Сожженная рубашка

Да, Карл Лотарингский прибыл. Говорят, прискакал из Парижа в Монтаржи без свиты, одним махом, и еще не успел смыть с себя пыль и пот. Его видели: едва спешившись, он покачивающейся походкой опытного всадника направился к парадному залу, дворецкий сперва его даже не узнал. Там, у оконной ниши, он и остался стоять: одна рука лежит на эфесе шпаги, вторая безвольно свисает вдоль бедра. Он немного ошеломлен и не выходит из оцепенения даже при появлении тосканской невесты – ослепительной в серебристом платье, сшитом для дня въезда во Флоренцию, которое по прихоти она пожелала надеть сейчас. На нее устремлены изумленные взгляды обступивших Монпансье гостей; даже в Фонтенбло, шепчутся парижские придворные, когда ее под руку вел король, она не выглядела так блистательно и не отвечала на комплименты столь любезно. Сестра делает вид, будто не заметила ее появления, беседует, смеется, обмахивается веером – лишь те, кто знает ее хорошо, улавливают косые взгляды, брошенные на легкомысленную девицу. Между тем кто-то уже наблюдает за Карлом, которому теперь расточают любезности несколько молодых господ, он же, отвечая им, непростительно бестактно зевает. И вот Маргарита, перепорхнув от одного кружка к другому, оказывается совсем близко. Одного изящного поворота достаточно, чтобы очутиться прямо перед ним, как раз в тот момент, когда Карл, прикрывая рот рукой, едва сдерживает очередной зевок. Вдруг, словно по сигналу, гул великосветских разговоров смолкает и больше не тенькают бокалы на подносах лакеев. В этой неестественной тишине раздается звонкий – ироничный? – голос принцессы:

– Добрый вечер, mon cousin[31]. Я и не знала, что вы входите в число моей почетной свиты.

Эта фраза, услышанная и теми, кто рядом, и теми, кто поодаль, действует как «сезам, откройся», раскрывая провинциалам смысл темных намеков, до сих пор благоразумно умалчиваемых. Что до парижан, то даже с глазу на глаз в каретах никто не решался затрагивать столь щекотливую тему, как предполагаемый романчик между юной принцессой Орлеанской и Лотарингцем. Крайне обеспокоенная мадам д'Ангулем догадывается о содержании струящихся по толпе перешептываний и старается ничем себя не выдать – не дай бог обнаружить хоть малейший признак тревоги. Однако, будучи безупречно тактичной в разговоре, в мыслях она обычно резка и груба. Кто надоумил этого бесстыжего бастарда, сироту из Лотарингии, на такую дикую выходку? Наверняка здесь не обошлось без вдовы Орлеанской, сентиментальной плаксы, к тому же еще и коварной, когда замышляет интриги наперекор королевской воле. Дело принимает скверный оборот. Слова Маргариты, откровенно насмешливые, выдают обиду отвергнутой любовницы и могут привести к сцене, к скандалу. Ее ведь уверили, что Карл в отчаянии уехал в Германию, – так объясняли его отсутствие на балу в Фонтенбло. Чашечка дрожит в руке мадам, капля горячего шоколада падает на кружева ее жабо. «И что обо мне теперь подумают, если я поручилась за ее поведение и клялась, что передам ее жениху невинной, как монашенка?»

На самом деле после реплики Маргариты, которую Карл встретил смущенной улыбкой, кузены обменялись лишь учтивыми словами – приветами от общих родственников, разбросанных по Пфальцу, Богемии, Саксонии, и вестями об их здоровье. Затем они разошлись, и мадам д'Ангулем с облегчением вздохнула, решив употребить все свое влияние на то, чтобы юноша поскорее убрался восвояси. Тем временем принцесса, вновь кажущаяся спокойной и равнодушной, продолжает церемониальный обход, со всеми приветлива и улыбается. Маргарита и правда испытывает глубокое умиротворение: ее тщеславие утолено, присутствие Карла подтверждает, что она любима. Это позволяет ей сполна насладиться двойной ролью – героини трогательной истории и будущей великой герцогини. Будущее велико, полное волнующей неизвестности. Не отказываясь ни от одной из своих привилегий (королевской крови, преданности Карла, ее неотъемлемой собственности, маленького трона), она ощущает беспечное безразличие и к прошлому, и к будущему. В конце концов, быть женой правящего принца приятно. Без сомнения, кузен – видный молодой человек, но кто знает, быть может, наследник Тосканы сумеет завоевать ее сердце и изгладить воспоминания о страсти, которая, не исключено, окажется всего лишь капризом? Юность и жажда жизни переполняют ее, увлекая в головокружительный бег.

