Читать книгу Мы над звездами (Анна Белинская) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Мы над звездами
Мы над звездами
Оценить:

5

Полная версия:

Мы над звездами

Дура.

Никита кивает. Водит глазами по обстановке в комнате. Делает это не с привычной уверенностью, а будто бы опасливо. Я в тысячный раз трещу по швам от стыда. От неловкости, которая внезапно образовалась в этой тишине.

Он первый парень, кто оказался у меня дома. И я сжимаю кулаки, потому что мне обидно до головокружения при каких обстоятельствах он здесь. Тогда, когда всё самое некрасивое, самое стыдное выползло наружу и легло между нами колючей проволокой.

Я задерживаю дыхание, чтобы не вырвался душащий всхлип. Я хочу плакать. Очень-очень хочу.

— Где Роман? — тихо спрашивает Никита.

Подавив слезный комок, отвечаю:

— Он сегодня ночует у бабушки.

К счастью.

К счастью брат не видит, что его новый кумир заглянул в уродливую изнанку нашей с ним жизни.

Никита снова кивает. Прячет ладони в карманы джинсов. Тяжело вздыхает.

Неловкость! Между нами сейчас тесная, густая неловкость, она висит в воздухе, как сырой туман. Липнет к коже, мешает дышать. Никита словно пытается стереть ее, подобрать правильные слова, которые бы разом всё исправили, но не получается. Ни у него, ни у меня, и от этого становится только хуже.

Я тоже не знаю, что сказать.

— Спасибо за помощь, — нервно тру запястья ладонями.

— Не за что, — выдыхает он, слегка дернув уголком губ. Словно выдавив из себя эту неуклюжую и неловкую улыбку. — Точно не нужен врач?

— Нет, — я быстро мотаю головой. — Он проспится и завтра будет… в строю, — поджимаю губы, говоря этот фальшивый бред.

Улыбаюсь вымученно.

— Хорошо, — Никита улыбается в ответ. Снова осматривает комнату, бросает взгляд на отца, потом возвращает его мне.

Я не знаю, что делать. Что делать дальше! Как вести себя, что говорить! Предложить ему чай? Пожелать доброй ночи? Или спросить, зачем пошел вслед за мной?

Вопросы снедают!

— Спасибо еще раз, — произношу скованно.

Никита смотрит на меня. В глаза. Резко вскидывает руку и взлохмачивает челку.

— Мне… — коротко откашливается он, — наверное, пора, — взглянув на меня исподлобья, произносит с вопросом на губах.

Я дышу часто. Стискиваю губы, кулаки, поджимаю холодные пальцы на ногах.

— Я провожу, — отвечаю надтреснуто.

Никита громко выдыхает. Разворачивается и выходит из комнаты неторопливо, а у меня ощущение, что сбегает. Я смотрю ему в спину. Смотрю как обувается. И глотаю, глотаю, глотаю обиду, перемешанную с чувством стыда.

Мы прощаемся неловко. Желаем друг другу спокойной ночи, а когда я закрываю за парнем дверь, из меня будто разом выходит весь воздух. Ноги становятся ватными, и я медленно сползаю по стене на пол, прижимаю колени к груди, обхватываю их руками, словно пытаюсь собрать себя в комок, чтобы не рассыпаться. И только теперь, оставшись наедине с собой, из груди вырывается первый всхлип. Слезы катятся, и вместе с ними выходит обида и липкий стыд. Я не сдерживаюсь. Всхлипы становятся громче, плечи вздрагивают.

Я знаю, что он ушел «насовсем». Знаю это. Чувствую! Какими бы ни были его изначальные намерения, увидев мою жизнь, эти намерения рассыпались, как сухие листья под тяжёлым шагами.

Глава 14.

Никита


Толчок внутренним ребром конька. Вдавливаю лезвие в лед и отталкиваюсь.

