Ёжинька

Вернувшись домой, мы приготовили себе кофе и устроились наслаждаться видом, покоем и остатками вчерашнего пирога за кухонным столиком возле открытого окна.

– Глядя на эту деревенскую и природную пастораль, я начинаю понимать, почему ты не осталась в городе, в комфортабельной квартире с видом на двор-колодец, а переехала в этот домишко, – сказала я.

– Если вспомнить, не где я жила, а с кем, то это не домишко, а дворец. Не приедь я сюда, чтобы сообщить дому о кончине хозяина, я бы никогда не узнала, что где-то существует моё истинное место. Может, муж что-то понимал об этом и обо мне, просто не мог облечь в слова? У мужчин такое бывает. Они или мудры, или тщеславны. Видимо, Алан был гением.

– Почему ты не уходила от него? Ты имела все основания оставить человека, который всё больше спивался и деградировал.

– Потому что он позволял мне жить своей жизнью. Это мирило меня с его недугом. Он сам по себе, я сама по себе. И один маленький взаимоприемлемый компромисс. Однажды Алан собрался было меня зарезать за то, что уехала на несколько дней, не сказав куда. Я отвела от своего лица его руку с ножом для разделки рыбы и спокойно сказала, что если ему интересно, мне не трудно сообщать о маршрутах моих отлучек. Но если ещё хоть раз мне станет страшно жить в этой квартире, я тут же уйду навсегда. С того дня муж не прикасался ко мне. Звучит неправдоподобно, но это так. Между нами воцарились почти добрососедские отношения. Я не лезла на стенку от безысходности от того, что он не желает меняться. Этого не было. В мои планы не входило бороться с его проблемой без его согласия, транжирить собственную жизнь на того, кому это не нужно. Я уважала себя. Мы пришли к соглашению, что не вмешиваемся в бытие друг друга. Каждый тратит свои дни на то, что считает нужным. В целом я жила так, как хотела, не делая гору из муравейника от того, что встречала по утрам на кухне пару пустых бутылок из-под виски. Просто убирала их в мусорный пакет, мыла посуду, надевала красивое платье и шла на работу. Никаких скандалов и истерик в обмен на то, что он не переступал черту мною дозволенного. Может, кто-то считал, что своим спокойствием я морочу окружающим голову, но себя-то я не обманывала, а это самое главное – знать про себя правду. Я всегда была собой, не притворялась в угоду обществу несчастной созависимой клушей. Мне не на что было жаловаться. Я всему научилась, читая инструкции по применению – мои настольные книги, – и, как и многие одинокие женщины, была чрезвычайно благодарна тем, кто их писал. Жаль, что авторов не указывают. Не знаешь, кого конкретно упоминать в своих вечерних молитвах после того, как правильно соберёшь новую кухонную мебель и отремонтируешь посудомоечную машину.

Я не хранила в сумочке нюхательную соль с фиалковым маслом, не пряталась за дверцей буфета, чтобы тайно утешить себя рюмочкой молодого портвейна или накапать бренди в кофе больше, чем кофе. Не бегала к психологам, не орошала горькими слезами чужие жилетки и плечи. Ни за кого не цеплялась. Знала: выхода нет только из гроба. Если не было настроения, я говорила себе: «Манон, дорогая, это просто плохой день, а не плохая жизнь». И шла в театр или в галерею. Или в филармонию насладиться скрипкой. Там прекрасно и много хороших людей.

А ещё мечтала. В мечтах можно уйти из реальности. Можно забраться на вершину горы, дотянуться до звёзд, очутиться в другом городе или в детстве, прогуляться босиком по Луне, постоять на берегу океана, побыть счастливым. Порой я так мечтала, а порой покупала билет, говорила: «Вернусь через пять дней» – и превращала мечту в реальность. Уезжала к морю. Оно наделяло меня невозмутимостью, терпением и внутренней силой. Я снимала домик на берегу, носила платья до пят, распускала волосы, бродила по местному рынку с корзинкой из бамбука, покупала на завтрак чёрную малину и хрустящие круассаны, на обед – дорадо, запечённую с травами, а вечером устраивала у воды пикник с «Шардоне», креветками и козьим сыром. Любовалась закатом, наслаждалась осознанием полного покоя и свободы. А потом возвращалась. Не в моём характере бросать недочитанную книгу, незаконченное дело, недоеденную пищу. В том числе мужчину, который хоть и не ценил меня до такой степени, чтобы справиться со своей проблемой, но всё же не хотел, чтобы я ушла и кое-что для этого делал.

