Ёжинька

Анна Богданова

Ёжинька

© А. Богданова, текст, 2026

© Издательство «Четыре», 2026

Ёжинька

Ёжинька был уверен: все созданы для кого-то, каждый кому-то нужен. А он, Ёжинька, нужен этому миру больше всех на свете. Ведь не просто же так его спасли от неминуемой смерти. Правда, ввиду тогдашнего крайне удручающего состояния здоровья Ёжинька крайне смутно помнил все обстоятельства реанимации. Он вернулся с того света, а вернее, из тьмы, когда кто-то лишённым всякой деликатности движением распахнул ему рот и принялся вливать туда прохладную живительную влагу – то единственное, чего в тот смертоносно-знойный июньский день ему катастрофически не хватало. Наполнение его обезвоженного тельца драгоценным колодезным бальзамом сопровождалось словами: «Не вздумай тут умирать, божья игольница. В моём доме это не принято».

Если мир, на который ты рассчитывала, оказался ненадёжным, просто делай то, что можешь. Не взвешивая свои возможности, не обдумывая последствия. Таков был способ сохранения рассудка и сердечного покоя Эммы, добропорядочной старой девы в годах. Других вариантов она не знала. Мир подсунул к её стопам сорок второго размера умирающего от жажды ёжика, она дала ему воды – вот и вся арифметика. Ни радости, ни гордости собой Эмма не испытала. Одно лишь изумление от того, что тот выжил.

– Что бы ни дал Бог, всё благословение и благополучие, – сказала она и полезла на чердак за коробкой.

* * *

С тех пор Ёжинька жил в настоящем человеческом доме, хозяйка которого до странности любила свет. С утра до вечера проникающие через ничем не замутнённые окошки солнечные лучи озаряли уютную комнатку и маленькую кухню, пропахшую мятными травами, наполняя покоем и затаённой радостью саму Эмму. Вечернее же освещение бытия и душевное равновесие женщины обеспечивали подвесные светильники, бра и настольные лампы, выдержанные в нежном стиле прованс. Золотой небесный шар ещё только готовился коснуться крон далёких деревьев, а внутри дома уже зажигались все имеющиеся источники света, в том числе старинный ретрофонарь над крыльцом, украшенный растительным орнаментом. Кажется, Эмма сама уже должна была начать лучиться как морская голотурия. Но удивительно высокая, с прямой спиной женщина в своих длинных тёмных платьях, со старомодным накрахмаленным чепцом на голове и скорбью в круглых светло-голубых глазах выглядела тускло и безлико. В отличие от своей старшей сестры Изольды.

Та прилетала в батистовых платочках, шёлковых блузках, рюшах, габардиновых юбках и кружевных перчатках, словно беспечный яркий мотылёк. Украшала собой, своим щебетанием, смехом, коробками с малиновым зефиром и абрикосовой пастилой ручной работы третью пятницу каждого месяца. Обаятельная невысокая старушка с лазурными кудряшками, в увесистых жемчугах, с десятком тюбиков разноцветных помад в бархатном ридикюле. Удивляющая неизменно хорошим настроением, отсутствием всяческих сожалений. Оставляющая повсюду, куда ни ступи, густой шлейф, сотканный из ароматов чёрной смородины и терпкой зелени.

Вечером мотылёк долго крутился возле помутневшего от времени зеркала в резной деревянной раме, пытался усмирить свои небесные кудряшки, рисовал на лице розовые губы и щёки. Непременно поднимался на носочки, чтобы тепло обнять огромную угрюмую родственницу, которая так и норовила уклониться от навязанного ритуала, и улетал до следующей визитной пятницы.

Именно Изольда стала звать спасённого Эммой ёжика Ёжинькой. Он был обезоружен её женским вниманием и сражён добротой, посему позволял ей брать себя в ухоженные, пахнущие миндальным мылом ручки, чесать наманикюренными пальчиками тёплое пузико и чмокать свою довольную шерстяную мордочку. Его суровая хозяйка себе такого не позволяла.