И вот распахивается дверь, из нее выходят лакеи в великолепных ливреях, и застывший на пороге камергер торжественно объявляет: ужин подан. Присутствующие быстро объединяются в пары, толпятся, во главе процессии – Великая Мадемуазель, которая подала руку самому почтенному гостю, герцогу и пэру, потомку Каролингов. А кто же поведет к столу светлейшую невесту? Разумеется, ближайший родственник королевской крови принц Лотарингский. Но назначенный кавалер не двигается с места. Напрасно Маргарита приподнимает руку навстречу его руке. Неловко дернув плечами и словно оживляя времена в Блуа, он шепчет:

– Простите, я валюсь с ног от усталости, позвольте удалиться.

– Мемуары моей сестры – сплошная ложь! – визжит актриса, пока работники сцены монтируют декорации к сцене в Монтаржи, в покоях, где Великая Мадемуазель была вынуждена провести первую ночь вместе с Маргаритой. Чего бы ни стоили свидетельства Монпансье, это, похоже, правдиво: тосканская невеста отказалась спать одна. Ужин прошел в бурной атмосфере: язвительная болтливость Маргариты сменялась долгими паузами мрачного молчания, от чего гости приходили в замешательство. «Elle est folle, elle ne sait pas ce qu'elle dit»[32], – терзалась мадам д'Ангулем, не притронувшаяся к еде, так как от тревоги у нее сжался желудок. Монпансье, напротив, ела с охотой, выказывая хорошее настроение, отчасти даже искреннее. Ее мнение о старшей дочери мачехи всегда было нелестным, а король не счел нужным посоветоваться с ней по поводу тосканского брака, тем хуже для него. Впрочем, одной Анны Луизы вполне достаточно, чтобы поддержать честь Орлеанского дома.

Когда позднее единокровные сестры поднимаются наверх, она, однако, не находит в себе сил отвергнуть судорожные объятия Маргариты, которая уже не мечтает ни о каком нелепом освобождении, а лишь ищет утешения в родной близости – защиты от ужаса одинокого отчаяния.

– Ma sœur, ne те laissez pas, ayez pitié de moi[33]. – Лакеи высоко держат канделябры, освещая сцену, служанки замирают, любопытные и встревоженные. На этот раз благоразумие оказывается верным советчиком: лучше погасить вспышку предосудительной слабости лаской.

– Разумеется, ma petite[34]. Пойдемте ко мне в комнату. День выдался тяжелый, да и у вас жар.

И правда, лоб у невесты горит, завтра эту новость будут передавать из уст в уста. Обнявшись, две Орлеанские принцессы входят в герцогские покои. Горничные, пришедшие подготовить их ко сну, отпущены. Дверь затворяется.

Укрытое от посторонних глаз, лицо Анны Луизы каменеет; высвободившись из объятий, она молча сидит перед зеркалом, пока Маргарита изливает душу, бессвязно бормоча и всхлипывая. Чувство довольства собой, оттого что она столь благородно защитила сестру, не смягчает досады от необходимости готовиться ко сну в ее присутствии. Медленно она разбирает сложную конструкцию своих седых локонов, украдкой натирает лицо бальзамами и лосьонами. Наконец, встав, расстегивает жесткий корсет, стаскивает его через голову, нетерпеливо возится с нижними юбками, которые падают одна за другой к ее ногам. Затем, укрывшись за ширмой, надевает длинную монашескую сорочку и спешит спрятать ее под роскошным пеньюаром, то и дело поглядывая, не следит ли за ней Маргарита, которая наконец угомонилась. Эти юные создания безжалостны к увядающим старым девам.

– Ну, ma mignonne[35], как вы себя чувствуете? Не желаете раздеться? – спрашивает Анна Луиза.

В ответ Маргарита лишь сморкается и вдруг, будто ловким движением фокусницы, освобождается от тяжелого свадебного наряда. Слетают подъюбники, туфельки, оборки, кружево с волос. Теперь на ней лишь тонкая сорочка с глубоким вырезом, без рукавов, доходящая до колен. В неразберихе движений ее светлые волосы рассыпались по лбу и плечам, придав заплаканному личику детское очарование. В таком полуобнаженном виде она прыгает в постель Великой Мадемуазель – в громадную кровать с балдахином, увенчанным герцогской короной, – и сворачивается калачиком, столь крохотная, что почти не занимает в ней места. Весеннее тепло еще не проникло сквозь стены замка, но она отбрасывает одеяло, которым сестра пытается ее укрыть.