Дальше серия коротких, частых толчков. Выпрямляюсь, оставаясь в «собранной» позиции. Сухие, резкие удары металла о лёд. Каждый толчок отдаётся в голеностопе, коленях, в плечах — всё тело работает как пружина, собранная в тугой узел.

Площадка малая, тренировочная, здесь особо не разгонишься, но она единственная была свободной.

Через четыре шага загоняю шайбу в пустые ворота.

— Сюда-а-а...! — комментирую попадание «в девятку».

Делаю триумфальный круг на одном коньке и с поднятой вверх клюшкой вокруг ворот.

Звук ритмичных аплодисментов отскакивает эхом ото льда и стен.

Торможу, высекая из-под конька ледяную стружку.

Пульс колошматит в горле, запястьях, пальцах, сжимающих клюшку.

— Если ты пытаешься скопировать Макдэвида, советую сразу распрощаться с этой затеей, — звучит голос после аплодисментов.

Отстегиваю ремень на шлеме. Снимаю. По шее вниз под воротник манишки стекает пот. Встряхиваю влажные волосы, сгоняя челку с потного лба.

— Это тренерский совет или отцовский? — медленно качусь к бате, облокотившемуся на бортик. Он в черной кепке и темно-синем спортивном костюме.

— Как угодно, — пожимает он плечом. — Так или иначе даже не пытайся повторить Коннора, у него инопланетная моторика. С такой рождаются.

Наверное…

Этот чувак за одну долю секунды успевает коснуться шайбы четыре-пять раз, тогда как средний игрок — один-два.

— То есть он особенный? — подкатываюсь к отцу и вытягиваю кулак в перчатке, по которому тот ударяет своим. — Привет.

— Здарова, — приветствует меня в ответ. Отец чуть приподнимает козырек бейсболки, чтобы заглянуть мне в глаза. Сейчас на коньках я его выше, а так мы с Литвиновым Андреем Викторовичем одного роста. — Коннор — просто Коннор, а ты сегодня неплохо держал линию. Не Макдэвид, конечно, но свой ритм нашел.

Я усмехаюсь. Батина похвала всегда скупая, но если она есть, — это всегда что-то надежное.

Литвинов не чикается. Конкретный и основательный мужик, не приемлющий соплей на льду. Его каждое слово ложится будто шайба в девятку: жестко, коротко и без лишнего трёпа. Его боятся. Но уважают. Есть за что. Всегда было. Он до черта лет является главным тренером юношеских команд «Сокол» и взрастил не одно поколение парней, которые потом выходили на большие арены. Я среди них. Отец и со мной не миндальничал. Спрашивал даже больше, чем с остальных. Это что касается льда. За его пределами же Литвинов — настоящий батя, с которым и в огонь, и в воду, и в очередь за шаурмой среди ночи.

— Нашел, — усмехаюсь я. Вскидываю руку, отирая перчаткой каплю пота, щекотно ползущую по щеке. — Только куда теперь с ним… — фыркаю.

В груди тяжелеет.

Я пользуюсь привилегией, что мой отец в Академии — авторитет. Для меня открыты двери площадок и спортивного зала, если те не заняты.

Я бываю здесь чаще, чем в универе. В одиночку раскатываю лед. В одиночку жму вес.

Не ради результата.

Не знаю, кому и что хочу доказать. Зачем каждый раз снова и снова возвращаюсь на лед…

Просто… блин, тянет. Где-то внутри меня словно щёлкает невидимый компас, а его стрелка упрямо указывает сюда.

Отец смотрит на меня из‑под козырька, и в его взгляде ни капли сочувствия. Ни упрека. Ничего, за что бы я мог каждый раз чувствовать себя неблагодарным, избалованным, слетевшим с катушек сыном. В его взгляде только самая спокойная уверенность и отцовская поддержка. Хотя по факту ему есть за что меня упрекнуть. Спустя два года я это ясно понимаю. Два года назад я феерично ушел из хоккея.

— Если нашёл — значит, пригодится, — отец говорит ровно, будто объясняет простейшую вещь.

