
Полная версия:
Мы над звездами
Надеваю наушники, запускаю «Избранное» и набрасываю на голову капюшон. Мне надо подумать.
Мысли гудят в голове как потревоженные пчелы. Их много, и в каждой маячит безвыходность.
Я поднимаюсь на второй этаж. Здесь кафе, и через панорамные окна открывается вид на «Финскую» ледовую площадку, где сейчас тренируется Рома.
Беру себе стаканчик с капучино. В наушниках звучит «Winona Oak»[3].
Желающих понаблюдать за юными спортсменами немного. Смотровая линия вдоль окон практически свободна, потому что большинство смотрит трансляцию по широкому экрану.
Я встаю у окна. Обнимаю стакан прохладными ладонями.
Осматриваю залитое ярким освещением пространство ледовой арены. В прежнем Спорткомплексе была хорошая хоккейная площадка, здесь же… совсем другой уровень — начиная с освещения и заканчивая разметкой.
Сделав глоток горячего кофе, опускаю взгляд.
На льду сумасшествие. Ощущение, будто по нему рассыпали красно-серое драже, которое скользит по гладкой поверхности с астрономической скоростью. От хоккейных ворот до ворот. Ребята выполняют комплексное упражнение друг за другом на одном коньке и ведя шайбу словно жонглируя ею.
Я нахожу брата за секунду. Это не сложно, ведь он единственный, кто играет в своей экипировке, а не в клубной.
Рома стоит в очереди третьим по счету. Выглядывает из-за спины впереди стоящего, стучит клюшкой по льду и постоянно косится на Литвинова. Нервничает. Когда очередь доходит до брата, я задерживаю дыхание. Тоже нервничаю, сжимая стаканчик. Следую за Ромой непрерывным взглядом, пока его крючком не цепляет мужской профиль.
Волна неконтролируемого жара снизу-вверх приливает к лицу.
Облокотившись на бортик, за тренировкой наблюдает тот самый парень — кучерявый брюнет. Сегодня он в бейсболке. Ее козырек закрывает большую часть лица, а из-под нее у основания шеи в вырезе черной плотной толстовки выглядывают кончики волос.
Парень делает глоток кофе из точно такого же стаканчика с логотипом местной кофейни, как у меня, и поверх него следит за происходящим на льду. Точнее его голова поворачивается вслед за перемещением моего брата. Когда Ромка несется к воротам, а потом обратно от них… Его словно приклеенный к Роману взгляд — сосредоточенный. Мой — не менее внимательный. Я очерчиваю глазами контуры мужского профиля, крупные кисти, выглядывающие из рукавов толстовки, шею…
С шумом выдыхаю.
Он снова делает глоток, и я машинально прикасаюсь губами к своему стаканчику. Тоже делаю глоток.
Я думала о нем. Это происходило само собой и внезапно: между делами, перед сном или пока намазывала маслом кусок хлеба. Я перекатывала в мыслях его голос, жесты, мимику…
Кто он такой?
Я знаю, что в здании Академии занимаются только подростки. Молодежная хоккейная команда тренируется на другой арене, но уже второй раз я вижу его здесь, и ни разу в хоккейной форме.
Он выпрямляется. Поправляет бейсболку так, что теперь я могу видеть его лицо. Оно гладкое, губы после кофе влажные и блестят.
Обернувшись, парень оставляет стаканчик на скамейке.
Широко расставив ноги, складывает на груди руки и в такой позе цепко наблюдает за выполнением Ромой бросков в ворота.
С внутренним негодованием на саму себя я отхожу от окна. Не понимаю, зачем отдаю так много внимания и времени этому парню.
У меня все спланировано. Каждая минута. Любое отклонение от запланированной траектории я воспринимаю так, будто оступаюсь. Запинаюсь о несуществующее препятствие, и это отзывается внутри глухим, неприятным эхом — будто я не просто сбилась с шага, а подвела себя и брата.
До конца тренировки остается десять минут, и я спускаюсь на первый этаж, решив, что дождусь Рому там.
Устраиваюсь у стены напротив входа на площадку. Мысли снова перекатываются одна к другой, пока думаю, как буду решать проблему с Ромкиным зачислением.
Когда спустя десять минут первые мальчишки, потные и изнеможденные, вразвалку вываливаются в холл, я убираю наушники и снимаю капюшон. Достаю волосы из-под воротника толстовки и разбрасываю по плечам.
