Сожженная рубашка

– Спаси меня, – говорила она, – спаси от этого брака. Только ты можешь. Только ты должен.

Слуги с дымящимися блюдами в руках замерли на пороге залы: глаза опущены, слух навострен. Первым побуждением Карла было оттолкнуть ее, может, даже резко, в этом бурном проявлении чувств он заподозрил выходку, еще более странную, чем обычно, одну из тех насмешливых проделок, которые девчонки Орлеанского дома устраивали в Блуа, испытывая терпение бедного родственника. Но теперь эта округлая, мягкая грудь, ощутимая сквозь косточки корсета, это теплое, влажное дыхание лишало его воли и гасило всякое желание понять, что происходит, тем более что, косясь на герцогиню-тетушку, он видел: ma оставалась невозмутимой, словно ничего другого и не ждала. Воспользоваться этим порывом нежности было бы нетрудно, окажись в его объятиях какая-нибудь fille de bonne maison[18] из свиты королевы. Смущение нарастало и стало невыносимым, а когда, не разжимая объятий и всхлипывая, кузина пробормотала mon amour[19], у Карла перехватило дыхание. Мысль о розыгрыше явно не годилась: Маргарита его любит, а если любит, значит, он каким-то образом заронил в ней надежду. Но как? И когда? Поведение герцогини не оставляло сомнений: от него ждали торжественного признания, обязательства, обещания – и все это теперь, когда он рассорился с лотарингским дядюшкой, впал в немилость у французского двора и как раз вел переговоры с окружением императора, надеясь получить хотя бы место капитана-наемника.

Умом он не блистал, но и дураком не был: стоило держать ухо востро, кто знает, что замышляют сирота и вдова несчастного Гастона. Пока же, как подобает воспитанному кавалеру, он избрал осторожную вежливость: обняв Маргариту за плечи, усадил ее и попытался успокоить – больше жестами, чем словами, ибо слова не были его сильной стороной. Тем временем размышлял: да, о предполагаемом тосканском браке кузины до него долетали какие-то смутные слухи, но он не обратил на них внимания. Узнав сейчас, что все решено, он испытал некоторое облегчение: если он невольно обнадежил Маргариту, то теперь уж точно не был обязан жениться на ней по долгу чести. Она его любит? Что ж, любовь еще не значит брак, Карл готов ответить ей взаимностью, но в допустимых для обеих сторон пределах. Слова, что он шепчет ей на ухо, не так уже пылки, но больно отзываются в ее и без того смятенной душе:

– Будьте уверены, моя преданность никогда вас не покинет. Где бы вы ни были, мои мысли будут с вами. – На маленькой ручке, к которой он склоняется, чтобы скрепить поцелуем их уговор, сверкает внушительный бриллиант. «Parbleu»[20], – думает он, Медичи знают толк в широких жестах, не пройдет и месяца, как осчастливленная сестричка будет благодарить небо за то, что ей достался такой щедрый супруг. Но сестричка непредсказуема: тронутая поцелуем, она снова разражается рыданиями, и, вместо того чтобы, как полагается, упасть в обморок, с яростью срывает с пальца и швыряет кольцо через стол, накрытый к завтраку.

Добрых полчаса слуги, камердинер и даже сам мажордом ползали на четвереньках в поисках драгоценного кольца, которое – будет свадьба или нет – следовало обязательно найти. Еще немного, и Карл с герцогиней сами бы опустились на колени, чтобы ощупывать руками пол. Лишь мадемуазель, застывшая с платком, прижатым к глазам, оставалась безучастной к суете. Кольцо так и не нашли, и перед лицом происшествия, чреватого серьезными последствиями, никто больше не притронулся к еде: ни Карл, потерявший аппетит и вдруг осознавший, что втянут в рискованную интригу, ни мадам, мысленно вернувшаяся во времена своей запретной любви к Гастону.

