ней. Помогало то, что оно двигалось и шуршало, а иногда поквакивало. По мере того, как темнело, Элай всё больше ориентировался на слух. А темнело довольно быстро. Либо же он настолько увлёкся погоней, что не замечал времени – не успел оглянуться, как синева неба налилась чернотой, и на него высыпали звёзды. Сама темнота Элаю не мешала – эльфы неплохо в ней видели, обладая ночным зрением, которое улавливало малейший свет, превращая полный мрак в серые сумерки. Так что он не запинался и не натыкался на деревья. Кьярино ночное зрение оказалось ещё лучше – она видела ночью, как днём. Проблемой являлась не темнота, а позднее время, потому что их могли просто-напросто потерять: до сих пор они никогда не гуляли так допоздна, если не считать коротких ночных вылазок через окно, о которых, как они думали, никто не знал. Но скачущая лягушка занимала всё внимание целиком, и мысль о беспокоящихся родителях уже не могла пробиться сквозь этот азартный заслон. Лягушка прыгала и прыгала – то по прямой, то сворачивая, может быть, даже водя их кругами, – и Элаю казалось, что они зашли уже куда-то далеко-далеко. “Ничего себе, Сады какие большие!” — думал он восторженно. Раньше они казались ему меньше, он даже выходил к их краю и любовался открывшимся вольным простором (когда-нибудь он пойдёт туда – вдаль – как настоящий путешественник!). А в этот раз никакой край не показывался, они будто бы шли уже не по обычному фруктовому саду, а по большущему фруктовому лесу! Да фруктовые ли это деревья? Боковым зрением он замечал, что всё больше попадаются и какие-то другие – не фруктовые. Но оглядеться как следует не мог – приходилось следить за лягушкой! Сами деревья тоже стали расти как-то плотнее, гуще. А сумеречные краски, в которых Элай сейчас видел мир, превращали этот самый мир в совершенно иной – загадочный и незнакомый. Они словно и правда идут по какому-то таинственному лесу! Элаю было не страшно. Стрёкот сверчков, редкое пение ночных птиц, шелест тёплого ветерка, доносившего откуда-то слабый цветочный аромат, придавали всему окружающему сказочности и очарования. И Элай был очарован. Вот это приключение! – думал он. Где же живут эти лягушки? Про родителей он и думать забыл. Кьяра бежала рядом, её зелёные глаза светились в темноте, а золотистая шёрстка стала почти чёрной. Для неё вокруг не было ничего таинственного, но она всё равно находилась в приподнятом настроении – такое времяпрепровождение гораздо лучше, чем какие-то там уроки! Единственное, что вызывало у неё недовольство – она пропустила ужин.
Была уже глубокая ночь, когда деревья наконец-то расступились, пропуская друзей следом за лягушкой на открытое пространство. Впереди в свете звёзд блеснула ровная поверхность воды. Лягушка куда-то упрыгала, растворяясь в темноте, но никто этого не заметил: Элай и Кьяра, затаив дыхание, смотрели на открывшееся перед ними чудесное зрелище.
Это был небольшой круглый пруд – не то рукотворный, не то природный, – заросший по берегам камышами и осокой. В темноте ночи вода казалась чёрным чернильным пятном, над которым то тут, то там виднелись бледные очертания кувшинок и водяных лилий. Сам пруд со всех сторон был полностью окружён плотной стеной кустов и деревьев, создавая у Элая стойкое ощущение, что они попали в какое-то тайное, затерянное место, и сложно было представить, что оно может находиться где-то в их фруктовом саду. Как только они шагнули сюда, ветер сразу утих, листья перестали шуршать, птицы со сверчками замолкли. Тишина охватила их, окутала своим невесомым одеялом, и несколько биений сердца они стояли в полном безмолвии и неподвижности. Ничего не двигалось, ничего не происходило. И вдруг впереди над деревьями появилось белое зарево: это всходила луна. Звёзды потускнели, растворяясь в разгорающемся белом сиянии. Стволы деревьев на этом светящемся фоне внезапно стали очень тёмными и чёткими, а листья начали отливать серебром.
Луна медленно всходила, поднимаясь всё выше и выше, и наконец выкатилась из-за деревьев – круглая сверкающая капля посреди чёрных небес. Пруд, только что казавшийся чернильной кляксой, вмиг преобразился и стал похож на гладкое серебряное зеркало, в котором отражался призрачный лунный свет, а сама луна виделась в нём круглым драгоценным камнем, лежащим на дне. Росшие в пруду водяные лилии как будто засветились изнутри, их хрупкие изящные бутоны казались звёздами, упавшими с ночного неба.
Элай стоял, затаив дыхание, с открытым ртом, не смея шевельнуться и вдохнуть – ведь если он вдохнёт, то всё это белое сияние, залившее поляну, неминуемо польётся прямо в него, как молоко, и он в нём непременно захлебнётся! Почувствовав внизу что-то пушистое и тёплое, он посмотрел под ноги и встретил ярко-зелёный взгляд Кьяры. Её глаза светились – не то лишь отражённым светом, не то восторгом, какой испытывал он сам – восторгом, распиравшим грудь (его грудь или Кьяры?). Снова он не смог разделить их чувства – как тогда, полгода назад, с теми пчёлами. Но в тот раз это был страх – один на двоих, а теперь – восхищение.
Минуты текли, словно вечности. Сколько они уже находятся здесь, возле пруда, в этом сиянии? Луна в небесах будто замерла, время совсем остановилось. Элаю казалось, что они застряли в какой-то одной секунде, которая всё длится и длится… Неожиданно он понял, что слышит какую-то песню – тишина уже не была абсолютной. Песня – еле слышная – как будто рождалась где-то в его голове и только потом попадала в уши, становясь с каждым биением сердца всё громче и громче, но не давая разобрать слова. И вскоре стала настолько громкой, что преодолела пределы головы – теперь он слышал её отовсюду: от пруда, из травы, из кустов, из-под ног. Она была прекрасна – самая прекрасная песня на свете! – и сердце от неё замирало в какой-то сладостной неге. А в какой-то момент Элай вдруг понял, откуда она – это квакали лягушки, сотни лягушек соединяли вместе свои пронзительные голоса, но каким-то удивительным образом это звучало, как песня – песня, оглашающая тишину ночи, заполняющая разум и душу, летящая ввысь, к полной луне. Это была лягушачья песня – но это не имело значения! Он хотел слушать её бесконечно – затаив дыхание, в серебряном лунном свете, забыв, кто он и где находится.