Мне удается не таранить взглядом выход с арены только потому, что в центре холла с дразнящим веселым визгом носится чей-то ребенок в одном ботинке. За ним охотится девушка, держа в руке второй, и мне интересно, чем у них дело закончится ровно до того момента, как краем глаза не выхватываю две мужские фигуры, выходящие из дверей. Моего брата и брюнета в бейсболке.
Мое дыхание снова где-то теряется. Взгляд намертво прилипает к картинке, на которой взмыленный и розовощёкий Рома, запрокинув взлохмаченную голову, слушает собеседника так внимательно, будто тот ему диктует цифры от сейфа с деньгами.
— …старайся не просто пихнуть шайбу, а поднять ее под перекладину. Тогда ты закроешь «слепую зону». Игрок с хорошим бэкхендом опасен вдвойне, — доносится до меня окончание их разговора. Брюнет хлопает по плечу моего брата, будто бы на этом ставит точку своим ценным рекомендациям, и пару секунд провожает его спину взглядом, пока Рома следует в раздевалку.
За это время я успеваю отыскать потерянное дыхание. Но снова теряю с ним связь, когда кучерявый сокращает расстояние между нами и останавливается в паре метров от меня.
— Привет. — На его лице знакомая улыбка. Не от уха до уха, а… ироничная.
Кажется, я вижу ее только тогда, когда он разговаривает со мной.
Взгляд из-под козырька бейсболки лениво и вместе с тем оценивающе прокатывается по мне от лица до середины толстовки и обратно.
Вцепившись в лямку рюкзака, отвечаю сдержанно:
— Привет, — я повторяю за ним: глазами веду линию от его гладко выбритого подбородка вниз и позволяю себе вызывающе больше — довожу взгляд до логотипа его фирменных кроссовок, вопиюще кричащих, сколько за них отвалено бабок. — Еще один бесценный совет? — поднимаю глаза к лицу, на котором темно-красные губы разъезжаются в широченную улыбку.
Удивительно, но я уже успела узнать, что ни одна моя ответная колкость, даже самая обидная, не вызывает у этого парня ничего, кроме улыбки. Без понятия, как это работает, но ведь работает!
— Их было три, — сообщает он.
— Не расплачусь.
— Сделаю тебе скидку.
В ответ я выгибаю бровь. У моих мурашек, ползающих по рукам, поднимается температура.
— Как благородно с твоей стороны, — улыбаюсь я, а в груди щекотно, потому что внутри себя я тихо хохочу.
— К сведению, во мне много чего положительного. Резус-фактор, например, — выдает он и ведет плечом.
Это было так тщеславно и самоутверждающе, как и его надвинутая на лоб бейсболка, показывающая вверх средний палец традиционным правилам этикета.
— Запишу в свой блокнот, — усмехаюсь я.
— Тогда туда же занеси мое имя.
Я снова чувствую запах ириски. Странное, почти марсианское сочетание — крепкая карамель и максимально возможная маскулинность: развитая физика тела, резкие высеченные линии лица и гигантская самоуверенность.
— Зачем мне знать твое имя? — изображаю внешнее безразличие.
— Разве тебе не интересно, как зовут человека, у которого ты в необъятном долгу?
Из меня вырывается изумленно-ироничный смешок.
— Мне достаточно того, что я знаю его в лицо, и это не очень меня радует.
— У-у-у… — сощурив глаза, тянет парень как будто бы разочарованно, но его глаза не перестают «улыбаться», когда ими он делает круг по моему лицу, словно заново составляя портрет. — Хочешь конфетку? — он проворно ныряет в карман толстовки, а потом раскрывает ладонь, на которой лежат три ириски «Золотой ключик». — Угощайся. Сладкое поднимает настроение, а ты все время выглядишь так, будто планируешь убийство.
Серьезно, в течение пары секунд я в самом деле раздумываю над тем, что лучше — рассмеяться в ответ или придушить этого придурка. Мне не встречался ни один человек, кто бы мог в одинаковой степени настолько бесить и смешить одновременно.
— Это у меня так проявляется аллергия на непомерно раздую самоуверенность, — глядя ему в глаза, я дерзко забираю предложенные ириски, но предупреждаю: — вообще-то я ничего не беру из рук незнакомцев, — зажимаю конфеты в кулаке.
— Ты сама отказалась узнать мое имя.
— Думаешь, если я буду знать твое имя, это сразу сделает нас приятелями?
— Ну… как минимум мы будем знакомы.
