Читать книгу Мы над звездами (Анна Белинская) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Мы над звездами
Мы над звездами
Оценить:

5

Полная версия:

Мы над звездами

Это приглашение за стол пропитано искрами надежды, поэтому его озвучить дается легко.

Отец поворачивает голову, смотрит на меня несколько секунд, а потом кивает.

Я рвано выдыхаю, глядя на то, как он наклоняется и шаркает по полу рукой в поисках кружки.

— Я отнесла ее на кухню, — сообщаю ему.

Папа снова кивает. Медленно, упираясь ладонями в подлокотники, встает с кресла — каждое движение даётся ему, как человеку, который заново учится быть в собственном теле. У меня внутри возгорается тоненько скулящее желание помочь, но настоявшаяся за годы до твердого состояния злая обида останавливает, напоминая, что он сам отказался от помощи. От нашей с братом, от медицинской, от бывших коллег и близких ему людей. Он нашел забвение в депрессии и алкоголе, на время притупляющем все его боли.

Отец выпрямляется. Он высокий мужчина, а худоба зрительно сделала его еще выше. Мы с Ромой ростом в него.

Я разворачиваюсь и, ощущая себя так, словно выиграла в битве или игре, иду на кухню. Позади себя слышу шаги.

У Ромы округляются глаза, когда за моей спиной видит отца. Брат переводит взгляд на меня, и я коротко ободряюще ему улыбаюсь. Я знаю, что у него есть вопросы, даже претензии. Они розовыми пятнами транслируются на его лице. И в позе, которую он принимает — несуществующей расслабленности, хотя его плечи и скулы напряжены.

Я тоже напряжена, но в отличие от брата исходящий от меня ток — не колючий. Я все еще не сдаюсь и борюсь за нашу семью.

Рома двигается вместе со стулом и пропускает отца к его месту.

Я наблюдаю за ними незаметно, искоса, пока раскладываю ужин по тарелкам.

Ощущение — будто мы миллион лет не сидели вот так — вместе. Будто за эти годы между нами выросла стена из тишины, и сегодня мы впервые за долгое время нащупали в ней крошечную дверь и сумели протиснуться сквозь неё. Это ощущение бурлит в крови не только у меня — брат мечется взглядом по своим рукам, стенам, утыкаемся им в стол, откидывается на спинку стула, потом укладывает локти на стол… Все эти сумбурные, нервные движения — только чтобы не смотреть на отца. Ему я первому подаю ужин, и когда слышу тихое «спасибо», меня словно обняли. Простое отцовское «спасибо» — как долгожданное объятие. Оно не стирает прошлого, не извиняет, но на одну короткую секунду возвращает ощущение, что он всё ещё мой папа, а я всё ещё его дочь.

Я делаю вдох, а выдохнуть стараюсь бесшумно, выставляя перед братом тарелку с его порцией.

Никто за столом не принимается за еду, пока я не занимаю свое место. Оно — напротив отца, кухня небольшая, а мы трое — не самые миниатюрные, потому, даже глядя в свою тарелку, я имею возможность «наблюдать» за папой.

Как только я сажусь, Ромка набрасывается на ужин. Помимо того, что он делает это, чтобы спрятаться от напряжения за столом, брат действительно после тренировок всегда голоден.

Взгляд отца опущен. Взяв в левую руку вилку, он не торопится использовать ее по назначению, а покручивает в пальцах в то время, как правая кисть мелко стучит о край стола.

Отец правша, и делать даже такие примитивные вещи, как держать кружку или расчесаться левой рукой, — ему непривычно. Они его злят. Нервируют, заставляют чувствовать неполноценным.

Рома отправляет в рот наколотый на вилку помидор из салата и, как и я, старается не обращать внимание на неудачные, корявые попытки отца насобирать на вилку ракушки и поднести их ко рту. Он злится, сжимает и разжимает кулак правой ладони.