– Мне жарко, m'amie[36], – говорит она, кокетливо морщась, и закрывает глаза.

Так начинается, по мнению Монпансье, худшая ночь в ее жизни – в сравнении с ней даже военные тяготы времен фронды кажутся пустяком. Позже, вспоминая, она запишет: «Мне всегда нравилось спать одной и с удобством». Сейчас она полулежит под стеганым одеялом, в застегнутом до подбородка пеньюаре из парчи, ее голова и плечи покоятся на двух пуховых подушках. Ночную лампу она не погасила, колеблющееся пламя отбрасывает на стены и шторы причудливые тени; в этом полумраке тело на другой стороне кровати теряется среди складок простыней, словно оно чудом исчезло, улетело куда-то далеко. Анна Луиза устала, но понимает: в эту ночь ей не уснуть, чужое присутствие, ощутимое лишь по едва уловимому дыханию и кислому запаху вспотевшей кожи, ее тяготит, тревожит. Но есть и другая ничтожная, но все же унизительная причина, которая мешает ей уступить дремоте (подбородок уже клонится к груди): с детства она знает, что во сне храпит, и всякий раз, когда речь заходила о замужестве, страх, что этот нелепый изъян отвратит от нее супруга, не давал покоя. Но куда хуже, если Маргарита проснется и услышит ее постыдный храп. Что тут начнется! Насмешки, колкости, смех.

Фитиль вспыхивает ярче, и Анна Луиза рассеянно разглядывает спящую. Да, изящна, конечно, но не такая уж красавица, как о ней говорят. Плечо, выглянувшее из-под ночной рубашки, чересчур костлявое, предплечье худое, локоть острый, но шея – длинная, гибкая – тонка, словно стебель. Маленькая грудь вызывает в памяти статуи, которыми восхищаются знатоки. И нельзя не признать, что ноги у нее хороши. Все дело в цветущей юности? Ни в шестнадцать, ни позже Анна Луиза не смотрела на себя обнаженную в зеркало: ей казалось, будто этим она осквернит будущую первую брачную ночь. Надменная принцесса в придворном наряде, усыпанном драгоценностями – вот образ, которым она любовалась, в такой влюбился Стюарт, такой она позировала для портретов, представленных вниманию могущественных монархов. А эта маленькая бесстыдница не стесняется своей наготы и не думает приберечь ее для супруга, который ждет. В полудреме воображение Анны Луизы становится смелее: ей видятся объятия Маргариты и Козимо, их брачное ложе, и вдруг жена – она сама, Великая Мадемуазель, а принц кричит, что его обманули, подсунули старуху, которая храпит! Усталость породила кошмар, сердце бешено колотится.

Под закрытыми веками Маргариты проносятся совсем иные мысли. Притворяясь спящей, она прокручивает в голове свое поражение и, чтобы смягчить горечь, пытается оправдать кузена. Карл не побоялся гнева короля и прискакал увидеться с ней, но в последний момент боль от утраты возлюбленной пересилила, а усталость от дороги – предлог, чтобы скрыть слезы. Значит, все кончено, королю никто не смеет перечить, задумка с мнимой смертью бессмысленна, Анна Луиза – лицемерка, она и мизинцем не пошевелит, чтобы ей помочь. И все же только Великая Мадемуазель, если бы захотела, могла спасти ее от ссылки: она безмерно богата, отец всегда это повторял, для нее ничего не стоит поступиться частью своего состояния, чтобы устранить главное препятствие к лотарингскому браку. Все равно рано или поздно она умрет, и ее наследниками станем мы с сестрами. Маргарита уже спит и во сне находит выход: он рядом, прямо под рукой – ускорить желанную смерть. Фантазия, не знающая удержу, с такой готовностью дорисовывает все до конца, что преступление совершено и раскрыто. И что теперь? «Нельзя же казнить Дочь Франции!» – в отчаянии умоляет герцогиня-мать, крепко сжимая руку сестроубийцы, и король дарует помилование. Года-двух в Бастилии достаточно, чтобы искупить безумства любви. А Карл остается ей верен.

Вдруг – крик. Чьи-то нервные руки сжимают горло Анны Луизы. Она рывком высвобождается, вскакивает в своем длинном пеньюаре и наотмашь бьет сестру по щеке.