Кто-то уверен: если у тебя муж алкоголик, то ты, жалкая горемыка, должна вести себя тише воды, ниже травы, одеваться в чёрное, общаться шёпотом. Вот уж нет. Я не из тех людей, которых можно пожалеть. Я могла быть смертельно уставшей, но никогда не впадала в настоящее отчаянье. Не думала о том, что моя жизнь испорчена или разрушена, что у меня проблемы. У всех есть какие-то проблемы. Просто не стоит застревать в них. Я никогда не говорила: «У меня всё плохо». Говорила: «Пошло оно всё к чёрту!» Имеет значение только то, что у тебя в голове. То, о чём мы очень часто переживаем, на самом деле того не стоит, правда. Потому могу дать совет. Заботься о себе на всех фронтах жизни: о душевном и физическом здоровье, о своих эмоциях, о новой помаде, о платье по фигуре, и ступай вперёд, сохраняя в памяти лишь хорошее. Не жалуйся на трудности, а ищи пути их решения. И это не алкоголь. Цени не того, кто тобой восхищается, а того, кто рядом, когда восхищать нечем. Открывай навстречу добру все окна своей души.

– Ох, тётушка, я восхищаюсь тобой всегда. Но этот маленький дом требует большой заботы. Ты всё время в трудах. Когда ты отдыхаешь?

– Отдыхают от того, что не нравится. А мне всё нравится. Я уехала из городской суеты, от толпы, от условностей и компромиссов. Нашла здесь покой, тишину, благословенное одиночество – это такая роскошь! Здесь еда вкуснее, и пахнет она по-другому. Здесь скромные, тихие, дурацкие радости, которые замечаешь и ценишь только ты. Они доставляют больше счастья, чем общепринятые вещи. Тебе знакомо такое чувство?

– Да.

– Скажу по секрету, моя маленькая кладовая – одна из таких радостей. Ты бы только знала, как горячо мне хотелось обустроить её, заполнить полки парой дюжин банок с самым вкусным на свете вареньем, с фруктами в пряном сиропе, с овощной икрой, с аджикой, с острым соусом. Я просто заискрилась этим желанием. Порой захожу туда для того, чтобы полюбоваться и удостовериться: кое-какой стратегический запас на всякий случай у меня имеется. Это наполняет чувством защищённости, безопасности и устойчивости.

Прекрасно то, что в каждом возрасте нам требуется что-то особенное. В двадцать хочется покорять весь мир, в шестьдесят – чтобы мир был в душе, а в доме – кладовочка. Всё, что раньше было таким важным, теперь кажется мне ничтожным. И так здорово, когда ты можешь потакать своим возрастным потребностям!

Днём мы с Манон выходим «в свет». У неё список, с которым нужно обойти два магазинчика, рынок и одну аптеку. Обожаю маленькие деревенские магазинчики и местный рынок, но ещё больше обожаю работающих там людей. Все они одинаково приветливы к тебе и к твоей собаке, знают кличку твоего пожилого кота и шлют ему приветы в виде лишних граммов свежей сметанки или куриной шейки. Они помнят всех твоих родственников, интересуются их здоровьем, рассказывают о своих и своём, делятся полезными советами и чудодейственными рецептами от всего на свете. Здесь вы можете узнать ответы на любые вопросы: как навсегда избавиться от натоптышей, морщин и лишнего веса, как приготовить королевскую ватрушку и домашнюю колбасу, нужен ли розам навоз, чем кормить слона, сколько съедать ложек мёда в день, чтобы оставаться молодым до ста пятидесяти лет и ещё многое другое. Не продавцы, а опытные эксперты какие-то.

После обеда мы с Манон славно потрудились. Пропололи клумбы, скосили траву на лужайке перед домом. Собрали ведро томатов, решили их завялить по-итальянски с чесноком и душистыми травами. Пополнили кладовую двумя баночками крыжовенного варенья. Испекли на ужин воздушный персиковый пирог и съели половину ещё горячим, с холодным молоком от местных коров, густым и вкусным. Бабетта от пирога отказалась, поужинала мясным паштетом и ушла по своим делам. Мы же с Манон ещё долго сидели на террасе, глядели на безмолвный, чернильно-синий небесный океан, полный сияющих звёзд и планет, и обе свято верили, что там есть жизнь. Иначе как жить, когда наступают мрак и безнадёжность, когда сердце разрывается от невыносимой тоски по ушедшим из мира земного?