Я слегка наклоняю голову и вздергиваю подбородок.
— Хочешь познакомиться? — вылетает изо рта прежде, чем я осознаю, что мое поведение сейчас похоже на флирт. Им даже пахнет!
Черт.
Черт!
Мое сердце совершает скачок. А потом спотыкается, как и дыхание, под блуждающим по моему лицу прищуром серых глаз.
— Хочу, — произносит он слегка хрипловато: — Никита.
Никита.
Я медленно раскатываю это имя на языке. Мусолю в голове. Оно ложится ровно, без суеты. Идеально. Без понятия, как можно было так произнести имя, что меня… меня словно током прошило. Словно он не просто представился, а вручил мне что‑то особенно личное.
Мои ладони влажные!
— Эй, дыши! — Никита подаётся корпусом вперед и заглядывает мне в глаза. На его губах хитрая полуулыбка. Он будто видит меня насквозь! Ирония в его тоне действует как будильник и приводит в чувства.
— Что? — мотнув головой, переспрашиваю я.
Он отводит взгляд. Кому-то кивает.
— Извини, мне пора, — сообщает, вернув внимание моим глазам. — До встречи, — подмигивает и обходит меня справа, искупав в потоке карамельного воздуха.
Я оборачиваюсь. Смотрю в спины двум мужчинам, быстро пересекающим холл в сторону выхода. Никита и тренер Литвинов.
Глава 7.
В холле Академии людно и шумно, поэтому, подстроившись под широкий шаг брата, мне удается спросить у него, как прошла первая тренировка, только на улице.
— Нормально, — ожидаемо отвечает Рома, таща за собой спортивный баул на колесах и смотря себе под ноги.
Его плечи чуть приподняты, будто он пытается удержать внутри всё то напряжение, что накипело на льду.
Я видела ту часть тренировки, где у него не всё получалось, поэтому на развернутый ответ не рассчитывала. Он злится и не будет жаловаться. Тем более что жаловаться и негодовать приходится на себя. Рома очень амбициозный. Ненавидит проигрывать и быть вторым. Его максимализм зачастую зашкаливает, но я не уверена, плохо это или хорошо.
— С кем-нибудь познакомился? Как ребята тебя приняли? — забрасываю порцией вопросов и ловлю себя на том, что скачу взглядом по парковке.
Она отлично освещена в окружении позднего вечера. Мысленно даю себе по рукам за то, что среди припаркованных машин ищу черный внедорожник или же его обладателя с копной кучерявых волос, торчащих из-под бейсболки.
— Никак. Им пофиг, — бормочет Рома. — Мне тоже пофиг.
Он хочет казаться независимым и безразличным, но как бы ни старался, остается все еще ребенком. Детская обида сквозит в каждом резком движении, в том, как он нарочно смотрит куда угодно, только не на меня, будто если встретится взглядом, вся эта броня тут же рассыплется.
Каждая из эмоций брата находит во мне болевую точку. Давит на нее пальцем. Я не могу не реагировать, не пропускать через себя, ведь кроме меня Ромку поддержать больше некому.
— Им не пофиг. И тебе не пофиг, — заверяю я. — Ты всего лишь первый день в команде. Нужно время. С распростертыми объятиями тебя принять может только военкомат, так что не принимай близко к сердцу. Познакомитесь, узнаете друг друга, подружитесь, — многообещающе произношу я и ежусь под внезапным ударом ветра, когда заворачиваем за угол Спорткомплекса.
Руки мгновенно леденеют и, набросив капюшон на голову, я сую их в карман толстовки, в которой нащупываю ириски.
— Хочешь конфетку? — достав одну, предлагаю брату. — Сладкое поднимает настроение.
Брат бросает короткий взгляд на мою раскрытую ладонь, а потом поднимает его к моему лицу.
— Не, не хочу, — мотнув головой, Рома отказывается, — я уже ел. Тебя тоже Никита угостил?
Никита.
Одного произнесённого имени достаточно, чтобы по телу разошлась волнующая рябь, как от камушка, брошенного в спокойную воду.
Я замираю на долю секунды, а потом спрашиваю старательно хладнокровно:
— Какой Никита?
— Ну тот, в кепке, с которым ты болтала, когда я ушел в раздевалку. Ты прикинь, он почти всю тренировку за нами наблюдал. Он реально шарит в хоккее. Может, Никита из молодежки? Не знаешь? — рассуждает мой брат.
— Не знаю, — быстро отзываюсь я.