Отец считает себя инвалидом. Я не считаю его физическую ограниченность слабостью.

Слабостью я называю его стремление справляться с нашим общим горем вот так — отгородившись от нас, отказавшись от лечения, замкнувшись в себе и в поиске утешения в алкоголе.

На очередном волнообразном нервном накате от стоп к горлу я вскакиваю со стула, вынудив Рому замереть.

Выдвигаю ящик и достаю ложку, которую кладу рядом с тарелкой отца. Все решаемо, черт возьми! Только пусть не закрывается в своей непробиваемой раковине.

Я чувствую, что то теплое, что возгорелось во мне вместе с надеждой, медленно тлеет, уступая место уже привычной злой обиде, но я упрямо хватаюсь даже за эти тлеющие угольки и дую на них, чтобы не дать погаснуть.

— Приятного аппетита, — желаю сдержанно и принимаюсь за еду, совершенно не различая той вкус.

Я бы хотела развидеть. Отключить на время периферийное зрение, ведь, глядя исключительно на сосиски в своей тарелке, я не перестаю видеть отца.

Он не ест. С шумным выдохом откидывается на спинку стула и прикрывает глаза. Делает это с молниями на лице, словно через болезненно-мученическое преодоление.

— У тебя болит голова? — спрашиваю я. Ресницы отца вздрагивают, он открывает глаза и смотрит на меня. — Дать таблетку?

Молча отрицательно качнув головой, папа опускает глаза и берет ложку. Зачерпывает макароны…

После черепно-мозговой травмы помимо тремора правой руки его мучают сильнейшие головные боли, и я уверена, что сейчас его голова дико раскалывается.

Я до скрежета зубов хочу помочь ему, а не усугублять ситуацию, но вопреки отпускаю тросы, на которых держалась моя выдержка, и она в ту же секунду лопается как мыльный пузырь.

Просто… я устала.

— А чем тогда тебе помочь? — яростно произношу я, пугая Рому и обращая внимание отца на себя. — Может, сбегать за бутылкой?

— Лиза… — тихо отзывается папа.

Я обрываю его на полуслове:

— Да очнись ты уже наконец! Ты не один ее потерял. Мы тоже ее потеряли, но мы… все еще есть! Здесь! Просто заметь нас! — не сдерживаю злости и обиды.

— Лиз… — тормозит меня Рома, а мне так все осточертело, что позволяю себе выплеснуть злую энергию.

— А вот твой сын! — я бросаю ладонь на плечо брата, удерживая взгляд отца. — Еще помнишь его? — растягиваю губы в ядовитой улыбке. — Представляешь, пап, его взяли в команду «Сокол».

— Лиз, не надо, — тонко «басит» Рома.

А в меня уже вселилась огненная геенна.

— Почему не надо? — я резко поворачиваю к нему голову. — Очень надо. Очень! — выкрикиваю я, заметив, какой болезненной судорогой дернулась скула отца, когда возвращаю ему внимание. — Может, ты еще помнишь, что это была мечта твоего сына. Но ее можно будет отправить к чертям. Туда же, куда я отправила свою. А знаешь почему? Потому что у меня не взяли документы на зачисление, ведь их должен предоставить отец, — мой голос звенит. — Отец! Понимаешь? Ты все ещё считаешь себя таковым? Извини, но я уже нет, — морщусь. — Хотя сегодня на секунду, на чёртову малюсенькую секунду мне показалось, что ты, пап, вернулся, — я вскакиваю из-за стола и нависаю над отцом. — Мне показалось, —подавив слезный комок в горле, выплёвываю: — ненавижу тебя.

Я слышу Ромкин и отцовский голоса, летящие в спину, пока быстрым, вколачивающим пятки в пол шагом преодолеваю коридор.

Схватив с крючка ветровку, психованно пихаю в нее руки, ощущая, как собственное сердцебиение оглушает и поднимает температуру тела.

Копаюсь в рюкзаке в поисках наушников.