– Но всё же, что бы ни случилось, лучше глядеть на небо, чем жить там, – произнесла Манон, чуть улыбаясь, полная мудрости, любви и сияния. – И пока мы здесь, а не там, каждому из нас нужно иметь что-нибудь своё. Обязательно нужно. Это важно. Должно быть место, куда человек может вернуться для того, чтобы прийти в себя, согреться, выжить, набраться сил, сделать правильный выбор. Деревня или город. Комната, столик у окна, мост, скамейка, тропинка… Для меня это вот этот домишко. Место, где мне хорошо.

Вечер был довольно тёплый. С неба падали спелые звёзды, с яблони – спелые яблоки. Пахло розами.

Душу заполняли нежная меланхолия и ласковый покой, которые примиряли меня с уходом Чарли: притупляли горечь сожаления, боль и гнетущую тоску. Смиряли с тем, что я буду жить дальше, только уже без него. Я всё меньше жалела себя, всё более утверждалась в том, что мой пёс прожил хорошую жизнь, и благодарила судьбу за то, что она была к нему добра, не измучила болезнями, травмами, жестоким отношением. Хотелось думать, что Чарли был доволен своими хозяевами: мною и папенькой. Но понимала и то, что любовь и верность собак безусловны. Они не выбирают тебя по национальности, по богатству, по внешности, по состоянию здоровья. Они принимают нас разных, а потом любят до последнего вздоха каждой своей шерстинкой. Это мы, люди, ведём отбор: порода, чистокровность, характер, возраст, здоровье. Позволяем себе предавать этих бескрылых ангелов. Оставляем на обочинах, в лесу, в чужом городе, терзаем голодом и болью.

Впервые после смерти Чарли я позволила себе подумать о нём и его судьбе с лаской и тихой светлой радостью, а не с горькой тоской. И вдруг почувствовала, как что-то мягкое и тёплое утешающе прикоснулось к самому моему сердцу. «Я здесь. Я с тобой. Я слышу тебя. Навсегда».

Неслышно ступая, на террасу взошла Бабетта. Свернулась в своём любимом кресле, вздохнула, закрыла глаза, задремала.

Одно за другим гасли освещённые окна. Вечер постепенно сменяла волшебная ночь. Она заботливо укрывала засыпающую деревню прохладой и почти полным безмолвием.

А где-то на задворках Вселенной, в чудесном, полном солнечного света мире, счастливый и здоровый Чарли гонялся за прекрасной бабочкой…

Не уследили

Патриция, аккуратненькая, невысокая леди, возвращалась домой через парк. Насыщенный разными мирскими делами осенний тёплый день клонился к вечеру. Солнце пряталось за вековые дубы. Смеркалось. Становилось прохладнее, но в шерстяном пальто и замшевых ботиках пожилой леди было комфортно.

Парковую дорожку уже освещали старинные фонари. Под ногами шуршали опавшие листья. Пахло влагой, перезревшими медовыми грушами и старыми книгами. «Книгами, которые долго хранились на чердаке, – тут же подумала Патриция. – В доме, в котором не любят читать. Или в заброшенном, где давно, кроме мышей и пауков, никто не живёт».

Старушка всегда была любопытной, ко всему проявляла неподдельный интерес, задавала вопросы, анализировала, раскладывала по полочкам. Может быть, кому-то пожилая леди могла показаться слишком докучливой, но благодаря этому она до сих пор сохраняла ясность и незаурядность ума, в каждом дне находя что-то такое, чему удивлялась и радовалась, словно малое дитя. Будь то сгорбленный, точно старичок, опавший лист, пёстрая бабочка, порхающая над цветком, встреча с добрым знакомым или новый чай, купленный в старинной чайной лавчонке. Магдалина, пышущая красотой и здоровьем сорокалетняя хозяйка лавки, собственноручно составляет чайные сборы из трав, цветов, сушёных фруктов и ягод. Приятные, полезные и даже лечебные, на все случаи жизни: от бессонницы, от лихорадки, от нервов и спазмов. Патриция заходит в магазинчик, словно в храм, с почтением и благоговея. Магдалина принимается нахваливать новые сборы: успокаивающие, тонизирующие, витаминные, укрепляющие иммунитет. Пожилая леди с удовольствием вдыхает насыщенные ароматы гармоничных чайных букетов, всегда интересуется ингредиентами, их пользой и возможными неприятными воздействиями на женский организм, который наслаждается жизнью уже более восьми десятков лет.