— Уже не пригодится, — вырывается из меня с какой-то капризной вредностью. На себя. На… Да, плевать. — Постоишь на пятаке? — киваю в сторону ворот.

Отец вскидывает руку и смотрит на часы на запястье.

Цокает языком.

— У карасей уже тренировка началась. Давай после, — вынужденно отказывается он.

Я киваю. Дожидаюсь, пока за отцом закроется дверь, а потом теряюсь во времени, закидывая ворота шайбами.

Когда мышцы забиваются до неприятной, агрессивной тяжести, сворачиваюсь.

Снимаю шлем, перчатки и выхожу в коридор, в центре которого, опустив глаза в какой-то журнал, сидит Лиза.

Я останавливаюсь словно налетел на невидимую стену.

После интенсивной тренировки в моей голове чистый, звенящий вакуум: только эхо ударов шайбы о штангу, скрежет коньков и клюшки о лед, поэтому, прежде, чем более-менее дееспособная мысль успевает сформироваться в мозгу, меня замечают.

Лиза отрывает взгляд от журнала и поднимает лицо. Смотрит на меня широко распахнутыми глазами. На расстоянии разделяющих нас метров в желтоватом свете они кажутся оливковыми. Волосы на висках туго стянуты и собраны на макушке в хвост, основная их масса рассыпана по плечам. Это красиво, ей чертовски идет.

Я мешкаю секунду. Скорее туплю после интенсива, но мой ступор — ни в коем случае не равнодушие.

Делаю короткий, чуть резкий выдох — выталкиваю из груди остатки ледяного воздуха.

Тело ещё гудит от нагрузки, мышцы дрожат при каждым шаге. Мое приближение Лиза сопровождает немигающим взглядом. Вчера она так же смотрела: круглыми удивленными глазами с всполохами паники, когда я подхватил ее отца. Черт возьми, для меня увиденное тоже стало неожиданностью.

После стремительного побега Лизы из машины маршрут к ее дому так и остался висеть на экране навигатора. В том, что у нее произошло что-то тревожное, я не сомневался, — она всю дорогу сидела как на гвоздях. Я без понятия, почему не уехал. Зачем всё же решил добить маршрут. Может, чисто из любопытства?

Тем не менее я и не думал, что увижу Лизу, суетящуюся над мужиком, лежащем на лавочке. Я принял его за пьяницу. А ее за ту, кто не может пройти мимо сирых и убогих. Вроде тех самых неравнодушных и самоотверженных. Или отмороженных.

Наверное, я бы дал по газам и свалил, если бы не увидел, как она водрузила крупного, на первый взгляд, мужика на свои хрупкие плечи. В тот момент я подумал, что она без башки. Я думал так примерно несколько секунд, а потом вылез из машины. Уже на подходе услышал, как она называла мужика — папой, а дальше… я не думал. Просто действовал, преодолевая искры смущения, которыми полыхала Лиза. Я сам загорался от этих искр и разгорелся, когда, уложив ее отца на диван, ушла тяжесть из рук, и мы остались с ней наедине. Неловкая тишина накатила на меня как цунами.

Я растерялся.

Всю дорогу до дома возвращался в квартиру Лизы. Обстановка там более чем скромная. Я не помню всех деталей, но они все на своих местах.

Я ничего не знаю о ее семье. Ее семья — последнее, о чем я думал, когда приехал к ней в бар. Но после незапланированного знакомства… черт, я слегка под впечатлением. Пока не разобрался, под каким именно, но в любом случае я не собираюсь его демонстрировать.

Останавливаюсь в шаге от Лизы. Краска на ее щеках становится алой.

Перекладываю клюшку, шлем, краги в одну руку. Свободной стираю влагу с шеи сзади.

— Привет, — произношу хрипловато.

Лиза закрывает журнал, оставляя тот лежать на коленях. Смотрит на меня, вскинув лицо.

— Привет, — отвечает скованно. Ее глаза панически мечутся по моему лицу словно она пытается за что-то зацепиться.

