На рассвете зверей

– Йи-и-и!

…пусть даже сама Фортуна не всегда оказывалась к ним благосклонна.

– Йи-и-и-и… ик! – и, захлебнувшись набежавшим порывом ветра, молоденькая самка харамийавии временно замолчала, наверное, тем самым изрядно порадовав тащившего ее старого арктикодактиля, который собирался сожрать свою брыкающуюся закуску без лишних хлопот. Обычно подобные ему ранние птерозавры охотились за рыбой, ловко выхватывая ее из набегающих волн своими похожими на зубастый пинцет челюстями, но этот ящер уже давно промышлял чем попало, то подбирая прибрежный мусор, то собирая остатки трапез других хищников, а то и поглядывая на мелких и пушистых, что рисковали попасться ему на глаза. Утренние сумерки не были помехой его глазам – арктикодактиль легко различил темное пятнышко на светлом песке, так что приземление летучего хищника застало увлеченную раскапыванием черепашьего гнезда харамийавию врасплох. Инстинктивно она попыталась закопаться в землю, но песок под ее лапами был влажным, липким и полным осколков скорлупы, да и реакция арктикодактиля была явно быстрее – голова его метнулась вперед подобно змеиной, и вот уже пушистое тельце оказалось крепко зажато в зубастом клюве, после чего, совершив несколько пару скачков, с очередным прыжком летучий ящер расправил кожистые крылья и устремился в небеса.

Будь харамийавиа чуть поменьше – тут же пошла бы на обед: из-за своих слабых челюстей арктикодактиль не мог разрывать добычу на куски, в основном глотая ее целиком, поэтому теперь, нагруженный провизией, он искал безопасное место для того, чтобы расправиться со своим шумным обедом. Сделать это следовало как можно быстрее: как и многие современные птицы, арктикодактили не славились хорошими манерами и уважением к чужой добыче – и, едва высмотрев на горизонте высохшее дерево, летучий ящер торопливо направился к нему, после чего, громко хлопая крыльями, грузно приземлился на корявую ветку. Его лапы неприятно холодила остывшая за ночь кора, но солнце уже встало, а значит, еще часа через три вся земля вокруг нагреется до состояния сковородки – и, собственно, именно поэтому скудная местная фауна старалась для охоты, водопоя, защиты территории и прочих важных «дневных» дел пользоваться краткими утренними и вечерними часами относительной прохлады.

Не всем, правда, удавалось достаточно быстро выйти из состояния ночного оцепенения – скажем, еще один местный ветеран, полутораметровый этозавр, внешне похожий на очень толстого крокодила с короткой треугольной мордочкой и бочкообразным туловищем, просыпался сравнительно поздно, поскольку из-за располагающихся на его спине костных пластин с роговым покрытием солнечному теплу было труднее достичь его кровеносных сосудов. Впрочем, такую цену этот живой «танк» платил за свою броню, которая делала его самым неуязвимым животным позднего триаса: только голова, горло и ноги животного оставались без защиты, тогда как все остальное тело, включая брюхо и нижнюю сторону хвоста, было намертво заключено в натуральный пластинчатый доспех, которому мог бы позавидовать любой римский легионер. Как следствие, поскольку чеканов в то время еще не изобрели, на взрослого этозавра крайне редко нападали крупные хищники – едва почуяв опасность, приземистый толстяк просто ложился на землю, упираясь лапами и подставляя бронированную спину, с которой легко соскальзывали даже очень острые зубы. Если же покушающийся на его жизнь ящер был средне-мелких габаритов, этозавр мог перейти и в активную оборону: шипел, разбрасывал землю лапами, а особо непонятливых «угощал» ударом тяжелого хвоста… хотя обычно плотоядные до такой степени тугодумия попросту не доживали. Конечно, в этом мире философов вообще не водилось – самые сообразительные животные позднего триаса в этом смысле ненамного ушли от ящериц! – но даже ящерица не проживет долго, если вовремя не удерет от охотящейся лисицы, так что с этим у животных во все времена дела обстояли в относительном порядке…

…хотя банального упрямства никто не отменял.