Проводив Изольду, Эмма включала весь свет в доме, кипятила самовар, пила чай из блюдечка с ванильным сухариком или грушевыми подушечками. Зефир и пастилу не признавала, считала баловством, пустой тратой денег и на следующий день уносила многодетному мяснику Адаму.

Перед сном она отключала большой свет, но оставляла гореть настенные бра.

Эмма до болезненности не переносила тьму. Говорила, что та нагоняет на неё щемящее чувство одиночества и анафемскую депрессию. «При чём тут одиночество, – думал Ёжинька, – ведь у неё есть я? Нас двое».

И стоило кукушке в часах прокуковать шесть раз, а краскам дня начать бледнеть, как он принимался напоминать хозяйке о том, что она не одна, то есть о себе.

Ёжинька просыпался в пропахшей рождественскими мандаринами картонной коробке, на подстилке из старой, проношенной до дыр шерстяной кофте свекольного цвета, и несколько минут думал о том, что раньше, живя под трухлявой корягой, он жил не там, где нужно, зато теперь как раз там. Довольный своим философским умозаключением, он выбирался наружу. Громко чихал, звучно лакал из мисочки свежую водичку и, шумно сопя и фыркая, подкреплялся чем Бог послал. Обычно Он присылал кружочек морковки или кабачка, кусочек постного мяса или куриное сердечко. Довольствуясь ниспосланными благами, Ёжинька неизменно восхищался тем, что у Него, в отличие от Эммы, на всех хватает времени и денег на продукты. Для каждой травинки, цветка, дерева, для всякого живого и неживого.

В этом случае хозяйка дома была полностью солидарна с Ёжинькой. Не проходило и часа, чтобы она не прославляла этого заботливого человека, восклицая: «О Господи!»

Дальше в зависимости от ситуации следовали либо вопросы, либо жалобы, либо упрёки, либо просьбы дать совет. Иногда, по мнению Ёжиньки, она заходила слишком далеко, обвиняя Его в отсутствии присмотра за ней самой:

– Где ты был, Господи, когда я несла эту игольницу под свою крышу?!

Видимо, обращений было так много, что Он не успевал отвечать на все лично. Время от времени приходили Его адвокаты в начищенных до блеска ботинках, чёрных костюмах и галстуках, настырно стучали в двери и предлагали за неограниченное вознаграждение ответить на любые вопросы касательно Бога.

– Доброе утро! – счастливыми голосами восклицали адвокаты.

– Какое же оно доброе? Сколько раз вам говорить: я не покупаю веру за деньги! Идите прочь от моего дома! – возмущённо вопила Эмма.

«Наверное, тот, кто нужен, частенько не такой, какой нужен», – думал при этом Ёжинька.

* * *

Чем темнее становилось снаружи, тем громче и активнее Ёжинька старался напоминать о себе: лихорадочно носился по дому, топал, пыхтел и цокал. Пытался вскрыть полы, гремел пустыми мисками и блюдцами. Исследовал каждый уголок, внутренности тёмных шкафов, огромных резиновых калош и туфель в поисках более укромного местечка, чем коробка. Находил и натаскивал туда всё, что под руку попадалось. Одним словом, всячески создавал видимость течения жизни вдвоём.

Однажды, не выдержав шумовой атаки, Эмма отправила Ёжиньку на всю ночь в огород, питая тайную надежду на то, что он сбежит. Наутро обнаружила его счастливым среди безжалостно объеденных кустиков сортовой земляники, обозвала необузданным вандалом и больше не выпускала. В тот же день сходила в аптеку и купила беруши.