Цепляться не за что, я не собираюсь заострять внимание на вчерашнем вечере. Может, я не прав…

Может, сейчас уместно спросить, как дела и самочувствие у ее отца, а не у нее самой, но интересуюсь я именно этим:

— Как дела?

Глаза Лизы исследуют меня быстро, тем не менее она успевает познакомиться со мной в хоккейной нейтральной форме и адреналином, который всё ещё бежит по венам, и стекает пОтом по лицу.

Я не понимаю, нравится ли ей или нет. Она снова смущена, и сквозь эту краску сложно прорваться.

Полагаю, её, в отличие от меня, парит вчерашнее.

Меня не парит. По крайней мере я не смотрю на неё по-другому. Она всё еще нравится мне. Есть в ней что-то, что манит.

— Да всё отлично, — старательно непринужденно отвечает Лиза, но звучит как броня. — Как у тебя? — она проводит по мне прямую линию от подбородка до середины грудины. — Ты… тренируешься здесь?

Лиза откладывает журнал рядом с собой, и, скользнув взглядом по обложке, замечаю, что это экзаменационные билеты ПДД.[4]

Слегка дергаю бровью.

— Вроде того, — усмехаюсь. — А ты… — киваю на сборник билетов, — тоже «тренируешься»?

— Вроде того, — отвечает с улыбкой.

— И как успехи?

— Иногда мне кажется, что перекрёстки специально придуманы, чтобы свести меня с ума.

Я улыбаюсь. Вскидываю руку и ладонью зачёсываю назад волосы, которые от влаги превратились в мелкие спирали.

Лиза прищуривается.

— Что, даже советом не поделишься? — иронизирует она, доставая из меня широкую улыбку.

— Хочешь мой совет? — выгибаю я брови. — Я предупреждал, что к ним развивается зависимость? — спрашиваю с преувеличенной самоуверенностью.

Лиза закатывает глаза. Алая краска на ее щеках уступила место очаровательному румянцу. Это не просто мило, это красиво.

Чувствую, как мой кадык дергается.

Я сглатываю и шумно выдыхаю.

Кажется, у меня тоже появляется зависимость.

— У меня иммунитет ко всяким глупостям, — отзывается она весело.

— Посмотрим, — пожимаю плечом.

В конце коридора становится шумно. Мы разрываем зрительный контакт, в котором находились во время нашего разговора, и смотрим туда, где из двери большой ледовой площадки высыпаются пацаны после тренировки.

Среди них я различаю брата Лизы. Он единственный кто не в клубной форме.

— Вы сейчас домой? — вернув внимание девушке, мне приходится увеличить громкость, чтобы перекричать гул, заполонивший коридор. — Подвезти? — предлагаю я.

— Нет, нам по делам. Спасибо, — поспешно отвечает Лиза. В ее отказе столько автоматической осторожности, что я даже не пытаюсь настаивать.

Тем не менее я не хочу ее отпускать. Это желание тоже автоматическое, и оно тянет за собой вопрос, которого даже в мыслях не было еще минуту назад:

— Какие планы на завтра?

Шум за спиной превращается в хаос. Он раздражает, делая наш разговор похожим на перекличку глухого с немым.

Лиза смотрит на меня круглыми глазами.

— Я завтра работаю, — отзывается она растерянно.

— В баре?

В конце коридора что-то грохает.

Черт.

Её ответ тонет в гуле, но кажется, она что-то сказала про другое место.

Сзади громкий смех и топот слонов.

— Дай мне твой телефон, — я вытягиваю ладонь.

Мне не приходится пояснять, для чего он мне нужен.

Судя по всему мы на одной волне, когда Лиза достаёт из кармана телефон и протягивает его мне.

Пальцами свободной руки я забиваю свои цифры и делаю себе дозвон.

— Теперь у тебя есть мой номер, — возвращаю андроид Лизе.

— Я так счастлива, — фыркает она.

— Верю, — улыбаюсь.