– Et voilà, ma petite! Вот, моя девочка, к чему приводят ваши причуды: припадки, судороги! Я никому не скажу, что с вами происходит, но ступайте к себе, мое терпение на исходе.

Великая Мадемуазель проспала до полудня. Она спала прекрасно, и, когда горничная, как обычно, поднесла ей ослиное молоко, заботливым голосом поинтересовалась, прошел ли у невесты жар: бедняжка вся горела, когда ночью, чтобы не беспокоить Мадемуазель, она вернулась в свои покои. Образ добродетельной сестры сохранен.

– Ее светлейшее высочество только что уехала на охоту, – отвечает девушка, подбирая разбросанную по комнате одежду, среди которой и серебристое платье, надетое невестой накануне.

Потягивая молоко, Анна Луиза недоуменно пожимает плечами: кто знает, что творит эта маленькая преступница, которую пощечина явно не образумила. Ей и самой хотелось бы пуститься вскачь по лесу в такой солнечный день, тем более что охота – ее страсть, но долг перед пожилыми гостями, дамами и кавалерами знатных родов не позволяет ей этого. Начинается левер – утренний церемониальный прием, утверждающий ее как королеву в собственных владениях, где бы она ни находилась. В серебряном зеркале отражается слегка вытянутое лицо с волевыми чертами, властный нос, глаза – между серым и небесным.

– Ваше высочество прекрасно выглядит, – говорит первая камеристка, закончив укладывать ей волосы и отступив назад, чтобы оценить результат. Нет, ни за что на свете Анна Луиза не хотела бы быть другой, ведь в ней воплощена гордость французской крови. Призраки минувшей ночи не в счет.

Шумная трескотня гостей доносится даже сюда, многие уже разбрелись по лужайкам и аллеям, прогуливаются, разбившись на группки и при встрече как будто совещаясь. Мадемуазель в серой амазонке надолго замирает у окна, прищурившись, – она и правда немного близорука. Узнаёт того или другую, тут и там: все люди в возрасте, молодежи нет, молодежь, разумеется, отправилась на охоту. Делать нечего, сейчас придется спуститься и развлекать это почтеннейшее общество бог знает сколько времени – невыносимая скука. Вдруг по телу пробегает дрожь: обеспечила ли мадам д'Ангулем достойное сопровождение тосканской невесте? И самое главное, где сейчас Карл Лотарингский? Подозрение, что он, вместо того чтобы вернуться в Париж, сопровождает кузину в ее любимом развлечении, приводит ее в ярость. Сильна и соблазнительна мысль догнать охотников и, если понадобится, силой авторитета вернуть Маргариту в замок. Но, поступив так, рассуждает она, можно усугубить положение и дать повод для злых пересудов. В конце концов, какое ей до этого дело? Лучше притвориться, будто она ничего не знает, что вполне допустимо при ее положении безупречной незамужней принцессы. А пока надо подождать и под любым предлогом отсрочить появление среди гостей.

– У Мадемуазель мигрень, – вскоре объявляет церемониймейстер.

Хозяйки замка нет, как нет и чествуемой невесты, и время тянется мучительно долго. Расставлены столы для триктрака и шахмат, но, оказывается, среди почтенных гостей мало кто в них играет. Скрипки и лютни исполняют танцевальные пьесы, что звучит почти как насмешка, учитывая возраст присутствующих. Вдовствующие дамы с тоской вспоминают мирные домашние занятия, кавалеры – славные времена Людовика XIII, великого, но недооцененного короля: тема печальная и даже опасная. Обедают, кто-то дремлет в неудобных жестких креслах, но к полднику и на румяных лицах самых крепких едоков угадывается смесь рассеянности и любопытства, которую выдают беспокойные взгляды, при каждом шорохе устремляющиеся к дверям и окнам. Любой предлог хорош, чтобы подняться и выйти на свежий воздух, хотя небо затянуто тучами и вот-вот польет дождь. К вечеру матроны начинают беспокоиться: охотники до сих пор не вернулись, не нужно ли послать им навстречу кого-нибудь, кто хорошо знает лес? Молодая маркиза на девятом месяце взволнованно повторяет, что муж обещал вернуться еще засветло, а она уверена, что у нее начались схватки. За ужин садятся только самые прожорливые, остальные вполголоса переговариваются: наверняка случилось что-то недоброе. У всех на устах один и тот же вопрос: что обо всем об этом думает Великая Мадемуазель? Кто ее видел?