— Он четкий, — продолжает Рома. — Все мои косяки на тренировке жестко разложил.
Чтобы услышать от брата что-то кроме критики, надо постараться его впечатлить. Судя по всему у брюнета это получилось.
Никита.
Мои щеки горят словно их опалило полуденным солнцем.
— Застегнись, — прошу Рому и киваю на его распахнутую спортивную куртку. Щурюсь под очередным хлестким ветреным порывом. — Знаешь, если этот Никита дал тебе пару дельных советов, это не делает его, как ты сказал, — четким, — отчего-то раздраженно говорю я.
Может, потому что этого парня стало слишком много? Теперь, когда в моем распоряжении есть его имя, он больше не незнакомец. Даже с учётом того, что я толком о нем ничего не знаю, картинка яснее некуда. Словно для ее полноты не хватало штриха — имени. А сейчас всё сложилось — голос, фигура, цвет глаз, мимика… Идеальный портрет.
— Че ты бесишься?! — улыбается брат, заглядывая мне в лицо.
— Я не бешусь, — фыркаю я.
— Бесишься. Ты вкрашилась, что ли?! — веселится малолетний засранец.
— Эй, притормози, ребенок! — я замедляю шаг, ввинтив грозный взгляд в усмехающуюся физиономию брата.
— Ты покраснела! — он смеется.
— Не неси бред, — строго цежу я. Припустив в шаге, обгоняю брата и устремляюсь ко входу в метро.
Я умею на него злиться. Особенно когда он ведёт себя как болван.
Хорошо, что в его двенадцать ему хватает ума понять, в какие моменты перегибать палку не стоит, потому, нагнав меня через пару секунд, Рома как ни в чем не бывало интересуется:
— Как дела в автошколе? Твой инструктор уже успел сохраниться и составить завещание?
Остряк.
Я все еще злюсь и на шутку реагирую нервно. Однако, несмотря на кипяток под одеждой, тема вождения куда безопаснее, чем обсуждение с младшим братом моей несуществующей симпатии.
— Смейся-смейся. Только потом, когда я получу права и будет жуткий мороз, не проси подвезти твой наглый зад, — отбиваю я, стараясь выглядеть грозно, но уголок рта всё равно предательски дёргается.
Через две недели у меня экзамен по теории. Если я сдам, следующей будет площадка. Здесь все сложнее. Точнее у меня очевидные проблемы с эстакадой.
Я на подъеме глохну. Как и в городе на светофорах. Стоит только остановиться. Это какое-то проклятие. У меня замечательный терпеливый инструктор, но даже у него сдают нервы. Сегодня он пообещал, что как только мне удастся не заглохнуть, он побреет одну бровь. Хотела бы я на это посмотреть.
— Я и не собирался. Я же не самоубийца, — хохочет Рома.
Я кулаком пихаю его в плечо.
Градус напряжения спадает, пока я рассказываю брату о своих успехах, но стоит ему заикнуться о зачислении в Академию, настроение тут же скатывается в минус, а в животе снова тяжелеет.
— Ты не отдала документы? — увеличиваются глаза Ромы.
— У меня не приняли, потому что их должен подать твой законный представитель. Как ты понимаешь, это наш отец.
Роме не нужно объяснять, что это означает. Его глаза тускнеют. Дыхание учащается.
— И бабушка не может? — уточняет с искренней надеждой.
Мое сердце трещит будто его сжали в кулаке.
Поджав виновато губы, я отрицательно мотаю головой.
В горле так тесно, что мне приходится напрячься, чтобы, схватив Рому за рукав куртки, решительно пообещать:
— Я обязательно что-нибудь придумаю. — Тесню нас обоих в сторону от входа в метро. — Все будет хорошо, — заверяю, глядя в серо-голубые, как у меня, грустные глаза.
Глава 8.
У всего есть звуки. У любого момента, у чувств, места, воспоминания и времени года… Даже у тишины. По звуку голоса, по его тембру и громкости можно определить настроение человека, по ударам дождя по карнизу — погоду.
Я люблю собирать звуки. Это началось в раннем детстве, когда мир казался мне не картиной, а партитурой, и каждый шорох был нотой, которую можно превратить в музыку.
Когда мне исполнилось пять лет, бабушка отвела меня в музыкальную школу. На вступительных испытаниях я повторила за членами приёмной комиссии все ритмы и проинтонировала предложенные мелодии.