Я сообщаю, что наберу её. Это не пустой треп, я в самом деле собираюсь сделать это.

У мужской раздевалки, куда держу направление, притормаживаю. В стороне от входа мой отец возвышается над братом Лизы. У того глаза по пять копеек.

— …ты у нас долго собираешься зайцем заниматься? — доносится до меня голос Литвинова. Не злобный, скорее насмешливый, но пацан втягивает голову в плечи, словно его припечатало тяжёлой плитой. Мнёт край хоккейного свитера, смотрит в пол, будто там написан правильный ответ.

— Папа скоро приедет и подаст документы. Он в другом городе в командировке, — бормочет Роман.

Вчера поздно вечером его отца я уложил на диван в абсолютно невменяемом состоянии. Какими сверхспособностями нужно обладать, чтобы уже сегодня днем оказаться в другом городе?

— А кроме папы некому написать заявление? — интересуется мой отец.

Поджав губы, пацан отрицательно крутит головой.

Глава 15.


Лиза


Как только закрываю за собой входную дверь, в меня сразу врезаются Ромкин голос и запах вареной картошки.

Когда я уходила на занятие по теории вождения, брат ругался с отцом. Точнее выплескивал злость после тренировки. Литвинов прижал Рому вопросом о зачислении, на что ему пришлось соврать.

Я так и не разобралась с этим пунктом. Он висит как дамоклов меч над моей головой.

Следующая тренировка у Ромы в понедельник. То есть у меня только эти выходные, чтобы каким-то образом договориться с отцом при всем моем нежелании с ним коммуницировать. А других вариантов попросту нет.

Ромка выкатил мне ультиматум — если до понедельника мы не разберемся с вопросом о его зачислении, больше на тренировку он не пойдет и вообще бросит хоккей.

Я представляю, как стыдно ему было перед Литвиновым, поэтому закрыла глаза на это заявление, больше напоминающее детскую, подкрашенную обидой вредность.

— У него голова болит, дай ему таблетку, — звучит над моей головой голос Ромы, пока, нагнувшись, снимаю кроссовки.

— Мне можно разуться? — поднимаю глаза к брату.

— Я просто сказал, — фыркает тот.

— Я услышала, — выпрямляюсь.

Позади Ромы шарканье ног.

— Лиза… где коробка с отвертками? — спрашивает отец. Его голос слабый и ломкий, но выглядит он бодрее, чем утром.

Утром он напоминал смятую бумагу. Ему было хуже, чем состояние «плохо». Я смотрела на него и чувствовала, как во мне поднимается горячая, горькая волна — обида, усталость, отчаяние, всё сразу! Эмоции накатывали всю ночь, копились где-то под рёбрами, и к утру в груди и голове было так тяжело, что казалось, если не выплесну, меня изнутри разорвёт. Я сорвалась. Закатила скандал, при этом испытывая какое-то уродливое удовлетворение, что мой крик доставлял отцу физическую боль. Мне отчаянно хотелось вытряхнуть его из самого себя.

Хорошо, что Рома ночевал у бабушки и не видел всего этого утреннего кошмара.

— Спрятала, — отвечаю отцу сухо.

— Я искал у нас, но не нашел, — сообщает Рома.

— Зачем вам отвертки? — уточняю и протягиваю ему пакет. — Возьми.

По дороге домой я купила немного сладостей к чаю, связку бананов и две пачки чая, который улетает как горячие пирожки. Нас с Ромой целыми днями нет дома, а отец любит чай. Мне не жалко.

— Он надеется, что сделает дверь на обувнице, — хмыкает брат, после чего глазами ныряет в пакет. — О-о-о… это годится! — довольно заключает. — А я картошку сварил, а он… окорочка пожарил, — Рому даже не смущает тот факт, что отец стоит рядом и слышит его пренебрежительное «он».

— Где вы окорочка взяли? — удивляюсь, обходя обоих.

— Бабушки приезжала, привезла, — сообщает брат.

