
Полная версия:
Мы над звездами
— Он не глухонемой! — почти рявкает Лиза.
Окей, значит, просто придурок.
Мы выходим через служебный выход на задний двор. Так понимаю, для персонала здесь курилка. Рядом с будто сколоченной вручную деревянной скамьей стоит урна, заваленная сигаретными окурками, чуть выше на стене грозит противоречивая наклейка с надписью «Не курить!».
В паре десятков метров от входа два мусорных контейнера, слева — убегающая вверх лентой пожарная лестница, под которой гудят три огромные производственные охлаждающие системы.
Круглый плафон над железной входной дверью лупит по глазам ярким белым светом, безжалостно высвечивая здесь каждую неприглядную деталь.
Теплый ветер, лениво гуляющий по двору, пропитан сложным запахом помойки, едких выхлопных газов и шумом проспекта — честная шершавая изнанка мегаполиса. Идеальное место для знакомства.
Лиза поворачивается ко мне лицом, складывает на груди руки.
— Прикольный фартук, — произношу я, когда скатываюсь взглядом с ее лица.
Я в курсе, что у нас дефицит времени, и тратить прайм-тайм неразумно, но… с чего-то же надо начать, чтобы разрядить обстановку. Я уже понял, что в общении с Лизой это моя зона ответственности. В целом я не против.
Она фыркает.
— С удовольствием дам тебе его поносить.
Примерно такого ответа я и ожидал.
Улыбаюсь.
В спину врезаются лязг металлической двери и басов. Я машинально оборачиваюсь.
— Лиз, заказ готов, — сообщает тот самый бармен. Арсений по бейджу. Высунув башку в проем, оценивает обстановку: смотрит на Лизу, косится на меня.
— Хорошо. Сейчас подойду, — отзывается она дежурным тоном.
Парень кивает. Прежде чем скрыться, одаривает меня таким взглядом, что… воу-воу я прямо забоялся! Судя по всему, это было предупреждение. Мне.
— Твой парень? — интересуюсь, когда за Казановой закрывается дверь.
Я почти уверен, что это не так, но сейчас удобный случай, чтобы прощупать почву и убедиться в отсутствии препятствий.
Лиза хмурится, будто мой вопрос врезался в нее как вилка в искрящую розетку.
— Арсений? Нет! Он бармен! — отвечает она так быстро, что сомнений не остается: статус — свободна.
На лице Лизы вспыхивает очаровательный румянец.
— Ты ведь в курсе, что нравишься ему? — веселюсь я, получая удовольствие загонять ее в краску.
— Что? Нет! С чего ты взял? Мы общаемся… и… он мой коллега… — растерянно убеждает, проведя ладонью по предплечью.
— Ну знаешь… — со знанием дела веду плечом, — ты ему интересна. Он мечтает, чтобы это было взаимно, но он слишком придурок, чтобы тебе признаться. Такие тихушники только и способны, что лицезреть со стороны и ночами фантазировать…
— Господи, заткнись! — перебив меня, Лиза морщится.
— Я, к слову, ни из его команды, — улыбаюсь. — Для меня не проблема сказать девушке прямо о симпатии.
— Как ты себя любишь, — качает головой Лиза, сделав круг глазами по моему лицу. Я побрился.
Сую ладонь в карман.
— Дело не в этом. Я просто в себе уверен, — мое заявление вынуждает Лизу закатить глаза.
За спиной снова открывается дверь.
— Там просят счет, — доносится оттуда же.
Чертов Казанова достал.
Я оборачиваюсь, и по выражению моего лица он должен это понять. На его бесячую персону я потратил свою законную минуту.
— Слушай, мне правда пора, — суетится Лиза.
Я не получил того, ради чего приехал. Это парит.
— Когда у тебя заканчивается смена? — с внутренним раздражением я торможу девушку.
Она замирает. Прожектор над входом услужливо подсвечивает эмоции на ее лице. Крошечный испуг в глазах, удивление, слегка приоткрытые губы…
— Сегодня в десять, — отвечает она, сощурив глаза.
Я смотрю на время на электронных часах.
Еще два часа.
— Окей.
Глава 11.
Лиза
Два часа, с тех пор, как Никита сказал «окей» и ушел, я не нахожу себе места, хоть его и предостаточно. Работы полно, мне не приходится скучать и бездействовать, но внутри меня вертится быстрый и неугомонный волчок. Такой, что от его вращения сложно сконцентрироваться, и на каждом обороте он тянет за собой десяток вопросов.