Меня взяли в класс фортепиано. И уже через год из собранных звуков я научилась составлять гармонию, которую подбирала на стареньком купленном для занятий пианино. Потом сочетания звуков перерастали в мелодию, и тогда же я поняла, что мелодия — это не про безупречное совпадение нот, а про историю, которую она рассказывает.
У входной двери, перед которой мы стоим с братом, большая история. Эта квартира видела многое. Она помнит, кто однажды переступил порог и не вернулся. Помнит и того, кто вернулся, но уже совсем другим человеком.
Из гостиной по полу стелется голубоватый бликующий свет и доносятся звуки включённого телевизора.
Мы с Ромой переглядываемся.
В один момент наша квартира перестала быть для нас местом, куда хотелось бы возвращаться. Однако она всё ещё оставалась нашим домом, и от этого больнее в тысячу раз, потому что у воспоминаний тоже есть свои звуки, и они наполнены детским смехом, маминым тёплым мягким голосом и громким отцовским.
— Блин, в хозяйственный не зашли, — сокрушается Рома, по привычке дёрнувшись в сторону обувницы.
Бросаю взгляд на болтающуюся дверцу обувной полки.
В доме много чего требует ухода, замены и ремонта. Например, эта обувница. Я каждый раз обещаю себе зайти в магазин и подобрать фурнитуру, но каждый раз этот пункт вылетает из головы, потому что помимо него есть миллион других, и я просто не успеваю с ними со всеми разбираться. А чаще не понимаю, ведь я росла девочкой, а для таких бытовых забот раньше был папа. Человек, который знал, как удержать дом на месте.
Фильтры под раковиной уже не менялись несколько лет. Мы с Ромкой купили новые, но так и не заменили, потому что не смогли открутить крышки. Они будто прикипели к корпусам — как будто само время намертво схватило этот дом в свои ржавые пальцы. Затирка по периметру ванны уже давно осыпалась. Я забиваю проплешины герметиком, но это не панацея от плесени и грибка. Квартире нужна мужская рука. И не двенадцатилетнего подростка, а мужчины! Человека, который когда‑то завёл семью, взял за неё ответственность, а потом малодушно бросил. Предал этот дом. В самую сложную минуту. Когда мы с братом нуждались в нём как никогда.
Рома, минуя гостиную, устремляется с баулом и клюшкой к нашей с ним комнате. Возится с ключами перед дверью. Около года назад я установила замок. Не потому что боялась, что однажды, придя домой, чего‑нибудь не досчитаюсь из вещей, а просто нам с братом требовался уголок, хотя бы отдалённо напоминающий то, чего мы лишились два года назад, и место, где теперь хранятся лекарства и колюще‑режущие предметы.
Замок от входной двери я тоже поменяла. Сделала его таким, чтобы можно было открыть снаружи, если отец закрывается на внутренний. Один раз такое случилось. Он напился и уснул. К счастью, мы с Ромой не остались на улице, но этого урока с нервотрёпкой, позором перед соседями и вызовом МЧС хватило с лихвой. Этот вечер въелся в память, как кислота в металл.
Я оставляю в прихожей свет.
Рома не закрывает дверь и включает в нашей комнате освещение. Теперь его достаточно, чтобы попасть в зал и что‑либо там разглядеть.
Мои шаги бесшумные, но в прихожей есть участок, где сильно скрипит ламинат. Этот скрип тонет в громких звуках телевизора, но стук своего учащённого сердцебиения я слышу в каждой точке тела.
Это ведь ненормально, что всякий раз, прежде чем заглянуть в зал, я настолько сжимаюсь, что кажусь себе невидимой? Всякий раз, прежде чем войти в комнату, я готовлюсь увидеть что угодно.
Что угодно, чёрт возьми! Всё самое ужасное и непоправимое.
Я всегда об этом думаю. Всегда. И хоть прямых предпосылок для этого не было, теперь я не могу быть ни в чём уверенной. Я не знаю, что происходит с головой и в голове отца. Несколько лет назад я бы смогла расцарапать лицо человеку, который бы сказал, что от моего папы, самого чуткого и ответственного человека на свете, может остаться лишь пустая тусклая оболочка.
Но страшнее всего из этого — что то самое ужасное и непоправимое может увидеть Рома, когда он без меня возвращается из школы или с тренировок. Это мой страх. Инсценировщик моей паники.