– Кро-о! – возмущенно выразил свое негодование арктикодактиль, когда только-только приготовился ударом о ветку размозжить извивающейся жертве голову – и тут почувствовал, что харамийавиа буквально выкручивается из его челюстей! Инстинктивно птерозавр тут же подбросил неудобно схваченную добычу, точно скользкую рыбину, чтобы поймать ее уже половчее… однако попытка перехватить извивающуюся зверушку за хвостик явно была не самым удачным его решением: в отличие от рыбьего, хвост харамийавии был намного менее прочным, поэтому от резкого рывка тонкая кожица лопнула и сползла окровавленным чулком, тогда как сама малютка, совершив неизящный кувырок через голову, шлепнулась на древесную кору и живенько кинулась наутек. К сожалению, она уже успела напрочь забыть, что находится в нескольких метрах над землей и, в отличие от своего похитителя, не умеет летать; к счастью, слепая удача повернула ее в нужном направлении, так что побежала она не к стволу дерева – голый как сухая кость, он не смог бы предложить ей никакого убежища, – а к обломанному концу ветки, где топорщилась отслоившаяся кора, точно лохмотья бедняка. Век этого дерева давно подошел к концу, но кора его оставалась жесткой и прочной, а глубокие щели между ней и веткой в какой-то степени напомнили харамийавии ее родную норку, так что она без особых раздумий скользнула в успокаивающую темноту…

Уже за спиной услышав, как щелкнули, так и не словив ее за пострадавший хвост, безжалостные челюсти!

Арктикодактиль, явно раздосадованный потерей завтрака, сдаваться не собирался, поэтому тут же нашел своей голове – узкой, продолговатой, с торчащими вперед острыми зубами – иное применение, из удочки для рыбной ловли превратив в зонд для исследования подозрительных щелей. В отличие от некоторых современных птиц, таких как новокаледонские вороны или галапагосские вьюрки, птерозавру не хватало мозгов, чтобы попытаться выковырять окопавшуюся харамийавию с помощью тонкой веточки, но вот своей собственной пастью он пользовался с изрядной ловкостью, так что очень скоро его смрадное дыхание взъерошило и без того вздыбленную шерстку зверька, вынудив молодую самочку отчаянно зашипеть в ответ. В прямом противостоянии шансов у нее не было никаких, вся надежда была на крепость случайного убежища, которое пока что еще держалось против настойчивого внимания хищника… но надолго ли? Вдобавок, в отличие от всегда прохладной норы, где поддерживался собственный микроклимат, щель под древесной корой предоставляла разве что формальное укрытие от палящего зноя, и по мере того, как дрожащий в пыльном воздухе раскаленный шар начал прокаливать старое дерево до самых корней, зажатая в узкой щели харамийавиа начала чувствовать себя курицей гриль в хорошо разогретой духовке.

Впрочем, ее тюремщику было немногим слаще – хотя летучий ящер и был оснащен превосходными легкими с хорошо развитыми воздушными мешочками, которые облегали все его внутренние органы и не позволяли им перегреваться, на такой жаре даже он чувствовал себя некомфортно и, встопорщив редкие волосовидные чешуйки на теле, пыхтел как паровоз, помутневшим глазом косясь в сторону озерной глади. Ему явно хотелось зачерпнуть воды в пролете, а еще лучше – поплескаться где-нибудь у самого берега, блаженно хлопая по ветру мокрыми крыльями… но теплый запах харамийавии пока что манил его сильнее, и вот уже, словно забыв о прошлой неудаче, он снова штурмует ненадежное убежище, заставляя только-только успокоившегося зверька возмущенно пищать.

Такая настырность не в его привычках, но что поделать: свежей рыбы ему уже давно не перепадало (тем более, в периодически высыхающем озере водились разве что флегматичные двоякодышащие, которых еще требовалось разглядеть в мутной воде), выброшенной на берег – тем паче, а для погонь за насекомыми он уже был слишком стар и, чего скрывать, маялся болью в распухших суставах. Потому, собственно, он и жил здесь, на отшибе от сородичей – шумные сборища на морском побережье его неимоверно раздражали, и даже возможность отбить рыбку-другую у какого-нибудь не слишком осторожного юнца уже не прельщала: тут самому бы не стать объектом для гонений!