Ёжиньку, убрав всё нужное на верхние полки, стала водворять на ночь в кладовую, предоставив свободу действий среди ветхих корзин, пустых вёдер и прохудившихся кастрюль. Вспыхнувшая в душе его в ответ на заточение обида после первой же пойманной и с аппетитом съеденной высококалорийной мыши вскоре трансформировалась в довольство. Бонусом к довольству прилагались здоровенные, упитанные пауки.

* * *

Экспансивное поведение спасёныша хозяйка дома принимала с глубоким непониманием. Многолетнее покойно-предсказуемое течение жизни было нарушено два месяца назад, а она всё не могла к этому привыкнуть и оценить по достоинству.

Вечером, готовясь ко сну, Эмма надевала длинную, до пола, ночную кружевную рубашку – единственную романтичную вещь в её скромном гардеробе, – усаживалась в глубокое кресло, долго втирала в свои сухие руки розовую сыворотку и, глядя на бурную деятельность Ёжиньки, ворчала.

– В наказание за какие грехи ты мне послан, шкодник лопоухий, а? Я желаю тишины и порядка в своём доме, – говорила она. – Желаю нормальной жизни и полноценного сна. Ты сведёшь меня в могилу раньше времени, кактус длинноносый. Тебе должно быть стыдно за это.

Ёжиньке не становилось стыдно. Он твёрдо верил, что был послан этой женщине не в наказание, а как награда. Как спасение от анафемской депрессии, которой хозяйка так боялась. «Почему она не может понять простоты моих замыслов и пользы поведения? – задавался вопросом Ёжинька. – Ей нужно радоваться моему присутствию и тем заботам, которыми я её обеспечиваю. Возможно, когда-нибудь она захочет изменить своё мнение и полюбит меня. Выплеснет скопленную в душе нежность, искупает в ласке. Но, видимо, скорее с неба западают лягушки, чем это случится. Кажется, от милосердия и симпатии ко мне в ближайшее время она не устанет».

Чувство собственной ненужности охватывало Ёжиньку. «Чтобы избавиться от неприятных мыслей, нужно что-то делать», – думал он. И принимался бегать вокруг кресла с Эммой сломя голову, выпуская избыток негативных чувств.

– Вот же окаянное создание! – сетовала женщина. – А ну-ка марш в кладовку!

* * *

Помимо воспитания Ёжиньки, у Эммы было полно других дел. Наведя с утра в доме порядок, она уходила в лавку за продуктами, покупала творог, хлеб, крупу. Пару раз в неделю наведывалась к мяснику Адаму, просила взвесить пригоршню куриных сердечек посвежее или кусочек говядины помягче и завернуть непременно в пергамент.

– Мясо не любит целлофан, – говорила Эмма, расплачиваясь за покупку.

Дома, доставая из сумки свёрток, она косилась на коробку со спящим ежом и бубнила:

– Одни расходы с тобой, игольница. Но Бог милостив.

Приготовив обед, Эмма шла в огород и возилась там порой до вечера. Подстригала, полола, рыхлила, поливала, ругалась с живущей через забор соседкой Офелией. Темой скандала всегда был потерявший всякую совесть кот Офелии, который периодически оставлял на грядках Эммы дурно пахнущие сюрпризы.

– Я, конечно, проведу с ним воспитательную беседу, будьте уверены, – оправдывалась соседка, заливаясь краской, – но примите во внимание и то, что Корнелиус приносит на моё крыльцо ваших землероек.

– Не помню, чтобы я его об этом просила!

– Это добровольный акт.

– Скорее террористический. Он заминировал мой сельдерей!

Сам Корнелиус в это время крепко спал в тенёчке под яблоней. Сон его был безмятежен, сновидения приятны, а совесть чиста. Воспитательных бесед он не боялся, так как во время данной церемонии был вечно зацелован от усов до хвоста.

* * *

Однажды сентябрьским вечером, возжелав чашечку горячего чая с уважаемым падевым мёдом, Эмма отправилась на кухню, но споткнулась о некстати подвернувшегося под ноги Ёжиньку и упала. Дом вздрогнул. Со стены свалились часы с кукушкой. Эмма ойкнула от боли в левой коленке и несколько секунд вспоминала, как нужно дышать.