Минувшим летом, запомнившимся своими беспощадно знойными днями и чуть менее прохладными ночами, Патрицию буквально спасла пара чайных напитков: с вишней, чудесным образом освежающий в жару, и с лимонной травой – от головной боли.

Она, можно сказать, влюбилась в них. Магдалина плохого не посоветует, потому и красота её не увядает.

Люди изобретают оптические приборы, чтобы рассматривать Луну и звёзды. «Можно подумать, на Земле уже всё рассмотрели», – бурчала порой Патриция, наблюдая, как за стеклянной дверцей духовки растёт и благоухает персиковый пирог, как румянится и темнеет верхняя корочка, посыпанная кунжутом, а на её макушке образуются светлые трещинки. Или за тем, как в прозрачном заварочном чайничке просыпаются от горячей воды скрученные чаинки и сухие лепестки цветов. Как они напитываются влагой, раскрываются, принимаются танцевать и кружиться, оставляя за собой насыщенный золотисто-коричневый шлейф. На всё это и ещё много чего можно смотреть изо дня в день и каждый раз, как в первый, удивляться, восхищаться и видеть новое. А может, эта способность приходит с возрастом? Когда всё, что ни делаешь, начинает нести в себе особенное очарование. Патриция не исключала, что когда-нибудь эта способность утратится, но на данном отрезке жизни ничто для неё не было само собой разумеющимся. Как и сама жизнь.

«Ночью подморозит», – подумала пожилая леди, почувствовав нисходящую с неба стылость. К своей восемьдесят второй осени она могла прогнозировать это с полной уверенностью. Но, к сожалению, не могла прогнозировать последний день и час своего существования на этом свете. А он наступил.

Патриция вдруг почувствовала, что не может дышать. Где-то внутри поселился кусок льда, выпустил щупальца и сжимает её бедное доброе сердце. В глазах потемнело, ноги и руки онемели, сумка выпала из ослабевших рук. Старушка из последних сил добрела до ближайшей скамейки и шлёпнулась на неё…

С ветки близ стоящего дуба неслышной тенью слетел Ангел смерти и в образе довольно приятного мужчины присел на скамейку рядом с умирающей.

– Добрый вечер, мадам. Не волнуйтесь, скоро вам станет легче. Настолько легче, что сможете летать.

– Я бы с удовольствием, – прошептала Патриция. – Всю жизнь мечтала полетать как птица. Но сейчас мне нельзя. Невозможно!

– Почему? Что вас здесь держит?

– Он…

Вот и последний на сегодня Ангел смерти явился с отчётом. Господь устало открыл журнал с именами на букву П, взял в руки перо, обмакнул в чернила и приготовился вычеркнуть из жизни Патрицию Беверли, человека женского пола восьмидесяти двух лет, проживающую в городе N на Цветочной улице в доме 45.

– Ты задержался, – проворчал Бог, обращаясь к Ангелу. – Надеюсь, всё благополучно? Эта добрая леди ушла безболезненно?

– Эта добрая леди ушла домой.

– Что! Как так?

– У неё было неотложное дело. Уважительная причина для жизни.

– Какое такое дело?

– Она сказала, что ей нужно покормить кота.

– Не помню, чтобы у Патриции был кот.

– На днях притащила какое-то шелудивое чучело. Назвала Генри. Теперь моет его, кормит, лечит, целует. Я сумку ей до дома донёс, а потом в окно подглядел. Носит это облезлое пугало на ручках и колыбельные поёт.

– Что тут сделаешь? Не уследили. Эти пожилые леди такие проворные. Коли так, пусть живёт. Завтра велю её Хранителю, чтоб присмотрел за ней. Ещё лет семь. Или десять? А ты иди отдыхай, жалельщик котиков.

Господь отложил перо, захлопнул журнал, поставил на полку. Открыл ящик стола, достал плитку шоколада, отломил кусочек. Почувствовав во рту вкус изысканного лакомства, тепло улыбнулся…

Далеко-далеко внизу живущая в городе N старушка по имени Патриция уже и думать забыла о своём недавнем недомогании и добродетельном мужчине, который донёс до дома её тяжёлую сумку. Все мысли были о спасённом от смерти бедном коте. Тощий, потрёпанный жизнью Генри только что вкусно поужинал и теперь с удовольствием дремал на руках у хозяйки под её умиротворяющее воркование.

На чернильно-синем небе играли последние отблески оранжевого заката. Краски мира тускнели и становились похожими на старинную акварель.