Парадоксально, но факт: хотя ранние птерозавры были ярко выраженными индивидуалистами, заботящимися о благополучии лишь самих себя, при необходимости они могли действовать достаточно согласованно… скажем, до смерти забивая раненого сородича, если того угораздило показать перед ними свою слабость. Как и нынешние чайки, арктикодактили не были ни на грош преданы своим соплеменникам и относились к ним едва ли не более жестоко, чем к представителям других видов, поэтому жизнь в стае для них была скорее вынужденным неудобством (на морском побережье не так много удобных мест для отдыха), чем необходимостью. Защищаться им в ту пору было не от кого, само понятие совместной охоты в их примитивные мозги попросту не влезало, так что сборища их больше всего напоминали стада морских черепах или группы охотящихся варанов, которые вместе лишь потому, что всем нужно попасть в одно и то же место.

Благо, с помощью своих крыльев птерозавры могли совершать длительные вылеты в открытое море, которому было под силу прокормить такую ораву голодных ртов, так что в сытое время все эти крикливые создания вполне мирно уживались вместе… но если пищи по каким-то причинам начинало не хватать, и без того шаткое перемирие разбивалось вдребезги, после чего летучие ящеры начинали буквально спасаться друг от друга бегством. Особенно не везло в это тяжкое время молодым особям – хотя малютки-птерозавры и обретали способность к полету вскоре после вылупления из яйца, им все же требовалось время, чтобы достичь взрослых размеров и отточить мастерство полета, а потому в течение нескольких первых лет жизни юным арктикодактилям приходилось с опаской выбираться на промысел и стараться не слишком мозолить глаза своим взрослым собратьям.

Звучит жестоко, но таково было само это время: краткие периоды изобилия сменялись продолжительными засухами, когда животные выживали как могли, и любые хрупкие социальные отношения трещали по швам: выживает сильнейший, в самом изначальном и самом кровавом значении этого слова. Любая пища, какой бы неподходящей она ни казалась с точки зрения «обычного» поведения животного, тут же становилась предметом яростной борьбы, и, скажем, почти год назад старый арктикодактиль своими глазами видел, как на берегу этого самого озера развернулась эпичная схватка между молодым этозавром и старой самкой циклотозавра, хищной амфибии, заменявшей в этих краях крокодилоподобных рептилий. Благодаря своему более низкому уровню обмена веществ циклотозавры, достигая почти двух с половиной метров в длину, обходились сравнительно малым количеством пищи и могли выживать во временных озерах, умудряясь сохранять активность даже когда просторные водоемы превращались в зловонные ямы, набитые гниющей растительностью.

Основной добычей этих медлительных животных была рыба (которую они ловили не за счет скорости или ловкости, а за счет скрытности, подбираясь к спящим жертвам под покровом ночи), но при случае они не брезговали падалью и охотно хватали неосторожных наземных животных, оказавшихся в зоне досягаемости: благодаря крупным нёбным «клыкам» циклотозавры могли удержать в пасти даже оч-чень внушительную добычу… хотя даже с учетом всего вышеперечисленного этозавра ну никак нельзя было назвать «подходящей» дичью! В отличие от современных крокодилов, древние хищные амфибии не могли разрывать добычу на куски, поэтому глотали ее целиком, благо, гигантских размеров голова им в этом весьма способствовала – однако полутораметровая дичь ни под каким углом не вписывалась в полуметровый череп хищника! Ничего удивительного, что та «охота» больше напоминала акт отчаяния: даже почувствовав, что схваченное ею животное заметно крупнее стандартной добычи, самка циклотозавра не смогла дать «задний ход», продолжая упорно бить веслообразным хвостом и скрести лапами по дну в попытках утопить жертву в полужидкой грязи. Этозавр, понятное дело, отчаянно сопротивлялся и пробовал даже кусаться, поэтому схватка двух местных «титанов» затянулась на целый час, к исходу которого оба участника сражения были изморены и по самые глаза перемазаны в вонючей жиже. Окажись самка циклотозавра хоть на пяток лет помоложе – ей бы достало сил уволочь обессилевшую добычу на дно, после чего она еще вдоволь попостилась бы, дожидаясь, пока туша протухнет и вылезет из своего панциря – но на этот раз рептилии повезло больше: в конце концов этозавр почти лениво вытащил свою многострадальную ногу из пасти хищника и, хромая, поплелся к берегу. Самка циклотозавра проводила его столь же безразличным взглядом – от усталости ее и без того не слишком активная мозговая деятельность упала до околосонного состояния – после чего, глухо булькнув, ушла обратно на дно, после чего шумный инцидент на берегу был окончательно исчерпан.