— Ты куда? — надо мной звучит голос брата.

Нащупав футляр, поворачиваю голову.

— Иди ешь. Я сейчас вернусь, — говорю твердо.

— Лиз…

— Все нормально. — Распихиваю телефон и наушники по карманам куртки.

Внутри так зло печет и сотрясает, что не сразу удается справиться с дверным замком, а когда удается, с грохотом закрываю за собой входную дверь.

По лестнице я несусь вверх со скоростью свистящей пули. Преодолеваю шесть пролетов и перед лестницей, похожей на стремянку, ведущую на технический этаж, сгибаюсь пополам, тяжело и рвано дыша.

***

Я возвращаюсь домой спустя сорок минут.

В квартире тихо. Свет желтой лунной дорожкой тянется по полу из нашей с братом комнаты, дверь в которую приоткрыта.

В зале темно. Отец либо спит, либо… не знаю. Не хочу анализировать. Это слишком трудозатратно для бессодержательной меня. Там, на крыше нашей высотки, я обесточилась. Вечный, гуляющий наверху сквозняк, как антибиотик, выветрил из меня всё: и хорошее, и плохое. Шататься по крыше — не самый лучший способ для перезагрузки, но он рабочий.

С пустой головой, игнорируя гостиную, я заглядываю в спальню. Брат склонился над рабочим столом, на котором разложены школьные учебники и тетради.

Он слышал, как я вошла, поэтому смотрит на меня, слегка поджав губы.

— Ты поел? — интересуюсь я.

Рома кивает.

— Хорошо.

Я прикрываю дверь за собой. Иду на кухню. Нахожу её в идеальном порядке: посуда вымыта, а на столе, кроме тарелки с моим нетронутым ужином, ни крошки.

Я не хочу есть. Точнее во мне ни ощущений, ни чувств, ничего. Накрыв тарелку блюдцем, убираю в холодильник.

Завариваю себе чай, выпиваю, принимаю душ… Набор механических действий. Он тоже действует терапевтически, и, забравшись в постель, мне хватает секунды, чтобы начать терять связь с действительностью, в которую неожиданно вторгается голос брата.

— Лиз, спишь?

Матрас Ромкиной кровати слегка поскрипывает, когда он переворачивается с бока на бок.

В нашей спальне темно. Я могу притвориться, что сплю, даже хочу это сделать, но Ромка дышит слишком шумно, а это значит, что его переполняют эмоции. Свои я выплеснула, и я не эгоистка, чтобы не дать сделать это брату.

— Нет, — отзываюсь тихо.

Матрас под Ромой снова скрипит.

— Я тоже, — вздыхает он. — Лиз?

— М?

— Можно сказать? — опять вздыхает.

Я переворачиваюсь лицом в сторону его постели.

— Всегда.

Рома тоже укладывается так, что теперь наши глаза напротив друг друга.

— Я тут в инете почитал… — мнется он. — В общем… ты же можешь оформить надо мной опеку? Тебе есть восемнадцать, и у тебя есть работа…

Ромка говорит, говорит, говорит…

А я стискиваю пальцами подушку.

Это так страшно, что ребенок, имея живого дееспособного отца, думает об опеке…

Глава 9.

Никита

— … я ищу вдохновение.

Черт.

Я почти спотыкаюсь, переступая ступень лестницы. Услышать этот голос в начале дня у себя дома — дурная примета. Все равно что встретить черную кошку с пустым ведром.

Я бы лишился своего языка или еще какого-нибудь важного органа, скажи об этом кучке обезумивших фанатов этого голоса. Меня порвали бы на куски.

— Где? На очередной тусовке или на дне стакана? Вряд ли ты найдешь его там, — произносит моя мать. Ее тон всегда монохромный: ровный и сдержанный, но эта женщина умеет смотреть так, словно держит за одно место.