– Мужайтесь, mon enfant[21]. мы отразим удар судьбы, – прошептала она ошеломленному племяннику. Потом, сопровождаемая мажордомом, удалилась в свои покои.

Слуги продолжали шарить по полу, Маргарита Луиза замерла, а молодой человек, охваченный отвращением и смертельной скукой, не знал, что делать. Подойти, пообещать… Но что? Его недавняя галантность надломилась, мысль о том, что его могут каким-то образом принудить к браку с этой вздорной, гордой и требовательной пятнадцатилетней девчонкой, пугала – это стало бы его гибелью. Разочаровать ее было бы жестоко, но и опасно: женщины Орлеанского дома мстительны и не боятся скандала. Все абсурдно, все запутанно, даже попрощаться – задача. Один взгляд на кузину, один – на дверь; герцог Лотарингский выходит на цыпочках… и исчезает.

Оставшись одна, мадемуазель убирает платок от глаз, все это время она наблюдала за движениями кузена сквозь тонкий батист. Она спокойна, веки лишь слегка покраснели от слез. Исчезновение Карла не удивляет, ей хорошо известно, что он теряется в критические моменты, и, хотя она думает, что влюблена в него, ничто – если бы только захотела – не помешало бы ей сейчас высмеять его. Слуги больше не ползают по полу, теперь они заканчивают убирать со стола. Она ждет, когда последний выйдет, затем встает и уверенно направляется к стене справа, почти полностью занятой массивным буфетом. Опускается на колени, наклоняется, протягивает руку. Вот и кольцо, она видела, куда оно упало. Надевает его на безымянный палец, разглядывает. Как бы ни сложились обстоятельства, дарителю она его не вернет. Скажет, что потеряла, а король возместит ущерб великому герцогу. Никогда – в этом она уверена – герцог Лотарингский не смог бы подарить ей ничего подобного. И теперь, поднимаясь по черной лестнице в свою комнату, Маргарита думает: если первый дар Козимо такой роскошный, какими же будут – а может, уже готовы? – остальные, предназначенные для невесты королевской крови? Рубины, жемчуга… Медичи несметно богаты. Тем больше она гордится своим отказом, своей жертвой ради мужчины ее сердца. Карл должен будет боготворить ее за то, что она оказала героическое сопротивление воле короля. Весь Париж будет говорить о ней. Месье[22], который не любит женщин, но питает к ней особую нежность, примет ее сторону, дядя из Лотарингии растрогается мольбами племянницы, в конце концов все окажется проще, чем она думала. Бедняга Карл, он так растерялся, что даже не осмелился попрощаться, побоялся расчувствоваться. Принцесса Лотарингская – красивый титул. Правда, поначалу ей придется довольствоваться положением посредственным, не соответствующим рангу Дочери Франции. Любовь порой – дело неудобное, вздыхает она.

– Ну что, кольцо потом нашлось? – спрашивает старая Габриэла, которая и так все знает. Она пристально смотрит на руку мадемуазель, замершую над бесконечной гобеленовой вышивкой – единственным занятием, подобающим несчастной влюбленной. Молчание Маргариты не смущает. – Говорят, – добавляет Габриэла с лукавой улыбкой, – что тосканский резидент[23] получил шкатулку, полную изысканных мелочей. Интересно, для кого бы это? – Но намек остается без ответа, и Габриэла, почуяв дурное настроение госпожи, предусмотрительно удаляется. – Если вашему высочеству что-нибудь понадобится, я в гардеробной.