Уже стемнело и шел проливной дождь, когда в глубине парка заметили всадников и всадниц. Они приближались беспорядочными группами, промокли и люди, и лошади, но все были в приподнятом настроении. На настойчивые расспросы отвечали, что охота удалась; босоногие загонщики тащили в хвосте процессии, под лай собак, четырех косуль, молоденького кабана, десяток-другой зайцев. Застигнутые грозой, охотники укрылись в лачугах, чьи обитатели, грубое мужичье, приняли их за разбойников. В общем, повеселились на славу, но теперь все устали, проголодались и мечтали только об отдыхе. Нет, у них совершенно не было сил смотреть спектакль, который собирались исполнить актеры из Дижона, особенно дамы чувствовали себя измотанными. Камергеру, лишенному указаний от хозяйки, не оставалось ничего другого, как организовать скромный ужин, а актеров отправить на ночлег в хлев и на сеновал.

Среди вернувшихся охотников и слуг, принимавших у них лошадей, царила такая суета, что лишь когда дамы уже поднимались в свои покои, раздался чей-то голос:

– А где мадам Тосканская?

При вспышках факелов на лицах запоздавших всадников мелькнуло красноречивое смущение. Ответа не последовало: кто-то отворачивался, словно что-то искал, другой нагибался, чтобы подтянуть подпругу, третий шумно отдавал распоряжения конюху насчет своего промокшего коня. И только один из загонщиков, согнувшийся под тяжестью убитой косули, пробормотал:

– Мы потеряли мадам из виду, когда она вместе с его высочеством Лотарингским умчалась в сторону Волчьего болота[37]. Они неслись как ветер.

На рассвете Анджелика ди Граньян, незамужняя девица, за неимением приданого обреченная на монастырь и утешенная тем, что перед затворничеством ей позволили побывать на празднике, проснулась от стука копыт и шагов во дворе. Рядом с ней на широкой постели, выделенной для приглашенных фрейлин, крепко спали две другие девушки. Стараясь их не разбудить, Анджелика тихо встала, на цыпочках подошла к окну и приоткрыла ставню. Внизу, в тумане, люди с горящими факелами суетились вокруг двух лошадей, с которых спешивались всадник и дама. Приглядевшись, она подумала, что узнаёт их, теперь они стояли друг напротив друга и будто бы разговаривали. У Анджелики вырвался сдавленный вскрик:

– Они вернулись!

Вскоре проснулся весь замок и наполнился шепотами.

Подробности разлетелись молниеносно. Всю ночь прочесывавшие окрестные леса, продрогшие и измученные слуги уже подходили к замку, когда из чащи появились Карл и Маргарита и неспешно, будто возвращаясь с прогулки, направились в сторону главных ворот. Карл первым соскочил с лошади, подхватил принцессу и осторожно опустил ее на землю. Потом они еще долгую минуту стояли, держась за руки. Наконец она отстранилась и пошла к дверям, то и дело оборачиваясь, чтобы попрощаться, а он, застыв на месте, отвечал ей поднятой правой рукой. Затем быстро вскочил в седло, пустил коня галопом и исчез.

Ошеломленные гости не без тайного злорадства обсуждали случившееся в своих комнатах. Одни заявляли, что этот странный праздник отшумел и лучше бы всем разъехаться по домам, другие колебались, придумывая сотню отговорок: уж очень хотелось узнать, чем все закончится. Никого не удивило, что мадам д'Ангулем, якобы внезапно почувствовав недомогание, на рассвете прибегла к кровопусканию, – не трудно представить, что чувствовала бедная дама, назначенная исполнять волю короля. Но наибольшее недоумение вызывало поведение Великой Мадемуазель, которая вот уже тридцать шесть часов не показывалась на глаза. Судачили, будто она сама отправилась на поиски сестры, будто послала верного шпажиста вызвать Карла Лотарингского на поединок или отправила гонца в Париж. Чепуха, возражали приближенные месье Вонзи, устроителя тосканского брака, все это фантазии, досужие разговоры, череда недоразумений. Побег Маргариты – чистейшая выдумка: пока все думали, что Маргарита на охоте, она отдыхала вместе с сестрой, обе не оправились после тяжелой дороги. К полудню эти опровержения обрели вес и звучали с такой непреклонной уверенностью, что гостям оставалось только предусмотрительно умолкнуть. Тем временем участники феодального кортежа один за другим выказывали намерение откланяться. Благодарные и огорченные тем, что не смогут попрощаться лично, они передали через церемониймейстера пылкое почтение ее высочеству и заверения в своей глубокой преданности.