— Лара, ну камон, хватит. И так голова трещит, — вздыхает Аврора — вспыхнувшая на небосводе поп-музыки звезда, быстро словившая звездную болезнь и, как это часто бывает, впавшая в творческую депрессию. — Мне плохо, Лар, — страдальчески тянет она. — Вообще плохо. Во всех смыслах. Обо мне забывают.

— И забудут, — хладнокровно подтверждает мать, — если ты не возьмешь себя в руки и не вернешься к работе. А напиваясь в каком-то третьесортном караоке в сомнительной компании, ты найдешь не вдохновение, а в лучшем случае гонорею.

Я усмехаюсь.

Мать умеет профессионально поддержать.

Сбегаю по лестнице на первый этаж. Морщусь, ступая босыми стопами по теплому полу.

За окнами сентябрь включил режим «духовки». Даже тень ищет тень.

— Я работаю! — эмоционально вторит Аврора, по паспорту Алёна.

— Ты работаешь слабо. Дорогая моя, шоубизнес жесток. Конкуренция как на рынке, где много продавцов одного и того же товара. Пока ты ищешь вдохновение, сотни вот таких вот Ален из глубинок задницы рвут и претендуют на твое место..

Моя мать — музыкальный продюсер продукта «Аврора», порвавшего два с лишним года назад концертные площадки.

У Ларисы Максимовны не бывает нерентабельных проектов. При желании она способна продать даже воздух или же раскрутить конкурс лени, сделав из него шоу с миллионными просмотрами. Но Аврора… нечто особенное для нее. Прима. Я не помню, чтобы мать нянькалась с тем, кто перестал приносить ей бабки, а для Авроры сейчас не лучшие времена.

— Я не всякий товар на полке, — обиженно бормочет Алена.

— Да, ты бриллиант, — сухо отзывается Максимовна. — Но даже ты перестанешь сиять и быть интересной, если будешь лежать в бархатной коробочке и ждать, когда на тебя соизволит упасть вдохновение, — ее слова сопровождаются легким стуком чашки о блюдце. — Бриллианты сверкают только в свете. Так что доставай себя из коробки и начинай пахать.

Я прохожу через гостиную.

В такие моменты я жалею, что обладаю слухом. Слушать это дерьмо мне хочется так же, как присесть голым задом в крапиву, но у меня есть уши, и в них влетают все звуки, пока шагаю в кухонную зону.

Мать и Алена сидят на широком угловом диване. Матушка с идеально ровной спиной, ее «звездная инвестиция» — растекшись бесформенной жижей.

Я вижу макушку Алены. Темные, как горький шоколад, волосы, собранные в объемную свободную косу.

— Мне нужна песня. Нужен хайп, фанатская истерия, хейт, что угодно! Я так скучаю по этому, Лара, — причитает Алёна. — Я снова хочу рвать все чарты.

— Для этого сначала ты должна порвать зад. Я жду от тебя хит.

— Мой фан-клуб тоже его ждет, — фыркает Алена. — Черт возьми, я сама от себя его жду, но в голове пусто, понимаешь? Ни музыки, ни слов…

Я включаю шумную кофемашину и готовлюсь быть замеченным.

И это происходит.

— Привет, сынок, — слышу в спину.

Оборачиваюсь.

— Доброе утро, — улыбаюсь матери.

Тянусь за графином с водой, пока машинка промывается.

— Уже час дня, — сообщает Максимовна.

Воу.

— Ну бывает, — пожимаю плечом.

Мать вздыхает.

— А тебе разве в институт не надо? — интересуется она, выглядывая из-за спинки дивана.

Делаю глоток воды натощак. Это многолетняя привычка.

— А какой сегодня день недели? — уточняю, глядя на Максимовну поверх стакана.

Роскошная женщина. Грация, богиня, пантера… мм-м… орлица! Никогда не видел родительницу без макияжа, укладки и идеально подобранного гардероба. Она всегда дива. Всегда блистает. Будь то похороны или отдых на островах.