– Чтобы понять, где расставлены капканы, нужно в них угодить, – простонала женщина, с трудом принимая вертикальное положение.

Когда кажется, что всё вокруг плохо, любая мелочь может стать последней каплей, оправданным поводом для кардинальных решений. Разбитая коленка и упавшие часы оказались разрушительным наводнением, сметающим остатки терпения и добропорядочности Эммы. Всю ночь она баюкала и ублажала примочками травмированную конечность, а едва рассвело, завернула Ёжиньку в байковое одеяльце и, прихрамывая, отправилась в лес.

«Какое бесцеремонное вторжение в мою личную жизнь и какое возмутительно легкомысленное пренебрежение к моему режиму дня, – думал спелёнатый Ёжинька. – В это время суток после сытной трудовой ночи я должен предаваться сладкому здоровому сну. Куда меня несут? Я ничего не вижу!»

Спустя какое-то время одеяльце распахнулось, а задремавший Ёжинька, словно какая-то неодушевлённая вещь, был вытряхнут в высокую траву. Вокруг, куда ни посмотри, тянулись к небу огромные деревья.

– Извини, но я должна это сделать, пока не умерла, – сказала Эмма. – Если не избавлюсь от тебя сейчас, то, чует моё сердце, не доживу и до конца месяца, а то и недели. Тебе здесь будет хорошо. Тут каждая соринка – витаминка. Грибов насушишь, травы накосишь, перезимуешь в какой-нибудь берложке. Прощай, игольница.

«Видимо, тот, кто такой, как нужен, зачастую совсем не нужен», – думал опешивший Ёжинька, глядя на то, как уходит прочь когда-то спасшая его от верной смерти… мама, милая мама…

* * *

Эмма вернулась домой одна. Её встретили гробовая тишина и старая кофта свекольного цвета, служившая подстилкой. Она зацепилась за иголки Ёжиньки, словно за жизнь, когда Эмма доставала его из коробки, а теперь распласталась на полу с раскинутыми в разные стороны рукавами, словно разбитая горем.

Женщина заперла дверь на засов, подняла горюющую кофту, легла на диван и, измученная бессонной ночью и пешей прогулкой, мгновенно уснула.

* * *

Проснулась в три пополудни. Солнце светило в окно, наполняло уютом комнату, рисовало жёлтые пятна на полу, на пустой коробке, на стене, на приколотом к ней булавкой старом чёрно-белом снимке девочки лет двенадцати. В платье с белым воротничком, с лентами в тощих косичках, с веснушками, с улыбкой на губах, с глазами, лучившимися неподдельным счастьем.

«Я помню это платье, – подумала Эмма. – Оно было голубого цвета, а ленты – розовые. Когда всё пошло наперекосяк в судьбе этой девочки? – мысленно спросила она себя, разглядывая фото. – Когда она… Когда я перестала радоваться жизни? Замечать приятные мелочи, забавные случаи. Когда прекратила получать удовольствие от прогулок, от готовки, от общения с сестрой? Когда исчерпала свою способность сопереживать, сострадать и любить? Девочка со снимка, добрая и нелепая, это умела. Потом повзрослела и разучилась. А ещё говорят, каков человек в колыбельке, таков и в могилке. Неправда. Мы меняемся. Сбиваемся с пути. Позволяем угасать своим чувствам. Прячем мечты и желания в угоду обстоятельствам и от этого черствеем душой. Бог даёт нам одно лицо, а мы делаем себе другое».

Солнце вдруг скрылось за облако, будто больше не желало освещать этот дом. Эмму охватило чувство стыда и гадливости к самой себе. «Что в моей жизни было хорошего? – думала она. – За последние несколько лет – только спасение Ёжиньки. А сегодня это единственное хорошее я взяла и уничтожила. Выбросила того, кто мне верил и не ждал такого предательства».