Что значит «окей»?
Зачем он искал меня?
Что хотел сказать?
Миллион версий, и каждая цепляется за следующую, раскручивая этот проклятый волчок ещё быстрее.
Арсений придерживает для меня дверь, когда в начале одиннадцатого выходим из бара. Сегодня не смена Арины, так что нас с Арсом двое.
Сквозь волнение я способна различить, что воздух теплый. Не типично мягкий для конца сентября, словно столица напоследок решила придержать лето. Это всё, что удается почувствовать, потому что девяносто девять процентов сил я трачу, чтобы исследовать парковку и ближайшее к бару окружение.
Я не знаю, чего хочу больше: увидеть его сейчас или наоборот.
Если да, то зачем?
В ушах всё ещё стоит многослойный гул бара, в который вклиниваются сильные и громкие удары сердца, стоит мне заметить черный внедорожник, припаркованный на противоположной стороне дороги.
Дверь машины открывается, и из салона выбирается Никита. Быстро покрутив головой по сторонам, он переходит дорогу. Не бежит, не торопится. Делает это с такой подавляющей уверенностью, что даже свет фонарей подстраивается под его шаг, ложась перед ним ровными освещающими полосами.
Сегодня на нем темные прямые джинсы и плотно облегающая плечи черная футболка, в вырезе которой снова поблескивает толстая цепочка. Без лишней небрежности, без показной пыли в глаза. В нем и на нем все смотрится свободно и естественно, даже его фирменная ироничная ухмылка, с которой он сокращает между нами расстояние.
Я останавливаюсь.
Арсений тоже. Его брови чуть приподнимаются, будто он готовится к столкновению.
— Идешь? — в его голосе очевидное раздражение. Во взгляде, когда поворачиваю к нему голову, — что-то очень яростное.
В позе Никиты, остановившегося от нас в метре, — самоуверенное и расслабленное спокойствие. На лице — дразнящая усмешка. Мне хочется ее стереть, потому что знаю, почему он усмехается, и это по отношению к Арсению необоснованно грубо.
— Извини. Я… я задержусь, — говорю я виновато, глядя Арсу прямо в глаза. — Сама доберусь и… спасибо.
Выходит неловко и скомканно. Я в самом деле не хочу обижать парня. Мне правда жаль, что приходится вот так делить вечер, но сейчас я выбираю остаться. Это мой выбор. Я так хочу.
— Ладно. Понял, — рвано отзывается Арсений, скача взглядом между мной и Никитой. Сует руки в карманы тонкой ветровки. — Пока.
Кивнув, желаю ему доброй ночи. Смотрю вслед, когда Арс разворачивается и уходит, смешиваясь с тенями фонарей.
— Он ревнует, — насмешка в голосе Никиты звучит не зло, но все равно возмущает.
— К тебе? — фыркаю я. — Ты себе льстишь.
— Я серьезно. Парень влип.
— Ты и в этом профи? Я прямо не успеваю держать карман шире для твоих советов и наблюдений.
Никита улыбается и даже не спорит. А я тоже не спорю, потому что в отличие от него совершенно не разбираюсь в мужском внимании. В том, каким оно должно быть, и есть ли вообще.
Я не замечала за Арсением интереса в свой адрес. Мы работаем бок о бок, нас даже друзьями не назовешь, мы коллеги, и я всегда принимала это как данность. Это как свет в коридоре, который просто есть, и ты не думаешь, кто его включил.
Повисшее между нами молчание заставляет колотиться мое сердце, ведь я понимаю, что мы подошли к той части, в которой я узнаю, почему он ждал меня два часа.
Я взволнованна. Я чувствую вату в коленях.
Ощущаю «прикосновение» его глаз, когда он смотрит на меня — так, будто осторожно трогает взглядом каждую деталь во мне, от этого по коже бегут мурашки.
Парни со мной никогда не знакомились. В том понимании, что никто из них не интересовался мной как девушкой. Так, как обычно знакомятся в моем возрасте. Я не переживала по этому поводу. Я вообще не думала об этом! До шестнадцати лет всё, чем была забита моя голова, — музыка. Я мечтала стать композитором и нафантазировала себе, что мои песни станут саундтреками чьей-то жизни: кто-то будет включать их, когда впервые признаётся в любви, кто-то — когда собирает чемодан, чтобы уехать в путешествие, а кто-то — просто, чтобы не чувствовать себя одиноким.