Сегодня на ней брючный костюм благородного оливкового цвета. Темные волосы собраны в элегантный пучок на затылке. Строгая, властная женщина. Хищница с каждым, кто не мой отец. Только с ним моя мать снимает королевскую мантию и прячет клыки.

— Четверг, — отзывается она.

Воу-воу.

— Быва-ает, — с весельем тяну я, разведя одной рукой, и допиваю воду.

— Боже… — качает головой мать. — Ты ведь в курсе, что у тебя выпускной год?

— Ма, все под контролем, — ставлю стакан на столешницу. — Я уже заказал дипломную.

— Господи, — снова вздыхает она.

Какое счастье, что у нее есть еще один ребёнок — моя старшая сестра Валерия. Родительские амбиции и ожидания легли на ее хрупкие, девчачьи плечи, ну а я… я просто красивый.

Слева от матери, поигрывая концом косы в пальцах, призывно улыбается Алена. Стараюсь игнорировать, но она так ждет моего внимания, что не по-джентельменски не дать его ей.

— Отлично выглядишь. Бухала вчера?

— Никита! — глаза матери с аккуратными стрелками округляются.

— Это был комплимент, — комментирую я и возвращаюсь к кофемашине, задним фоном слыша, как Максимовна возмущается. Правда не долго, ведь у нее звонит телефон. Она берет трубку и уже через секунду поднимается с дивана.

— На какое число? — спрашивает собеседника, уже направляясь в свой кабинет. — Надо в графике посмотреть…

Очищаю контейнер от кофейных отходов.

— Это было грубо, — слышу голос. Он близко, рядом со мной. Как и бессменный аромат ее парфюма — акватическая прохлада.

Алена.

Отираю капучинатор от остатков молока.

— Прости, но мне плевать, как это было, — не поворачиваясь, сообщаю.

— Тебе не плевать, — звучит самодовольно. — Плевать — это когда ноль эмоций. А ты до сих пор сердишься на меня, грубишь в попытке уколоть побольнее, а это эмоции. Значит, я тебе небезразлична, — аргументирует она.

— Для человека, у которого похмелье, ты слишком много думаешь, — буднично произношу я.

Я не пытаюсь разубедить или поспорить с ее философией. Это бы означало, что она права. А правда в том, что я в самом деле переболел. Почти без побочек. Если не считать моих неугодных для нее комментариев, когда она решает со мной коммуницировать. Сам я такой потребностью не обладаю, но если приходится — да, мои комментарии вот такие. Мне кажется, это справедливая компенсация. С учетом того, что за два года, с тех пор как мы расстались, я ни словом не заикнулся об Авроре, чтобы хоть как-то назло подмочить ее репутацию.

Загружаю свежие зерна.

— Вот опять. Ты снова грубишь. Сделаешь мне кофе? — она подтягивается на руках и, уперевшись пятками в дверцу нижнего шкафа, усаживается на край столешницы рядом с кофемашиной.

— Тебе домой не пора? Писать новый хит и всё в таком духе… — забираю с полки две чашки: свою и её — с принтом поющих мультяшных нот. Ее кружка уже вторая в нашем доме. Первую я расколотил вдребезги. Как и когда появилась эта, я так и не понял.

— Не обязательно вести себя как задница, — фыркает Алена. — Ты же совсем не такой. Ты — самый ласковый, нежный, романтичный, внимательный и заботливый из тех, кого я знаю.

А, ну да. Именно поэтому ты полезла в штаны какого-то татуированного патлатого придурка с сережкой в носу.

В хороших мальчиков не влюбляются, с ними скучно. Круче, когда твой парень — блеющий под фанеру идиот, возомнивший себя рэпером.

Я усмехаюсь. Лезу в холодильник за упаковкой молока.

— Не знаю такого. Не помню, — возвращаюсь к машине.

— Хочешь освежим тебе память? — шепчет Алена и дотрагивается до моего локтя.

Это прикосновение как ледяной душ.