Эмма не замечала того, что ёж скрашивает её дни, наполняет смыслом существование, даёт повод позаботиться о ком-то, кроме себя, и почувствовать сердцем давно забытую нежность. Никогда бы не подумала, что будет испытывать тёплые чувства не к кошке и не к собаке, а к ёжику. Оказалось, он был ей нужен. Так нужен, что сейчас, когда лишилась своей «игольницы», ей стало больно дышать. Пока не потеряешь, ничего про себя как следует никогда не поймёшь. Эмма считала его обузой, а он оказался подарком, вмешательством свыше. Господь лучше знал, чего ей не хватало. Что ей будет полезно, хорошо и даже целебно. Он видел её всегда и везде, куда бы она ни направлялась и каких бы глупостей ни творила.

«Что я наделала? В кого я превратилась? В тварь бездушную», – подумала Эмма.

Внутри вдруг стало противно и страшно. По щекам покатились самые настоящие солёные слёзы. Она уткнулась лицом в то, что всё это время держала в руках: что-то мягкое, знакомо пахнущее, свекольного цвета – и громко разрыдалась.

Потом стало легче, будто внутри растаяла глыба льда и выплеснулась слезами наружу. Освободила место для светлого и доброго.

– Красивыми рассуждениями пастернак не помаслишь, – сказала Эмма, надевая сапоги. – От одних слов пользы мало. Надо действовать, пока не поздно. Пока солнце не село. Надо же, сто лет не ревела, а теперь хорошо-то как! Будто помолилась, а Бог ответил, списал все грехи и пообещал впустить в рай.

* * *

В то время как богатое воображение Эммы, мчащейся по лесу с корзинкой в руке, рисовало всякое ужасное – Ёжинька, умирающий от одиночества, голода, холода, засухи, болезни, жестокого зверя, – сама она умирала от страха не найти его. О коленке уже и думать забыла – нестерпимо болела душа. Беспокойство обжигало сердце. Она вспомнила недавно прочтённую в журнале статью о том, что ёжики не привязываются к человеку, не чувствуют радости и не отзываются на своё имя. Эмма не поверила тогда ни одному слову. Ёжинька её обязательно услышит, узнает голос и найдётся. Потому что между ними любовь. Она поняла это сегодня. Любовь не подчиняется научным трактатам, пренебрегает законами, творит чудеса. Эмма найдёт его с божьей помощью, попросит за всё прощения. Плохое забудется, хорошее впереди.

* * *

Он узнал её голос. Выкатился колобком под самые ноги. Был орошён слезами радости и бережно усажен в старую корзину, будто на императорский трон. Корзина оказалась ветхой, пыльной, в заплатках и пахла кухонной тряпкой. Но Ёжиньке в ней было прекрасно и приятно, словно ребёнку в чудесной кондитерской лавке. Лучше быть нужным в некрасивой корзине, чем брошенной вещью в тёмном лесу.

Высоко над ним мелькали белые облака и кружева из веток деревьев: Эмма, едва касаясь земли, летела домой.

P. S. Часы ходят. Кукушка безудержно врёт: то отстаёт от времени, то забегает вперёд, но в любом случае обещает долгую и беззаботную жизнь.