Избавившись от ее назойливого присутствия, мадемуазель откладывает пяльцы, достает футляр с кольцом и вглядывается в портрет Козимо. Красавцем его не назовешь, но теперь, когда она всмотрелась, кажется, что Карл вовсе не так уж хорош собой; по правде говоря, ни один из них не отвечает ее смутному идеалу мужской привлекательности. К примеру, ни тот ни другой не напоминает молодого браконьера, которого она часто встречала во время верховых прогулок в лесах Блуа и которого – как будто по молчаливому дружескому соглашению – ни разу не выдала стражникам. Единственное достоинство Козимо и Карла лишь в том, что оба они – принцы и претенденты на ее руку. И вдруг она чувствует странную жалость к этому незнакомому Козимо, который, возможно, ждет ее и сгорает от нетерпения заключить в объятия. Она не раз слышала, что итальянцы любят страстно, и ее искушает желание испытать это на себе, необузданное воображение рисует смелые картины. Гордость мешает ей усомниться в чувствах кузена, но, вспоминая сцену, разыгравшуюся час назад, она сердится: эта его неуклюжесть, формальный поцелуй руки, банальная учтивость… Моя преданность, мои мысли… Пустые слова. Ей нужны поступки. Ей хочется, чтобы ее добивались, завоевывали, желательно страстно и пусть даже грубовато. Не станет ли слепой отказ от тосканского наследника ради Карла непоправимой ошибкой? Правильно спрашивала Габриэла: уверена ли ее высочество, что так уж сильно его любит?

Нет, совсем не уверена. В этой тусклой, бедно обставленной комнатке, куда никогда не заглядывает солнце и где сумерки наступают задолго до вечера, чувства не выдерживают скуки, испаряются, гаснут, как огонь без топлива. Ей кажется, будто у нее нет прошлого, и приходится сделать усилие, чтобы вспомнить: Карл существует. Написать ему записку, предложить побег, полный приключений? Это нелепые мечты, не стоит их лелеять. Если бы ее заточили в монастырь, хуже бы не было.

В своем убогом театрике актриса продолжает причитать, будто все обстояло иначе: Карл был без ума от нее, готов был потерять все, лишь бы жениться, и осаждал ее страстными посланиями. На это есть доказательства, говорит она. Какие доказательства, мадемуазель? Пустая болтовня, слухи, гуляющие между гостиными Маре[24] и покоями Лувра, выдумка еще нелепее той, что мы сегодня рассказываем, представляя вас современной девчонкой, которая боится жить, но мечтает о славе. Судьба принцесс, выданных замуж по доверенности[25] и почти сразу погруженных в однообразие быта знатных матрон, изуродованных родами и выкидышами, вызывала у вас отвращение, вы стремились к другому, и легенда о несчастной любви вам как раз подходила: вас привлекали театральные жесты – рыдать у подагрических ног лотарингского дяди, бросать вызов гневу короля. Но признайтесь, вас соблазнило богатство приданого. Примерять платья, расшитые драгоценностями, выбирать воздушные кружева, принимать щедрые дары от монарха-мегаломана – достойные занятия, которые на словах вы могли презирать, но которые утоляли вашу жажду роскоши, подавляемую с юных лет. Уже тогда, несмотря на романтические фантазии, вы не забывали о своих интересах. Сегодня вам подошла бы роль американской секретарши, ставшей владелицей нефтяных скважин – многократно разведенной, недовольной и деспотичной. Между крайним решением – укрыться в монастыре – и возможностью наконец оказаться в центре придворных торжеств вы не колебались. Торжества были великолепны.

Актриса сияет. Сцена наполняется герцогами и принцами крови, дамами с правом на табурет[26]. Вечером на прощальном балу в Фонтенбло никто не затмил ее по красоте грации изяществу. Тысячи глаз, прикованных к ней, были глазами влюбленных, залогом триумфа, которому суждено длиться вечно и повсюду, преодолевая любые препятствия. Ее называют светлейшим высочеством – таков титул, положенный супруге тосканского наследника. Шепчутся, будто даже инфанте король не дарил таких драгоценностей, какие прислал Козимо. Кто такой этот Козимо? Отголосок имени, прозвучавшего в королевской капелле во время обряда, когда ее родственник, герцог де Гиз, надевал ей на палец кольцо, – дурной сон, который Маргарита не хочет вспоминать, ибо только настоящее существует – праздник, которому не будет конца.