– Какой чудесный вечер! – восхитилась Патриция, глядя в окно. – И какое чудо, что мы можем его видеть! Правда, Генри?

Нет худа без добра

Шарлотта, незамужняя барышня двадцати девяти лет, проживающая на окраине тихого городка в скромном одноэтажном домике бледно-зелёного цвета, украшенном прелестной викторианской верандой, была человеком решительным, серьёзным до суровости и чрезвычайно пунктуальным. До занудства страстной любительницей образцового порядка, различных правил и предписаний. Она обожала маленькие славные обычаи, устои, праздничные традиции и старательно их придерживалась. Это помогало справляться со своими слабостями, твёрже стоять на ногах, дарило чувство незаурядности. Одинокой барышне сие чрезвычайно необходимо, даже если этой самой незаурядности в ней хоть отбавляй. Во всяком случае, Шарлотту Бог ею точно не обделил. Высока, широкоплеча, со статной фигурой. На лицо не дурнушка, но всё же из тех, на кого никто дважды не взглянет. Глаза серые, нос с горбинкой, тонкие губы без помады, гладко зачёсанные светлые волосы. Ноги длинные, размер – за сорок. Не руки, а ручищи, способные к тяжёлому труду, не аристократичные. Крупные, сильные кисти с широкими ладонями, узловатыми пальцами и обветренной кожей.

Несмотря на некоторую внешнюю суровость, Лотти довольно легко умилялась, когда находила для того вескую причину. Она принимала за счастье увидеть двойную радугу, распустившийся за ночь куст пышных пионов, севшую на руку голубую стрекозу да съесть прямо на грядке первую сладкую клубничину размером с три пятака.

Случалось это, мягко говоря, нечасто. Любое нарушение привычного образа жизни и распорядка дня заставляло Лотти нервничать, портило настроение, лишало равновесия.

Пара-тройка неписаных правил была привита ей с детства любящими родителями, трагически погибшими двенадцать лет назад. Но бо́льшую часть из них она придумала себе сама и тем гордилась.

В последний понедельник каждого месяца Шарлотта писала письма двум своим достопочтенным дядюшкам и кузине Джоди. В ответ получала лишь поздравительные открыточки раз в год на Рождество с общепринятыми пожеланиями хорошего самочувствия и счастья. По-видимому, пожелания были написаны от души и осенены усердными молитвами, так как Шарлотта никогда не болела и не находила повода для того, чтобы назвать себя несчастной. Мнение других людей на эту тему её не интересовало. Она была довольна своим собственным, потому и не замечала в глазах окружающих сочувствия, а порой и жалости.

По воскресеньям Лотти пекла оладьи, замешенные на простокваше. Они могли быть с луком, с морковкой, с яблоком или с изюмом, но в любом случае это были маленькие пушистые облачка. Горка поводов для подлинного наслаждения. Шарлотта ела их вилкой, макая каждый кусочек в блюдечко с черничным вареньем, запивая заваренным по всем правилам горячим душистым чаем.

Украшая в декабре ёлку, она непременно исполняла рождественский гимн.

– Ночь тиха, ночь свята. Счастья ждут все сердца, – старательно, вкладывая душу, проникновенным меццо-сопрано выводила Лотти, развешивая на ветки старинные игрушки и бусы.

Она свято верила, что торжественное пение гимна один раз в год заменяет невысказанные слова благодарности Всевышнему за то, что время от времени ей, весьма самостоятельной даме, всё же приходится обращаться к Нему в поисках наставничества и чуткого руководства.

Под наряженным деревцем Шарлотта оставляла прекрасную винтажную тарелочку с имбирным печеньем для Санты, искренне надеясь на то, что он тайно заглянет к ней на огоньки гирлянд, утолит голод и в знак признательности за гостеприимство дарует её маленькой обители всяческое благоденствие.

Перед сном Лотти всегда вспоминала, как прошёл день, что огорчило, что случилось хорошего. Мысленно отыскав приятный момент, а то и несколько, она наполнялась чувством гармонии и довольства и говорила: «Со мной приятно иметь дело!»

Раз в три месяца она позволяла себе воспользоваться личными сбережениями, которые хранились в жестяной банке из-под сахарного печенья, и отправиться в маленькое путешествие в какой-нибудь недалёкий от её места проживания городок, приход или старинную деревню, где знакомилась с их особенностями. Обедала в тихих ресторанчиках, кофейнях или закусочных, каждый раз заказывая что-нибудь новенькое, доступное для её тощего кошелька. А потом возвращалась в свой любимый бледно-зелёный домишко убеждённая в том, что это лучший дом на свете, и пополняла пухлую записную книгу новым кулинарным рецептом.