В пятнадцать я поступила в училище эстрадного и джазового искусства. Летом, окончив первый курс, я потеряла маму, и моя жизнь треснула посередине, как старая пластинка, на которой дальше уже не сыграть ту мелодию, что была задумана. Всё, что казалось важным, вдруг стало крошечным и далёким, как звуки за окном. Реальность постучалась в дверь и пришло время просто держаться на плаву. Просто выживать! Не мечтать, не планировать, не заниматься тем, от чего получали удовольствие мои сверстники.
Потому сейчас в компании парня я чувствую себя странно. У моих ощущений незнакомый вкус. Мои ощущения… сложные! Я словно стою на чужой сцене с неизвестным инструментом в руках. Я волнуюсь, хоть у этого состояния могут быть вполне абстрактные и не касающиеся меня причины. Вполне возможно, Никита здесь потому, что ему есть что рассказать об успехах моего брата или потому, что хочет поделиться наблюдениями.
Почему я решила, что он пришел лично ко мне?
— Как дела? — парень отправляет одну ладонь в карман джинсов. Изучает меня: от макушки до середины груди. Я тоже в футболке и джинсах, и хоть этот комплект одежды у нас одинаковый, я не выгляжу так, будто весь город лежит у моих ног.
Я успеваю сделать вдох, прежде чем мой ответ перебивает трель звонящего телефона. Он вопит из моего рюкзака, вопит несколько секунд, потому что я медлю с тем, чтобы взять трубку. Даже зная, что звонить может брат, я испытываю раздражение, потому что нам с Никитой снова кто-то мешает. Судя по всему он думает так же. На его лице ожидание. Слегка приподняв брови, он смотрит мне в глаза с легкой иронией.
— Ответь, — кивает он на рюкзак.
С тихим вздохом я ныряю в толщу сумки, и когда, отыскав телефон, смотрю в экран, раздражение выталкивается толчком беспокойства. Я не часто вижу имя соседки со второго этажа на дисплее своего андроида, а если приходится, это всегда не к добру.
Глава 12.
— Спасибо, тёть Марин. Я сейчас приеду, — нервно обещаю в трубку и завершаю звонок.
Пальцы дрожат. Я едва удерживаю в них телефон, который норовит выскользнуть, как мокрый кусок мыла, и вцепляюсь в него крепче, будто он может удержать меня саму и не дать провалиться в холодную волну тревоги.
На лице Никиты ни капли былого веселья. У меня нет времени на то, чтобы копаться в его эмоциях, я слишком переполнена своими.
На объяснения и извинения я тоже не трачусь, когда говорю слишком резко:
— Мне срочно надо домой.
Изнутри меня колет по нервным точкам, но я настолько выжгла в своем подсознании перечень приоритетов, что сейчас они выходят на передний план, затмевая собой вероятность показаться наблюдающему за мной парню странной. Странной, проблемной, сложной!
Ведь на самом деле это так, моя жизнь… она неудобная. И я тоже неудобная. Для парней, развлечений, свиданий… для всего, на что имею право в свои девятнадцать.
— Что случилось? — получаю от него вопрос.
Он логичный в данных условиях.
— Дома… неприятности, — отвечаю уклончиво. Вскользь я успеваю пожалеть, что не поехала с Арсом. — Извини, что так получилось.
Я не спрашиваю, может ли мы перенести наш разговор на другой удобный для обоих день. Не спрашиваю о причинах, заставивших его ждать меня два часа, я просто не могу сейчас думать ни о чём, кроме того, как быстрее оказаться у дома.
Может, своей незаинтересованностью я забиваю последний гвоздь в невидимую дверь между нами, но в моем случае выбор очевиден. На секунду от этой мысли становится ещё тяжелее, будто к тревоге прибавляется чертово сожаление, но я тут же отталкиваю его. Тащить на себе сейчас и это — мне не по силам.
— Где ты живешь? — Никита ныряет свободной рукой в карман джинсов и извлекает оттуда ключи от машины. Он очень сдержан относительно глубокой складки, появившейся между его бровей. Хмурится, но бесстрастен и в словах, и в действиях. В отличие от меня, потому что его вопрос и ключи от машины выглядят как предложение.
— На Воробьевых, — отвечаю прямо.
— Я тебя отвезу, — Никита разворачивается и делает шаг в сторону машины. Он не видит, что я медлю секунду. Всего секунду я испытываю сомнение, а потом следую вслед за парнем.
От бара до моего дома на личном транспорте быстрее. Здесь недалеко и дорога не перегружена.