И вот свежим майским утром отъезд становится еще одним спектаклем в ее честь; мыслимо ли поверить, что это путешествие без возврата? Паланкины, кареты, лошади мелькают перед загородным королевским дворцом, сцены прощания в духе трагедий месье Расина: король, королева, старшая фрейлина и камер-фрейлина – все исполняют свои роли, как в балете. В свете этого даже воспоминание о последнем прощании с матерью растворяется в театральной условности.

– Ma fille[27], мы больше не увидимся! – драматически воскликнула герцогиня, которая умеет рыдать по щелчку. Маргарита цепенеет, словно завороженная, не может расплакаться, как предписывает роль.

– Паланкин для ее светлейшего высочества! – кричат.

Она терпеть не может паланкины и настаивает, чтобы подали лошадь. Но ее усаживают рядом с мадам д'Ангулем, единственно достойной представлять короля. С оглушительным грохотом кареты, всадники, повозки смешиваются, прежде чем выстроиться в кортеж. Наконец мулы двигаются, и Маргарита приходит в себя:

– Но я… – восклицает она, привстав и пытаясь распахнуть дверцу. Резкий толчок швыряет ее обратно на сиденье, и мадам д'Ангулем улыбается, мягко берет ее за руку.

– Сейчас не время, ваше высочество, подождите до первой остановки. В паланкине удобнее, вас никто не видит, так вы сможете наплакаться вволю.

Именно здесь начался долгий плач Маргариты, уже не чествуемого идола, а законной жены неведомого иностранца. Спектакль окончен, теперь все заключено в шкатулке, выстланной белым атласом, где, словно змея, пробудившаяся от спячки, затаилась страшная правда.

«Я больше не увижу Париж? Фонтенбло? Этого леса? Неужели правда, что Дочь Франции, неудачно выданная замуж, не может по собственной воле вернуться домой? В романах преследуемые принцессы всегда находят способ увернуться от несчастной судьбы, преданный рыцарь приходит им на помощь и возвращает счастье. Где Карл? Что он придумал, чтобы ее спасти?» Мелькают могучие дубы, буки, тропинки, усеянные солнечными пятнами, срывается с места вспугнутая косуля, и вот уже дорога тянется через бескрайние поля бледной пшеницы, на горизонте – шпили колоколен, башни затерянных замков, и снова глухие леса с гигантскими папоротниками и густыми кустами, куда не проникает солнце, мрачные тени, которые укрыли бы беглеца, сумей он, словно по волшебству, ускользнуть, – никто бы его не нашел. От отчаяния Маргарита прикрывает глаза рукой. Мадам д'Ангулем достает флакон с нюхательной солью, подает пудру, зеркальце.

– Скоро мы встретимся с Великой Мадемуазель, – говорит она. – Ваше высочество сможет подкрепиться.

– Не нужно, – сдавленно шепчет Маргарита. Но это неправда, она голодна и за завтраком съест целого фазана.

Удалитесь, синьора, во втором акте для вас нет роли. Мы уже во Флоренции, в палаццо Питти, в покоях великого принца, он плохо спал, пульс слабый, высокая температура. Светлейшая Мария Виктория стоит у изножья кровати, наблюдает за сыном и вполголоса советуется с духовником, которого велела позвать. Может, это обычная простуда, кто знает, но прежде всего нужно подумать о душе, а об остальном позаботится спешно вызванный главный лекарь. Испуганный Козимо вглядывается в мать и священника, стараясь прочесть по их лицам приговор.

– Юношеские недомогания, усталость, – успокаивает его принц Леопольдо, только что переступивший порог комнаты. Добродушным, но властным жестом он отпускает духовника, несмотря на тихие возражения невестки. – Вы переутомились из-за подготовки «Празднующего мира»[28]. Отдых, легкая пища – и все пройдет. Не стоит тревожить великого герцога: у него сегодня Совет.