— Понятно. — Я щелкаю выключателем и скрываюсь за дверью ванной.

Мою руки, умываю лицо.

В заднем кармане джинсов вибрирует телефон. Короткая трель сообщает о входящем сообщении. Мой пульс рывком подскакивает от удара по нему дозой адреналина, дыхание рвется.

С того момента, как Никита узнал мой номер и поделился своим, я сама не своя. Реагирую на всё входящее как одержимая. Телефон стал продолжением меня, я остаток дня не выпускала его из рук. Это глупо, но я ждала все это время — звонка, сообщения — без разницы!

Мурашки от взволнованности рассыпаются по рукам с очередной трелью.

Я быстро закрываю кран и вытираю руки. Смотрю на себя в зеркало. Щеки горят, глаза тоже. Это смешно, ведь сообщение могло прийти от кого угодно. Вероятность увидеть на экране ник Арины в несколько раз превышает вероятность увидеть имя парня, но этот факт не уменьшает силы моего ожидания.

От волнения я несколько раз тяжело вздыхаю.

Лезу в карман за телефоном. Разблокировав, по всплывшему уведомлению сразу понимаю, что чат в списке новый. От этого понимания сердце чудит — начинает скакать как умалишенное!

Усаживаюсь на край ванны. Пластик во влажных ладонях стал раскаленным.

Я не тороплюсь нырнуть в чат, хоть и нестерпимо хочется, но так открыто демонстрировать свою заинтересованность тоже страшно.

Выдерживаю томительную паузу. Мусолю глазами экран.

За дверью движение. Голоса Ромы и отца. Я заставлю себя сконцентрироваться на них, но они — только фон. Лишь тонкий, едва уловимый шум, который не может заглушить тот гул в груди, где сейчас всё сжалось до одного единственного момента — телефон и ожидание.

Меня хватает на две минуты, после которых я открываю чат.

Дизайнерские гены: тук-тук, можно?

Дизайнерские гены: Кто-нибудь, позовите Лизу — прикольно )))) — оценивает он мой ник.

Я стискиваю губы, глядя на его ник — «Дизайнерские гены», а потом расплываюсь в широкой улыбке, ведь это так чертовски ему подходит!

Мне даже аватарку увеличивать не нужно, чтобы догадаться, кто ко мне постучался. Тем не менее я уже несколько секунд изучаю фотографию, точнее селфи Никиты. Оно сделано будто бы во время пробежки или тренировки. Никита там в черном фирменном лонгсливе и морщится. Делает это смешно, слегка сощурив один глаз. Его волосы зачесаны назад и держатся в таком положении за счет очков. В ушах беспроводные наушники.

Я скроллю дальше, но у него всего одно фото, и мои глаза снова прилипают к нему, пока на экране не появляется новое сообщение:

Дизайнерские гены: аву мою разглядываешь? )))))

Из меня вырывается изумленный выдох. Лицу становится жарко, потому что к нему прыснула горячая кровь, ведь меня… поймали!

Как он это делает?

Медленно вдохнув, пытаюсь с собой совладать.

Пальцы чуть дрожат, но я заставляю их печатать ровно и не спеша.

Кто-нибудь, позовите Лизу: еще чего! Просто пыталась вспомнить, кто в моем окружении может иметь такой самовлюбленный ник )))

Прочитано.

Дизайнерские гены: почему самовлюблённый? Это проявление уважения и гордости за уникальную наследственность)))))

Изо рта выпрыгивает смешок.

Кто-нибудь, позовите Лизу: ты невыносимый! ))))))

Дизайнерские гены: Я умственно весёлый )))

Атакующая мои губы улыбка заставляет мышцы лица ныть.

Я кусаю костяшку указательного пальца правой руки. Небрежно убираю за уши волосы, упавшие на глаза, потому что они мешают разглядеть внезапно поменявшуюся на экране аватарку. Я увеличиваю её. На ней Никита с обнаженным торсом, на плечо заброшена футболка, волосы спрятаны под бейсболку, надетую козырьком назад. Это не селфи. Это снимок, сделанный кем-то в темноте. Никита среди толпы, и он… он в ней свободный и счастливый.