Я не отказываюсь от его помощи. Или эта услуга. Что бы то ни было в понимании Никиты, я не отказываюсь, потому что этот его жест сэкономит мне время.
— Спасибо, — бормочу ему в спину. Благодарю, когда он открывает для меня переднюю пассажирскую дверь своего танка.
Он в бежевой отделке, внутри пахнет чем-то нейтральным, никаких резких запахов. Я на мгновение вспоминаю, при каких обстоятельствах мы «познакомились». Как на парковке Академии я чуть не попала под его колеса и как заверяла себя держаться подальше от его хозяина. Вышло наоборот.
Я сижу в машине Никиты и кошусь на мужские ровные пальцы, вбивающие в навигатор мой адрес. Каждое движение — чёткое, уверенное, без суеты. Внутри же меня хаос. Ураган, который ворочается где-то под рёбрами.
Я укладываю рюкзак к себе на колени и отвожу взгляд. Опускаю его в экран телефона, который не выпускаю из ладони, находясь в постоянном тревожном ожидании звонка от соседки.
Мне кажется, Никита это замечает — мою натянутость, но не стремится прокомментировать её во время пути. Может, потому что не хочет перегружать себя ненужной информацией, а, может, просто понимает, что сейчас любые слова будут лишним шумом. Так или иначе оба варианта меня устраивают и избавляют от необходимости что-либо рассказывать или, что хуже, врать.
Я слушаю мерное урчание мотора. Искоса смотрю на мужской, спокойный профиль и мысленно тороплюсь.
Тороплю, тороплю, тороплю! Подгоняю светофоры, вглядываюсь в окно, ерзаю по сидению…
— Как быстрее? Нормально, если здесь поверну? — уточняет Никита, будто чувствует мою внутреннюю гонку.
— Да. Там есть проезд, — я вытягиваю шею и всматриваюсь в лобое стекло, по которому мажут огни ночных фонарей, размазываясь в длинные жёлтые полосы. — Останови здесь, — машу рукой на круглосуточный супермаркет, — пожалуйста.
Никита бросает быстрый взгляд на навигатор. До моего дома примерно пятьсот метров, но их я преодолею сама.
Включив поворотник, он подтягивает машину к обочине и тормозит.
— Спасибо, — я суетливо копаюсь с ремнем безопасности. — Мой долг перед тобой растет с космической скоростью, — замечаю с нервной иронией, в ответ на которую не слышу комментария.
Когда поворачиваю голову и смотрю на Никиту, выражение его лица серьезное, таким я не видела его никогда. Левая ладонь лежит на руле, правая — прижата к бедру. Его шея по бокам усыпана мелкими завитками. Ему убийственно идет эта длина волос.
Отвожу взгляд. Я успела покраснеть, и это сейчас лишнее. Хватаюсь за дверную ручку.
— Я провожу, — слышу в спину.
Щелкает ремень безопасности.
Я резко оборачиваюсь, успев сбиться в дыхании, отчего голос становится ломким, когда произношу:
— Нет! Не надо. В этом нет необходимости. Тут близко. Спасибо, что подвез, — останавливаю его, ощущая панический прилив к горлу. — Извини, ладно?
Я успеваю заметить, что губы Никиты плотно сжаты, прежде чем выпрыгнуть из машины.
Щемящее ощущение от того, что этот вечер так рано закончился, быстро меняется местами с нервозностью. Не оглядываясь, я удаляюсь от внедорожника Никиты и теряю световые дорожки от фар, завернув за угол многоэтажного соседнего дома.
Мои шаги быстрые, почти бегущие. Гул сердца отдаётся в висках, в кончиках пальцев, сжимающих лямку рюкзака.
Ныряю в арку, которая служит входом в мой двор, и окончательно перехожу на бег, когда до дома остается пятьдесят метров.
Дышу часто, каждый вдох царапает горло.
Игнорирую соседку, сразу подбегаю к отцу, лежащему на боку на скамейке сквера, прилегающему к торцу дома.
Я сажусь перед ним на корточки, рюкзак сваливается с плеча на землю.
— Папа, пап, вставай, — начинаю тормошить его за плечо.
В горле образуется слезный комок.
— Я уже пыталась его поднять, — сообщает надо мной тетя Марина.
Комок превращается в прочную пробку, и воздуха становится катастрофически мало.
Меня душит: видеть беспомощного, пьяного, заваленного на бок отца. Душит понимание, что за это время его видели соседи, смотрели на него с осуждением и брезгливостью мимо проходящие незнакомые люди. Душит разочарование — острое, как осколок стекла, ведь я поверила ему!