Успокоенный, больной выпивает потогонную травяную настойку и закрывает глаза. Ему хочется спать. Пусть поспит.

Но великая герцогиня встревожена, она настаивает на разговоре и тянет деверя за рукав к оконной нише. Она этого не одобряет, более того – удивлена: пока человек в сознании, полная исповедь – лучшее из лекарств. К тому же не следует ли немедленно отправить гонца, чтобы остановить кортеж принцессы-невесты, который уже на пути к Марселю? По ее мнению, внезапная болезнь сына – знак свыше. Французский брак ей никогда не нравился. Он заключен в Париже, быть может, священником-еретиком. Нельзя ли, выяснив, как все обстояло на самом деле, обратиться к римскому папе с просьбой о расторжении? В любом случае, даже если болезнь принца, бог даст, не смертельна, благоразумие требует задержать принцессу и отложить свадебную церемонию во Флоренции, ведь именно она имеет значение.

Леопольдо молчит и дает невестке выговориться, не удостаивая ее ни малейшим вниманием. Он решил, что и пальцем не шевельнет, чтобы ей угодить. Особенно раздражает его то, что – пусть совсем по иным причинам – он в глубине души согласен с Марией Викторией. Он хорошо осведомлен о мадемуазель Орлеанской и о нравах французских дам, и потому поспешность, с какой был заключен этот союз, казалась ему непростительной ошибкой. Помешать этому он не смог, да и не захотел, habent sua fata…[29] И правда, словно по воле рока, Медичи не умеют выбирать жен – их неизменно подводят тщеславие и корысть. История повторяется десятилетиями: Мария Кристина Лотарингская, Мария Магдалина – его мать, мир праху ее, и нынешняя великая герцогиня оказались пагубны для династии. Женщины достойные, но сварливые, заносчивые, обидчивые, ограниченные, во всем покорные духовенству. Козимо – неплохой малый, но скучный, мрачный, занудливый. Дай бог им обоим сил друг друга терпеть. На этой нерадостной мысли Леопольдо, пока невестка переводит дух, берет ее руки в свои и ободряюще похлопывает по ним.

– Все будет хорошо, ваше светлейшее высочество, молитесь, и Провидение вас не оставит. – Бросив последний взгляд на спящего племянника и отвесив прощальный поклон, он торопливо уходит, его уже ждут господа из Академии дель Чименто: сегодня они проводят новые опыты с ящерицами.

Оставшись одна, Мария Виктория снова подходит к постели сына и кивком головы подзывает слугу, велит послать за священником, отосланным Леопольдо, – пусть ожидает в приемной. Затем, широко перекрестившись и громко шелестя юбками, она направляется к дверям, где сталкивается с придворным доктором Беллини, учеником Реди, отбывшего в Пизу.

– Мы в руках Божьих, – шепчет она мимоходом, делая скорбный жест. Она не хочет присутствовать при осмотре: принц – ее сын, но он все же мужчина. Добравшись до своих покоев, она, не теряя ни минуты, отправляет записку настоятельнице монастыря Крочетте, своей самой надежной союзнице, и велит немедленно начать читать новенну[30] за здоровье больного – телесное и душевное. Весть о болезни принца распространяется мгновенно, уже через полчаса во Флоренции не остается ни монастыря, ни церкви, куда бы она не дошла. Звонят колокола, ремесленники, лавочники крестьяне собираются в кучки, все уверены, что Козимо умирает, бедный мальчик, такой молодой, и как раз ждал невесту; я всегда говорил, долго ему не прожить, слишком уж мрачный был, видно, болезнь в нем давно таилась. Начинаются гадания: к добру ли, к худу ли, если наследником станет молодой принц Франческо Мария? Народ качает головами. Все останется по-прежнему: налоги, поборы, конфискации. Всеобщая нищета и прямая дорога в богадельню – вот наша участь.