Я поджимаю кончики пальцев на ногах.

Теперь жар заливает не только лицо, но и всё тело, которое неожиданно становится слишком чувствительным: к швам на надетой на мне футболке, к воздуху, пропитанном запахом мыла, к сердцебиению.

Я больше не улыбаюсь. Я жадно разглядываю фотографию, увеличиваю ее до таких размеров, что начинаю ощущать запах его обнажённой здоровой кожи.

Я крупно вздрагиваю всем телом, когда в дверь прилетает удар, а телефон в моей ладони снова коротко вибрирует.

— Еще немного и мой мочевой пузырь сделает всем ручкой! — орет Ромка, еще раз шибанув в дверь. — Ты там жива? Это уже неприлично, столько занимать общественное место!

— Скройся! — толкаю дверь пяткой.

— Я не могу больше терпеть!

— Я в тебя верю! — отзываюсь и ныряю в чат.

Дизайнерские гены: разглядела? ))))

Да он издевается!

Шумно выдыхаю.

— Выходи! — не унимается под дверью Рома.

— Минуту!

— А Лиза дура!

А-а-аа! Стискиваю кулаки. Зажимаю телефон и открываю защелку.

— Убью! — рычу на брата и в шутку замахиваюсь на него.

Тот уворачивается и ныряет в туалет, закрыв на замок дверь.

Я тоже закрываюсь, когда залетаю в спальню. Делаю несколько проходок взад-вперед, придумываю ответ. Ничего остроумного не лезет в голову, в ней будто нет места! Всё занято жаром!

Сажусь на кровать, поджимаю под себя ногу. Стучу костяшкой пальца по зубам, зависнув над открытым чатом. Никита в сети, и его насмешливо-дразнящее «разглядела?» там же.

Мои глаза уже сотню раз очертили его безупречные рельефы на фото, но, разумеется, я в этом не признаюсь.

Кто-нибудь, позовите Лизу: Еще бы! Такую раздутую самоуверенность сложно не разглядеть!

Я поджимаю губы. Представляю, как Никита сейчас читает это сообщение. Интересно, он улыбается? Где он его читает, при каких обстоятельствах? В какой позе?

Я забираюсь в кровать с ногами и сажусь по-турецки.

В ответ мне приходят три смеющихся смайла. Я улыбаюсь, глядя на них.

Дизайнерские гены: я тоже разглядел

Дизайнерские гены: у тебя ровно 12 веснушек на правой щеке

Я пробегаюсь глазами по двум последним сообщениям и все равно туплю.

О чем он?

А когда понимаю, внутри всё подпрыгивает и тут же замирает, как будто мир на секунду выключил скорость. Он разглядывал мою аватарку. Долго. Так долго и внимательно, что сумел пересчитать веснушки, которые одолевают меня каждым летом.

Я уже и забыла про эту фотографию. Забыла, что вообще установила на аву, и никогда не придавала этому значения, а сейчас я лихорадочно скроллю экран и оживляю в памяти всё, что когда-то установила на аватарку. К счастью, фотографий немного, а последнее фото сделала Арина в июле, когда мы ездили в область на озеро. На снимке я смотрю в объектив на фоне розово-голубого заката. Мне тогда было красиво.

Дизайнерские гены: красиво

Это одно слово… от него внутри всё звенит.

Я тру запястье. Скачу взглядом по стеллажу с кубками Ромки, задеваю синтезатор. Смотрю бездумно, потому что не могу думать ни о чем, кроме того что ответить. Или смолчать?

Это комплимент?

Я опускаю глаза. Экран потух. Разблокировав его, вижу, что Никита в сети. Где бы сейчас он ни находился и чем бы ни был занят, он ждет ответа. Не сворачивает чат. Это волнует!

bannerbanner