Сегодня после обеда перед моим уходом на смену отец сказал, что хочет посмотреть нашу машину и подготовить ее для меня. Она стоит здесь, во дворе, и за два года, которые она провела без движения, успела «состариться». Два года назад отец заботился о нашей Киа, как о члене семьи, сейчас же… она превратилась в металлический памятник.
— Па-ап! Папа! — зову, бегая глазами по его лицу и пытаясь поймать хоть один осмысленный взгляд, но это бесполезно. Его глаза то вяло отрываются, то обессиленно смыкаются, губы что-то шепчут. Уличный фонарь подсвечивает его силуэт жёлтым, тусклым светом, позволяя выхватить в окружении темноты мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу, и едва слышное дыхание.
Я доверилась ему. И теперь эта доверчивость кажется не просто ошибкой — она ощущается как тяжесть, которая тянет меня вниз, ведь я сама привязала к своим ногам камень, поверив отцу и оставив ему ключи от квартиры.
— Опять сорвался? — не унимается тёть Марина. Я благодарна ей за звонок, но сейчас каждое её слово ложится на плечи ещё одним тяжёлым слоем.
Мне так горько, стыдно, обидно, что хочется кричать!
— Поднимайся! — проигнорировав вопрос соседки, тяну отца за руку, которая ощущается неподъёмной.
Он бессвязно мычит. Одна нога спадает со скамьи, и эта беспомощность больно бьёт по моим глазам. Слезы уже к ним рвутся. Злые и горячие.
Тормошу отца сильнее.
Ему много не надо, чтобы достичь такой кондиции. Он… Мой отец не алкоголик! Но даже небольшое количество спиртного делает из него овощ. Превращает в беспомощное тело, бродягу, выпивоху, бомжа, пропащего человека — так думает каждый, кто проходит мимо.
Я ненавижу его. Сейчас я его ненавижу!
— Пап, ну пожалуйста! — мой голос срывается и становится тонким, почти детским, и я ничего не могу поделать с этой слабостью. — Пошли домой, — прошу тихо я.
Когда отца удается растормошить, он принимает сидячее положение. Его шатает, голова свисает к груди, руки падают вдоль тела. Из кармана вываливаются ключи от квартиры — звенят коротко и обидно.
Я держу отца за плечо, чтобы не завалился, и поднимаю с земли рюкзак и связку с ключами.
Как же стыдно. Как же невыносимо горько.
— Теть Марин, идите домой. Спасибо, что позвонили, — не оборачиваясь к женщине, произношу требовательно. — Пап, ты меня слышишь? Пойдем. Можешь идти? — умоляюще заглядываю отцу в глаза. Он смотрит мутно, поверхностно, но кивает. — Давай я тебе помогу. Опирайся, — я подсаживаюсь рядом и закидываю его руку себе на плечо. Обнимаю за талию, чувствуя под пальцами холодную ткань рубашки.
— Да куда ж ты собралась его тащить? Лизонька… — сетует соседка. — Давай я Алексея с первого этажа попрошу? Надорвешься же, милая… — суетится она.
— Пап, встаем, — говорю отцу, — теть Марин, не надо никого звать, идите, пожалуйста, домой, — едва сдерживаясь, прошу женщину.
Она вздыхает, охает, когда нам с отцом удается подняться, но в ту же секунду он заваливается на меня всей своей тяжестью, и мои ноги подламываются. Вцепляюсь пальцами в рукав отцовской рубашки, и мне удается удержать равновесие лишь потому, что внезапно моему телу становится легче.
— Тихо-тихо. Осторожно. Стоим, — звучит рядом голос, слышать который здесь и прямо сейчас так же неожиданно, как и видеть Никиту, подхватывающего отца с другой стороны. — Вот так. Я держу, — выглянув из-за плеча отца, он сообщает мне.
Глава 13.
— Какой подъезд? — уточняет Никита.
Это действительно он, мне не показалось.
Зажатая в скобах удушающих эмоций, я реагирую на вопрос с задержкой.
— Второй, — отвечаю больше машинально, чем вдумчиво.
Никита кивает, и мы начинаем движение. Неуклюжее и рваное, но оно есть. Мои пальцы всё ещё вцеплены в рукав рубашки отца, но теперь я не пытаюсь его тащить, а просто держу, и этого оказывается достаточно, потому что всю тяжесть забрал Никита. Он держит отца уверенно, твёрдо, как будто знает, как обращаться с чужой беспомощностью.