Когда в комнату вошел врач, а за ним цирюльник с тазиком и ланцетами, Козимо встрепенулся. Он ждал Реди, а этот юнец ему не нравится – не нравится, как смотрит на него, как ощупывает. Пара слов, которыми обмениваются медики, вызывают в нем тревогу: он уверен, что те увидели на его лице признаки оспы. Оспой он уже болел, но ведь она может вернуться. А вдруг на сей раз он останется обезображенным, как тот или этот, оба уроды? Тогда уж лучше умереть.

– Священника! – кричит он. – Причастие, последнее помазание!

Молодой доктор рассмеялся бы, не будь перед ним великий принц.

– Это всего лишь краснуха, – улыбается он вкрадчиво, – детская неприятность. Кровопускание не требуется. Теплые примочки, легкая пища – и через несколько дней ваше высочество пойдет на поправку.

Немного успокоившись, но то и дело касаясь лица – оно начинает зудеть, – Козимо возвращает себе самообладание, хотя на всякий случай ждет священника. Как и его мать, он не слишком доверяет врачам, зато всецело – Небесам, святым покровителям знати, реликвиям, коих у него в изобилии. За стеной слышны шаги – должно быть, пришел духовник.

– Пусть падре войдет, – велит он, отвечая на прощальный поклон Беллини и цирюльника.

К обычным сомнениям перед подробной исповедью – его мучением и удовольствием с самого детства – теперь добавляется страх смертного греха. Прошлой ночью его посетил соблазнительный образ светловолосой француженки вместе с нечистыми кошмарами – значит, он осквернил святость брака, который есть таинство. Отпущение грехов на этот раз будет получено не без труда и уж точно без обычных похвал за примерную благочестивость. В нем появляется горькое раздражение к невесте, что сейчас едет к нему, и чуть ли не желание наказать ее. Если он избежит смерти, эта Маргарита Луиза будет у него ходить по струнке.

Актриса ликует: сцена, где Козимо исповедуется, считая себя при смерти из-за сущей ерунды, вызывает у нее истерический смех. Конечно, так оно и было: из каждого угла палаццо Питти выныривала черная, серая, коричневая или белая сутана священника или монаха с одинаково слащавыми, назидательными улыбочками, словно у них на руках уже имелись верительные грамоты в Царство Небесное. Но довольно, теперь сцена принадлежит ей: она въезжает в парк Монтаржи, в одно из многочисленных поместий Великой Мадемуазель, которая выехала ей навстречу и усадила в свою карету. Несмотря на уговоры мадам д'Ангулем, Маргарите все же удалось пересесть из паланкина в седло и проехать верхом добрых двадцать миль. Алые бархатные подушки кареты – благословение для ее измученных костей, но разум не знает покоя. Монпансье, благосклонная хозяйка, окружает ее сестринской заботой, и Маргарита задается вопросом, почему не подумала обратиться к ней, когда еще было время, чтобы расстроить тосканский брак. Кто знает, вдруг еще не все потеряно: сначала следует как можно дольше задержаться в Монтаржи, потом с помощью сестры и сговорчивых врачей притвориться тяжелой больной, не способной продолжать путь. И почему бы не зайти еще дальше и не разыграть внезапную смерть? Гонцы в Париж, гонцы в Марсель: принцесса, цвет юности и красоты (она почти готова расплакаться), вознеслась на небеса. Тайком в Монтаржи готовят гроб, набитый камнями и тряпьем, и опускают его в усыпальницу часовни. Двор облачается в траур, рыдает герцогиня-мать, плачет Карл… но вскоре его утешает тайное послание. Она, Маргарита, больше не принцесса Тосканская, а вновь мадемуазель Орлеанская, живет, переодетая пастушкой, в хижине в самой густой чаще, и ждет, когда Козимо женится во второй раз. Безупречный сюжет любовного романа. Проходят месяцы, правда раскрывается, король Людовик прощает, Карл торжествует, и празднуется новая свадьба. Вот оно, счастье – награда за верную любовь.