Найти готовое платье в магазинчиках женской одежды для Лотти было почти невозможно. Всё, что у неё имелось: и в пир, и в мир – шила пожилая модистка по имени Жозефина, за которой нужен был глаз да глаз. Отточенными движениями портновских ножниц она так и норовила то талию заузить, то декольте углубить. Пыталась декорировать лиф пайетками, а край подола – бахромой. Говорила, что коли сама Лотти не внушает окружающим симпатии, то пусть это делает платье.

– Если ты блёклая моль, то хотя бы одевайся как бабочка, – любезно советовала Жозефина.

– Красота нынче – дело утомительное да затратное, – отвечала Шарлотта. – На что оно мне?

В конце концов, с трудом сдерживая рвущуюся изнутри наружу досаду и раздражение, Лотти получала то, что хотела: скромную, не бросающуюся в глаза обнову. Это требовало от неё неимоверного терпения, но она терпела, так как Жозефина всегда была искренне гостеприимной, обладала несравненной мудростью, изрядным чувством юмора и брала за пошив много меньше, чем взяли бы в ателье. И она была единственной, к кому Лотти испытывала некоторое чувство привязанности и доверия. В остальной части жизни Шарлотта не утруждала себя галантностью и деликатностью манер, говорила то, что думает.

Из-за высокого роста Лотти жители городка могли бы смотреть на неё снизу вверх с благоговением. Но чаще всего они смотрели с сочувствием или осуждением. Те, кому не нравится твоя жизнь, твоя причёска, твоя фигура или нос, найдутся всегда. Праздное женское общество не принимало её в свой круг, шепталось: «С такой шутки плохи». А она не больно-то и стремилась и на Луну от досады не выла. Недосуг. Лотти вечно спешила то на работу, то в город по делам, то на рынок за покупками, то на почту с письмами для родни. И всегда выглядела бодрой и оптимистичной.

Своих размеров она не стеснялась, шагала по жизни и улицам городка крупными шагами, уверенно стуча низкими каблуками огромных коричневых туфель или потёртых башмаков. Согласовывая собственные философские теории с практикой и опираясь на незыблемые традиции, Шарлотта могла бы управлять миром, но вот уже с десяток лет правила ведром и шваброй в одной ничем не примечательной конторе. Здесь она давала волю рукам и трудолюбию, пуская в ход щётки, порошки, ветошь и горячую воду. Подопечное учреждение сверкало чистотой и порядком, благоухало свежестью и немного сладостью: в одном из покосившихся шкафов с деловыми бумагами, куда давно никто не заглядывал, а также в кармане рабочего халата Шарлотты лежали саше с корнем ириса. Такие же мешочки можно было найти в её сумке, в спальне под высокой перьевой подушкой и в ящиках комода, где хранилось тщательно выглаженное бельё. Это был любимый аромат Лотти, её визитная карточка.

– Жизнь – штука безвкусная, – говорила она, покупая в аптеке свежие саше. – Щепотка специй пойдёт на пользу. – И, поднеся к лицу и вдохнув аромат, добавляла: – Так пахнет рай.

В конце каждой недели на громоздком письменном столе хозяина конторы Шарлотта находила конверт со средствами для своего довольно сносного существования. По большим праздникам к содержимому конверта прилагалась миниатюрная коробочка конфет из марципана – повод заглянуть к Жозефине просто так, на чай, а не для примерки платья. В моменты, когда их общение не сводилось к обсуждению глубины декольте, оно было приятным и дружелюбным.

Мистера Тейлора, хозяина конторы, она почти не встречала, но почему-то думала, что человек он добрый и внимательный. Видимо, из-за сладких знаков внимания. Знала, что ему лет сорок, что год назад овдовел, есть дети – два мальчика. И в качестве сочувствия убирала его кабинет с особым усердием.

На клочке земли возле дома Шарлотта чего только не выращивала. Лук, морковь, фасоль, редис и огурцы, помидоры и брокколи. Кусты клубники, малины и крыжовника. Сорнякам, разумеется, тут места не было. Всё лето Шарлотта старательно пропалывала, рыхлила, поливала, боролась с мучнистой росой, тлёй и гусеницами, а потом пожинала великолепный урожай. Закатывала его в баночки, сушила, вялила, мариновала, а зимой пускала в ход, добавляя в супы, в рагу, в запеканки и соусы.