Апельсиновая долька для домового

В доме тепло и тихо. Лучи утреннего солнца ярко освещают маленькую спаленку, бросая на пол жёлтые полосы. Айя только что проснулась. Вспомнила, что начались каникулы, что она в деревне, в гостях у бабушки, и сон как рукой сняло. Айя подходит к окну, привстаёт на носочки, чтобы как следует рассмотреть окружающий мир. А в мире зима. Высокие хрусткие сугробы и кусачий мороз под тридцать. Из труб домишек, одетых в пушистые меха, тянутся в небо белые струйки тёплого дыма, согревают чьи-то заоблачные мечты и тайные надежды. Заиндевелый забор и деревья словно в сахарной глазури так и хочется лизнуть. На старой заснеженной яблоне кормушка с крупой и стая оживлённых пичуг, спешащих насытиться и согреться для того, чтобы выжить. Толстый чёрный кот Касьян наблюдает за птицами с крыльца. Шерсть в инее, словно поседел в одночасье. Лапки поджимает, будто деток баюкает. Замёрз, но в дом не пойдёт, пока хозяйка не вернётся. Звать бесполезно. Хвостом недовольно дёрнет, мявкнет сердито, но с места не сдвинется. Толстячок упрямый.

А вот и бабушка возвращается с покупками. Невысокая, хрупкая, неторопливая, с благородными чертами лица. Воплощение вселенской доброты, закутанное в большую пуховую шаль. Одного взгляда на неё достаточно, чтобы согреться и поверить в лучшее.

Она заходит в дом, внося холодное облачко морозной свежести и сумку с продуктами. Щёки горят от холода. Закрывает за собой дверь, снимает валенки, шаль и пальто. Помогает коту забраться на тёплую печь – Касьян уже не тот, что пятнадцать лет назад.

– Айя, погляди, что я принесла! – зовёт бабушка. – Целую сумку солнышек! – И выкладывает на стол ещё горячий хлеб, молоко, кулёк кускового сахара и… апельсины! Огромные, ярко-оранжевые, жизнерадостные, пахнущие праздником.

Айя берёт один, искрящийся рыжим светом, подносит к лицу, вдыхает и не хочет выдыхать.

– Наверное, сладкий?

– Скоро узнаем, – отвечает бабушка. – Но сначала завтрак.

Она достаёт из печи горшок с кашей, пшённую с тыквой. На молоке, со сливочным маслом. Вкусную и полезную. Айю уговаривать нет необходимости, это её любимая каша. Потом чай и оладьи с гречишным мёдом.

Наконец бабушка выбирает самый большой апельсин, нарезает кружочками.

– М-м-м, какой сладкий! – восхищается девочка.

– Вкуснота! – вторит бабушка.

– А кожурка шершавая.

– Кожурку в чай потом заварим.

– Сочный!

– Будто только что с дерева снят.

– Вот бы очутиться в апельсиновом саду и есть их, сколько захочешь! – грезит Айя.

– Пресытишься и возненавидишь. Станешь мечтать о корочке чёрного хлеба с солью. В избытке даже мёд становится горьким.

Бабушка моет посуду и тепло одевается. Она работает почтальоном, и ей пора.

– Приду поздно, – говорит она. – Нужно разнести целую гору новогодних открыток и писем. Лишь бы в сумку всё уместилось.

– Тебе будет тяжело? – сочувствует Айя.

– Совсем нет. Добрую весть нести не в тягость, а в радость. А ты порисуй или книгу почитай.

И опять тишина. Только настенные часы громко отстукивают секунды: тик-так, тик-так. Да кот на печи похрапывает. Сладко пахнет заморским фруктом и хвоей от настоящей ёлки, что стоит в большой комнате у окна, сияя серебристыми сосульками, стеклянными бусами, разноцветными шариками и огоньками гирлянд. Бабушка всегда ставит ёлочку возле окна для того, чтобы это чудо могли увидеть даже те, кто живёт в другом мире.

– Пусть сияет всем на радость и утешение, – приговаривает она, сдвигая в сторону оконную занавеску в мелких букетиках роз. – Пусть кто-то улыбнётся и примет мир в душу.

– А разве тем, кто живёт в другом мире, бывает грустно? – спрашивает Айя.

– Ещё как бывает! Они хоть нынче и живут у Христа за пазухой, но всё же печалятся о том, что больше никогда сюда не вернутся.

– Наш дедушка тоже у Христа за пазухой?