Дернув рукой, я сбрасываю ее ладонь и впервые за время нашего диалога смотрю на нее. Большие красивые карие глаза. Тонкие брови, выразительные скулы, загорелая кожа, на шее тонкие завитки темных прядей, выбившихся из косы. Сочные губы… Я знаю эти черты, все до одной. Раньше они сводили с ума. Теперь… теперь они только детали ее красивого лица.

— Погудин звонил, — за спиной звучит голос матери.

Одновременно с Аленой реагируем на него — я оборачиваюсь, Алена поворачивает голову.

Опустив глаза в экран телефона, Максимовна приближается к нам.

— Он хочет Аврору на какой-то там корпоративный вечер, — продолжает она. — Это будет третье октября, у тебя все свободно, — подняв лицо, предупреждает Алену.

Сощурив глаза, мать поочередно разглядывает нас с ней. Притормаживает. Наклоняет голову влево, вправо. И этот взгляд… Я его знаю. Он неминуемо предвещает, что в ее гениальной голове родилась не менее гениальная идея.

— Вы оба, — наставляет на нас телефон. — Может, в субботу появитесь вдвоем? — приподнимает она бровь. — Будет Инга. И если вас вместе увидит она — узнают все. Ты хотела хайпа? — мать врезается взглядом в Алену. — Это будет сенсация!

Мои кулаки сжимаются.

Живот напрягается так, словно готовится к очередному в него удару — так действуют на меня слова матери.

Однажды её подобное предложение сработало.

Слухи, сплетни, ажиотаж, внимание, интерес, восхищение, ненависть. Было всё. О нашей с Авророй паре говорили и писали в каждом паблике.

Молодая, восходящая, покорившая миллионы сердец звезда эстрады Аврора и сын самого крутого музыкального продюсера страны, центральный форвард молодежной хоккейной команды «Сокол», мечтающий надрать задницы всем легендам НХЛ.

Наш роман для публики был зрелищем. Для матери — проектом, а для меня… Если бы мать знала, она бы сейчас даже не заикнулась о том, что сказала.

Потому что два года назад я потерял всё.

Всё, что любил.

Я шумно втягиваю вмиг ставший тошнотворным воздух.

— Не будет, — жестко обрубаю мать. — В субботу мне есть с кем прийти.

Глава 10.

Никита

Я уже трижды изобразил многозначительный полукивок-полувзгляд одному из трех суетящихся за стойкой барменов — и эффекта оттого ноль.

Оборачиваюсь, надеясь среди девушек, перемещающихся по залу, найти ту от одного взгляда на которую на моем лице расползается улыбка.

Сегодня четверг. На первый взгляд — ни одного свободного стола, но зал хорошо просматриваем, и я не вижу знакомой тонкой, худощавой фигуры. Вполне возможно, сегодня вообще не ее смена. Я шел сюда абсолютно неподготовленным. Я полагаюсь чисто на удачу, но сумею пережить, если вдруг окажусь неудачником.

Очередь наконец доходит до меня.

По телу вверх поднимается вибрация раскатистых плотных музыкальных басов, сквозь которые буквально приходится пробираться, чтобы бармен с именем Арсений на бейдже услышал меня.

— Не подскажешь, где Лиза? — подаюсь корпусом ближе, кладу ладонь на стойку. — Официантка. Работает здесь. Светленькая такая… — даю «информативное» уточнение.

При необходимости я бы мог составить точный фоторобот.

Ее внешность… она запоминающаяся. Не из тех, кого теряешь в толпе. Острый упрямый подбородок, острые черты лица. Кончики ушей, взгляд — тоже острые. Серо-голубые глаза и горящие щеки как два ожога на ее светлой, полупрозрачной коже. Тонкая линия силуэта. Как стебель цветка, у которого за внешней хрупкостью скрываются десятисантиметровые шипы.