Почему он здесь? Почему не уехал? Он шел за мной? Зачем?
Я не озвучиваю вопросы вслух лишь потому, что их слишком много. Как и эмоций, которые стягивают грудь тугой, колючей петлёй — их не распутаешь парой слов.
Я удивлена видеть его здесь. Я не хочу и хочу его видеть. Я одновременно благодарна и зла на него! Ведь я просила меня не провожать! Я не готова демонстрировать кому бы то ни было изнанку своей жизни. Эту стыдную и тяжелую правду.
Вибрирую внутри себя от охватившего меня пожара эмоций.
То, что тёть Марина плетется за нами, я понимаю чисто интуитивно.
Никита довольно бодро ведет моего отца. Адресует ему похвалу, когда тот поддерживает темп.
Я молчу как немая. Меня сковало по рукам и ногам. Лишь у подъезда я выталкиваю из себя слова, которые звучат с предупреждением:
— Спасибо. Дальше мы сами.
— Открывай, — Никита кивает на подъездную дверь. В его голосе нет упрямства. Только спокойная решительность и капля снисхождения, которая злит еще больше.
Я не хочу пускать его дальше. Не хочу, чтобы видел и знал больше того, куда и так непозволительно успел заглянуть. Неужели он не понимает? Неужели не видит, как стыд липнет к моей коже как сырая мерзкая одежда?
Я шумно выдыхаю.
— Я очень благодарна тебе за помощь, но дальше я сама справлюсь.
— Не сомневаюсь. Открывай, — снова кивает на дверь.
Я хочу завыть. Закричать! Чтобы перестал вгонять меня в краску! Не хочу ни помощи, ни жалости… Хочу провалиться сквозь землю! Масло в огонь подливает понимание, что мы оба знаем — я не справлюсь. Отец практически висит на Никите, и как бы я ни старалась и не кичилась, физически его не дотащу. Эта правда такая унизительная, что царапает горло.
Сцепив челюсть, со злостью выжимаю цифры пароля на панели домофона. Так же зло дергаю железную дверь на себя. Действую на бурлящей импульсивной обиде, которая внезапно дает прилив злой энергии, по ощущениям напоминающую ядерное топливо.
Никита не отпускает отца ни на секунду. Ни в подъезде, ни в лифте, пока поднимаемся на семнадцатый этаж. Отец тихо стонет. Его голова безвольно клонится набок. Лифтовая кабина мгновенно заполняется нашей тяжестью — не только физической, но и той, что висит в воздухе. Он пропитывается омерзительным запахом алкоголя, и в тандеме со светом, подкрашивающим нелицеприятность происходящего, я начинаю трещать по швам.
Я смотрю в пол, на свои кроссовки. Смотрю на них, потому что если подниму глаза — развалюсь от стыда.
С дверным замком я справляюсь быстро. Широко распахиваю дверь и включаю в прихожей свет.
— Нормально. Еще немного, — Никита сопровождает попытки отца перешагнуть порог квартиры. Голос у него ровный, без напряжения, будто он специально подбирает слова, которые не давят, а держат моего отца.
Я отхожу на метр, даю им пространство. Папа шаркает ногой, пытается перенести вес, и я вижу, как у Никиты напрягаются плечи. Он тут же компенсирует нагрузку, подхватывает чуть крепче, не давая его телу обвиснуть.
Приседаю на корточки и стягиваю с отца обувь.
Наступив поочерёдно на задники кроссовок, Никита разувается.
Выпрямившись, я машу рукой в сторону гостиной, сообщая:
— Туда.
Устремляюсь вперед, чтобы зажечь в комнате свет. Перекладываю с кресла подушку на диван, на который Никита укладывает отца. Невнятно пробурчав, он поворачивается на бок и затихает.
Становится настолько тихо, что грохот моего сердца — будто единственный звук во всем мире.
— Вызвать скорую? — голос Никиты режет напряженную тишину.
Я поворачиваю к нему голову. Он смотрит на отца. Между бровями Никиты глубокая напряженная складка, длинная челка растрепалась по лбу, щеки красные.
— Нет, не надо. Он будет спать до утра, — говорю я, и этот ответ получается очень быстрым и уверенным, не давая усомниться, что такое с отцом не впервые, раз я настолько хорошо знаю его повадки.
Ощущение, будто я вырыла сама себе яму. Теперь Никита решит, что мой отец — алкоголик. А я … я дочь алкоголика. Эта мысль обжигает, царапает изнутри.