– А где ж ему быть? Хотя до идеального человека при жизни он не дотягивал и вечно сердился на всё подряд, но чёрных дел не творил. Теперь, поди, и на небесах находит к чему придраться: то радуга неяркая, то манна несладкая. Человек что сад, а в каждом саду всегда есть сорняк. Не скажу, чтобы он меня сильно обижал, но всё же теперь, когда его нет рядом, я могу наконец дышать полной грудью. Пыль с прошлого, что ни день скорбя и тоскуя, не стираю. Живу настоящим.

После таких разговоров бабушка ещё какое-то время сидит за столом, подперев голову рукой, погрузившись в себя, уставившись на чайник, и улыбается. Её удивительный внутренний мир, как всегда, служит ей опорой и утешением, затмевая то, что может лишить душевного равновесия.

Оставшись одна, Айя не скучает. В доме полно укромных местечек и вещей, притягивающих к себе внимание семилетней девочки: просторный шкаф с нарядами, в котором можно прятаться, шкатулка с бусами, альбомы со старыми фотографиями, библиотека. И, конечно же, маленькая кладовая! Сокровищница для воображения. Айя, неспешно ступая вдоль полок, уставленных банками с соленьями и вареньями, представляет себя хозяйкой сего богатства. Будто это она сама, часами стоя у плиты в голубом переднике поверх домашнего платья, отгоняя ос и надвинув до бровей платок, чтобы то и дело не утирать пот, всё лето и осень варила кизиловое повидло и клубничный мармелад. А ещё вишнёвый конфитюр, сливовый джем, пастилу, аджику, лечо и ассорти с баклажанами. И будто сама вырастила и наполнила огромные корзины картофелем, тыквами, цукини и свёклой. Айя оглядывает ряды теснящихся банок, испытывая настоящее удовлетворение: её семейству – три куклы, зайчиха в оборчатом сарафане из той же ткани, что занавески на окнах, и бурый плюшевый медведь, – не грозит остаться без сладкого до следующего лета. Но это, конечно, понарошку. А вот зелёный лоскутик, что виднеется из-за ящика с морковкой, – всамделишный. Однако стоит Айе протянуть руку и дотронуться до мягкой фланели, как лоскутик вдруг исчезает. Упорхнул, словно пугливая пташка. Девочка заглядывает за ящик, но там пусто. Чудеса!

– Гном, я тебя видела! – зовёт Айя. – Выходи! Меня Айя зовут. А тебя?

Но в ответ тишина…

К вечеру мороз усилился. Бабушка снова топит печь. Готовит ужин. Заваривает чай с апельсиновой корочкой. Между делом замешивает имбирное тесто, раскатывает его узорной скалкой для печенья, вырезает стаканом лепёшки, посыпает тростниковым сахаром. Айя аккуратно укладывает готовые на большой противень для выпечки.

– Бабушка, в твоей кладовке живёт гном.

– Правда? Ты точно видела? – улыбается бабушка. – Может, это игра воображения? Или твоя тень?

– Я видела кусочек его рубашки и даже дотронулась до неё. Но гном быстро спрятался. Убежал от меня.

– Ты не испугалась, ягодка моя?

– Нет. Нисколечко.

– Может быть, ты видела домового?

– Домового? – воскликнула Айя, забыв про печенье. – У тебя есть домовой?! Настоящий?

– Они есть в каждом доме.

– Они добрые?

– Наш, несомненно, добрый. Я не замечала, чтобы он всякие безобразия чинил.

– А ты его видела?

– Не видела. Говорят, домовых видят только коты и дети. А кто-то уверен, что всё это выдумки. Только однажды со мной кое-что удивительное случилось. Потеряла матушкин подарок – колечко. Уж я искала, искала, весь дом перевернула. И так я горевала и плакала, что нос опух и глаз не видно. А наутро чудо чудное: лежит то колечко возле зеркала как ни в чём ни бывало. Поблагодарила я тогда домового да за печью конфетку ему оставила.