Я не любуюсь своим лицом, стоя перед зеркалом, но уж точно никогда не считал его подозрительным. Почему оно таковым кажется бармену, я без понятия, но он хмурится, глядя на меня, и всматривается будто я в черном списке этого заведения.

— Я ищу Лизу, — повторяю громче. — Она сегодня работает?

— Нет. Она уволилась, — больно хлещет мой профиль знакомый голос.

Я морщусь и вскидываю руку, чтобы прочистить оглушенное правое ухо.

Бармен переводит взгляд с меня на обладательницу этого голоса, потом обратно.

На моем лице улыбка. Я ее не достаю из себя, скорее она достает меня.

В теле волнующее предвкушение. Вот она, первопричина, почему я здесь.

Я не поспешил с выводами — я действительно неравнодушен.

С ленцой поворачиваюсь и опираюсь локтем о край барной стойки. Сетчатку моих глаз обжигает не бьющая по ним подсветка, а горячий блеск ее фирменного прищура.

Ва-ай, как мне нравится!

— Что ты здесь делаешь? — Лиза упирается ладонью в кромку столешницы.

Ее волосы снова стянуты на затылке резинкой, отчего скулы сильнее заостряются. На них уже знакомый румянец. Он естественный, но не типичный. В конце нашей последней встречи я узнал, что он появляется, когда связанным со мной эмоциям становится внутри нее тесно.

Это мне льстит, черт возьми!

— Привет! — отзываюсь с весельем и разглядываю её.

Лиза в джинсах и заправленной в них молочного цвета базовой футболке. На лице — ни грамма макияжа, только натуральные краски без фильтров.

— Привет, — сдержанно произносит она и резко поворачивается к бармену: — для третьего столика готово?

Косо поглядывая на меня, тот отрицательно крутит головой.

Я терпеливо жду к себе внимания.

— У тебя заказ или… — Лиза многозначительно выгибает бровь, предлагая продолжить мне. Мажет по моему лицу взглядом. Делает это быстро, словно у нее установлено ограничение.

Что касается меня, я не устанавливал для нее никаких ограничений. И для себя тоже, я вообще не вижу препятствий нашему нормальному знакомству.

— Есть свободная минута? — спрашиваю, глядя ей в глаза.

Без понятия, о чем она думает, получив этот вопрос, но ее дыхание сбивается.

Лиза выглядит так, будто я предложил ей прыгнуть с парашютом без парашюта, а ведь я… я еще даже ничего не начинал! Блин!

Я облизываю губы, маскируя за этим действием улыбку, которая сейчас не в кассу.

— Зачем? Я… на работе, — она стреляет глазами по сторонам.

— Всего минута, — убеждаю я.

Лиза сомневается. Мнется. Если бы хотела меня послать, уже давно бы сделала это.

Её пальцы постукивают по стойке, а взгляд то цепляется за наблюдающим за нами барменом, то снова возвращается ко мне.

Я не давлю. Я просто вижу ее небезразличие и жду, пока она сама с собой договорится.

— Ладно. Но только минута, — сдается Лиза. — Пошли, — кивает в сторону служебного коридора.

Мое настроение взлетает.

Подмигиваю бармену и, крутанувшись на носках, разворачиваюсь.

Нагоняю Лизу.

— Он что, глухонемой? — чуть наклонившись к ее виску, спрашиваю. Она пахнет едой. Кухней. Я снова дебильно улыбаюсь.

Лиза поворачивает ко мне лицо. Сводит брови.

— Кто?

— Бармен. Арсентий.

— Арсений, — поправив меня, она закатывает глаза. Мы заруливаем в коридор. — Он нормальный.

— Я не спорю. Так глухонемой или нет?

Судя по тому, что я так и не добился от него ни одного слова, — да.

Лиза шумно выдыхает. Словно пытается сдуть с себя мое веселье.

Улыбаюсь, блин.

Я знаю, что бешу ее. И эта реакция приносит мне чистое удовольствие.

bannerbanner