Словно ступая на минное поле, я вхожу в гостиную. Она была комнатой родителей, теперь в ней проводит свои ещё молодые годы только отец. Он сидит в кресле, и на его лице мелькают блики от телевизора — они скользят по коже, как холодные пальцы, подчёркивая каждую морщинку и тень. Взгляд направлен мимо меня, будто я — ещё один предмет в этой комнате, не заслуживающий внимания.
Я выдыхаю и принюхиваюсь. Это происходит машинально.
Ничем, кроме безнадёжности, не пахнет.
На моё приближение отец не реагирует. Смотрит, медленно моргая, в одну точку. Не знаю, осознаёт ли он то, что происходит на экране, ведь на его лице, кроме бледности и безобразной, отвратительной небритости, которая скоро превратится в запутанную, жуткую бороду, нет ни малейшей эмоции. А его глаза… как старые выцветшие обои — скучные и безжизненные. Когда‑то их оттенок покорил мою маму. Голубые‑голубые. Как чистейшее горное озеро. Теперь в них не отражалось ничего, кроме тусклого света экрана.
У моей глухой злой обиды бесформенное строение. Она безобразная, острая, колючая и сжимающая в тиски то место, где она оседает. Сейчас она в горле, поэтому мой голос хрипловатый, когда сообщаю:
— Мы дома.
Голова отца слегка наклонена влево к плечу, руки уложены на подлокотник кресла, ноги широко разведены. Его поза неподвижна, кроме потрясывающейся правой кисти. Этот мелкий, беспомощный тремор — единственное, что выдаёт в нём жизнь.
Отец в застиранной миллион раз рубашке, которая заправлена в спортивные штаны с вытянутыми коленями. Он до слёз тощий под этим тряпьём. Болезненно худой и осунувшийся. На его стопах мягкие тапочки, которыми на днях я заменила старые с дыркой и отклеенной подошвой.
Рядом на полу оставлена кружка. В ней может быть что угодно, кроме спиртного. Я знаю, потому что самолично обрубила отцу возможность раздобыть алкоголь. Я забрала у него ключи от квартиры. Мы живём на семнадцатом этаже, вряд ли отец решится на побег через окно, да и не в той он физической форме.
Я держу его взаперти уже пять дней. С того дня, когда мы с Ромой обнаружили кухню в жутком состоянии, а отца… у него был приступ, справляться с которым он выбрал с помощью алкоголя. Это крайние, периодические меры. Жестокие. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Я просто устала. Больше я не знаю, как по‑другому вести с ним борьбу. Как удержать человека, который сам хочет упасть в эту чёрную яму.
— Ты чего в темноте? — я щёлкаю по выключателю, и загорается приглушённый свет на двух настенных светильниках.
Моя речь чаще всего остаётся монологом, и я почти не жду, что отец мне ответит. Подхожу к окну, открываю пошире форточку. Потом подхватываю с пола кружку. На дне остатки, кажется, чая. Уношу на кухню, по пути прихватив брошенный на банкетке в прихожей рюкзак.
Сегодня на ужин сосиски, купленные по дороге домой.
Ставлю отцовскую кружку в раковину, включаю кран и мою руки.
На плите — кастрюля. Оттерев руки, заглядываю под крышку. Там сваренные макароны. С масленичным блеском. Ракушка к ракушке. Идеальный гарнир. Как раньше…
Я с громким звуком закрываю крышку — этот резкий хлопок звучит как удар по собственному сердцу. Подхожу к окну и упираюсь ладонями в край подоконника. Смотрю вдаль. С семнадцатого этажа открывается потрясающий вид на огни вечернего города. На верхушку главного корпуса МГУ — шпиль, увенчанный золотистой пятиконечной звездой.
Дышу часто‑часто. Сердце взволнованно мечется в груди.
Как раньше…
Отец сотню лет ничего не готовил. Не для себя, не для закуски, а для нас с Ромой. Просто потому что мы его дети.
Внутри меня что‑то загорается. Подогревает, придаёт сил и скорости, с которой я кружусь по кухне. Ставлю воду, и пока варятся сосиски, быстро нарезаю салат и хлеб. Прошу Рому принести бабушкино закатанное лечо, которое мы тоже прячем в нашей комнате.
— Ну чё, садимся? — брат усаживается за стол, шаркая по нему голодным взглядом.
— Сейчас. Минуту, — произношу я и под вопросительно приподнятые брови Романа выхожу из кухни.
Скреплю ламинатом, захожу в зал. Останавливаюсь в паре метров от отца.
— Пойдем ужинать, — произношу чуть громче голосов с экрана телевизора.