Воображаемая сцена столь красочна, что сама действительность вписывается в нее, и вассалы, толпящиеся по обе стороны кортежа, кажется, одобряют эту выдумку. Преисполненные торжественности мелкие феодалы на богато украшенных конях, зажиточные крестьяне-арендаторы в пестрых нарядах, приходские священники со своими прихожанами и знаменами – все хлопают, машут платками, бросают цветы. Монпансье выглядывает из кареты, отвечает на приветствия горделивой улыбкой владычицы, привыкшей к почестям. Именно она возвращает происходящее в пределы неумолимой реальности. Рядом с этой сумрачной, подавляющей фигурой тосканская невеста – теперь уже чужестранка – выглядит ничтожно: ее воспринимают лишь как подопечную великой сестры, которая не замечает ее напряженного, умоляющего взгляда. Поздно, слишком поздно искать убежища в мире сказок. Решимость Анны Луизы Монпансье тверже, чем хватка самого Людовика.

Они прибывают, и суета кортежа, давка, напор шумной толпы, наполняющей дворы и залы, развеивают розовую дымку мечты. Единственная добродетель Маргариты – ее хрупкость ребенка, не успевшего стать взрослым; эти сельские дворяне, дамы в нарядах моды полувековой давности обхаживают ее несколько минут и спешат исполнять свои вассальные обязанности перед госпожой. Оглушенная, подавленная, Маргарита просит уединенной комнаты, постели, усталость служит ей оправданием и на миг приносит слабое утешение: наконец-то ее жалеют. Ее заботливо провожают по лестницам и коридорам с тяжелыми каменными стенами, приглушающими гул из залов внизу, где готовится пир. Две деревенские девушки, наспех назначенные камеристками, начинают ее раздевать, как вдруг врывается третья – не постучавшись, от волнения и спешки позабыв про реверанс.

– Прибыл его высочество принц Лотарингский, – лепечет она и больше ничего не может сказать, забыла остальное из послания Великой Мадемуазель: принцессе не следует покидать комнату – позже ma сама поднимется к ней поговорить.

До этого момента актриса послушно следовала сценарию спектакля: сняла корсет с китовыми косточками, распустила волосы, зевнула. Но теперь она бунтует, фыркает, требует правды. Какой? Она не знает. Мыслями уносится назад, к Фонтенбло, к свету того утра, чтобы отыскать следы шагов, утраченные воспоминания. Но вдруг осознает: она в ловушке, заключена в персонаже, которого сама же и сотворила из собственной жизни. Почти смирившись, бормочет, что ни за что бы не поддалась малодушию – лечь в постель в разгар праздника. Неподвижная, с обнаженными, хрупкими плечами, она ищет выход, компромисс между тем, что произошло на самом деле, и тем, чего требует ее гордость примадонны. Девушки стоят с одеждой в руках, словно соляные столпы, готовые вот-вот рассыпаться.

Несколько секунд – и Маргарита отталкивает их руки: усталость и сонливость сменяются приливом сил и возбуждения. Чудо случилось, Карл здесь, сказка может начаться заново, с того самого места, где была прервана. Действие продолжается, роман спасен. Камеристки мечутся с кувшинами, тазами, полотенцами, разворачивают парчу, открывают шкатулки и ларцы. Принцесса, сидя перед зеркалом, собирает тонкие волосы, хватается за гребень и нетерпеливо, лихорадочно, сама делает прическу. Щеки порозовели, в светлых глазах искрится нежная лукавинка, кожа цвета слоновой кости – чудо счастья. В одно мгновение она готова, и неуклюжие служанки едва не хлопают в ладоши от восторга, когда она, в шелесте платья, почти танцуя, выходит.