На самом деле после «дипломатичного» исчезновения, длившегося весь день, Анна Луиза провела ночь в мучительной бессоннице, одна, за запертыми дверьми, не притронувшись к еде. Убежденная в том, что кузен с кузиной сбежали, она писала и рвала гневные письма королю, мачехе, этому недотепе герцогу Лотарингскому, неспособному держать в узде своего глупого племянника. Больше всего ей хотелось доказать свою полную непричастность к беспрецедентному скандалу и вновь подчеркнуть, что только она – настоящая наследница Гастона Орлеанского, тогда как вдовствующая герцогиня и ее дочери – лишь побочные ветви славного рода. Наконец уставшая и опустошенная, она задремала прямо в кресле у письменного стола. Не сменив тяжелого платья, надетого с утра, она сидела, спрятав озябшие руки в складках юбки, тщетно пытаясь их согреть. Ее сон был легок, едва почувствовав приятное тепло, она проснулась.

Открыв глаза, она видит: у ее ног сидит сама Маргарита. Уронив голову на колени сестры, принцесса плачет – это ее горячие слезы, смочив ткань платья, чуть отогрели окоченевшие пальцы. Мягкое, как урчание кошки, бормотание смешивается с плачем:

– Простите меня, он уехал, ушел, я больше никогда его не увижу. Но хотя бы однажды мы были счастливы.

Маргарита поднимает бледное лицо, по нему текут слезы, такие прозрачные, что глаза остаются ясными, как два озера, из берегов которых тихо выходит вода. Странное, невыносимое очарование парализует Анну Луизу. Она не может освободить рук, не может выговорить ни слова. Ей приходится приложить огромное усилие, чтобы наконец прийти в себя и вскрикнуть:

– Malheureuse[38], что вы натворили?!

В ответ Маргарита встает, на ее розовых губах дрожит слабая улыбка.

– Ничего дурного, ma soeur[39], клянусь. Я лишь хотела узнать, что чувствует женщина, когда ее по-настоящему любят. Несколько часов сладости в уплату за вечное несчастье. Теперь приказывайте – я готова ехать, я сделаю все, как вы скажете. – Голос нежный, умоляющий, слезы придают бледным щекам еще больше прелести. Анна Луиза вдруг ощущает, как чуждо ей теперь это хриплое malheureuse, вырвавшееся у нее из горла.

И вот вдруг она одна. Маргарита бесшумно исчезла, но не исчезло очарование ее жестов, слов, голоса – трепетного и вместе с тем торжественного. Оскорбления и угрозы, от которых краснеют придворные фрейлины, замешанные в любовных интригах, неприменимы к Маргарите, которая гордится своим бесценным страданием. Рушатся бастионы королевского высокомерия, культ возвышенного бесстрастия, даже надменное презрение девственницы к грешнице не может устоять перед этой смутной тоской. Анна Луиза завидует не красоте юной сестры, а ее несчастной любви. Когда-то двадцатилетнюю, во времена фронды, ее сравнивали с эпической героиней Клориндой; кто знает, может, тогда кто-то из рыцарей и любил ее. Ответить на любовь отказом – вот чего она была лишена, ибо никогда не видела в мужчине ничего, кроме трона, который он мог бы ей предложить, такова ее прославленная добродетель. Уязвленное тщеславие жжет, но не причиняет боли, а сердце Анны Луизы болит по-настоящему: ей никогда не изведать сладости несчастной любви.

Актрисе скучно. Прошлое тяготит ее, как жесткие корсеты, которые она носила всю жизнь. Довольно! Прочь крахмальные лифы, тройные юбки, жабо и прочую мишуру, теперь ей хочется сравнить себя с современной девушкой – плоскогрудой, узкобедрой. Так ей будет проще добиться справедливости. Она требует сценарий пьесы, листает его, выискивая, какие слова ей вложили в уста: раньше из-за них был бы скандал, а теперь это обыденные, вполне приемлемые фразы.

– Но истина одна! – восклицает она.

Ошибаетесь, ваше высочество, ваша истина нужна, только чтобы напомнить нам о герцогской заносчивости, что некогда создавала вам славу, а теперь вызывает смех. Лишь она и осталась от вашей красоты, рассыпавшейся в прах, заберите ее вместе с парчой и драгоценностями 1661 года и позвольте нам рассматривать вас в контровом свете, пока вы движетесь от остановки к остановке на пути в Марсель. Одного вы уже добились: зародили в Великой Мадемуазель желание страдать из-за мужчины. Желание, которое вскоре будет удовлетворено с избытком.