Куда менее шумный, но не уступающий в напряженности инцидент на сухом дереве пока еще заканчиваться не собирался: арктикодактиль был упрям, харамийавиа – еще упрямее, а до наступления спасительных сумерек оставался целый день. И в отличие от примитивных рептилий триаса и гигантских хищных амфибий противостояние высших рептилий с млекопитающими пока еще не планировало угасать. Пусть едва заметно, на границе, на краю видимости, но пушистые зверьки собирались выживать в этом мире, который уже вовсю захватывали ящеры… и предстояло им продержаться еще очень, очень долго, прежде чем, пережившим жестокое время правления рептилий, судьба дарует им собственный шанс на восхождение.

Пройдут, как сон, сто пятьдесят миллионов лет – и в арктических лесах у самого Северного полюса, еще не познавшего ледяную хватку холода, не останется ни одного динозавра, маленького или большого, после чего млекопитающие выйдут из своих нор и спустятся с деревьев, чтобы установить свою власть над опустевшей планетой…

Но это будет уже совсем другая история.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Харамийиды (Haramiyidae, «маленькие воры») – клада маммалиаморфов, считающаяся близкородственной предкам всех ныне живущих млекопитающих. Возникнув в позднем триасовом периоде, харамийиды просуществовали до мелового периода. Строением зубов напоминают многобугорчатых (возможно, были их предками, но можно и предположить, что одинаковое строение зубов связано с одинаковой диетой), также обладают хорошо развитым внутренним ухом – черта, характерная для истинных млекопитающих. Предполагается, что среди харамийид возникли первые растительноядные млекопитающие, хотя в основном это были насекомоядные и всеядные животные. Некоторые виды вели древесный образ жизни, как минимум четыре вида харамийид освоили планирующий полет, как современные летяги.

Харамийавиа (Haramyiavia, «бабушка-харамийида») – род харамийид. Длина черепа животного составляла 3—4 сантиметра, общая длина тела – около 20 сантиметров; животное было размером с мелкую крысу. В отличие от более поздних харамийид, харамийавиа почти наверняка питалась насекомыми, а не растительностью, или, в лучшем случае, была всеядным животным.

Птерозавры (Pterosauria, «крылатые ящеры») – отряд архозавров, ближайшие родичи динозавров и птиц. Единственные рептилии, освоившие полноценный полет. Размах крыльев колебался от 20 сантиметров до 11—13 метров; крупнейшие из животных, когда-либо поднимавшиеся в воздух на собственных крыльях. Демонстрировали ряд качеств, характерных для летающих организмов: облегченный скелет, развитые воздушные полости и мешки, наличие киля и, как следствие, крепящихся к нему летательных мышц, хорошо развитый мозжечок, отвечающий за координацию движений. Вероятно, первые теплокровные архозавры. Питались разнообразным, преимущественно животным кормом: планктоном, беспозвоночными, мелкими позвоночными, яйцами, падалью, некоторые виды могли употреблять в пищу фрукты. Возникнув в позднем триасе, вымерли к концу мелового периода. Делятся на два подотряда: рамфоринхоиды (Rhamphorhynchoidea, «клювомордые»), обладающие узкими крыльями и длинным хвостом, и птеродактилоиды (Pterodactyloidea, «пальцекрылые»), с более широкими крыльями и коротким хвостом.

Арктикодактиль (Arcticodactylus, «арктический палец») – род птерозавров из семейства эудиморфодонтид (Eudimorphodontidae, «истинно двуформные зубы»); один из старейших представителей отряда. Размах крыльев достигал тридцати сантиметров, животное было размером с перепела. Типичный рамфоринхоид с узкими крыльями и длинным жестким хвостом, увенчанным на конце небольшой ромбовидной лопастью. Отличался дифференцированными зубами: крупными «клыками» спереди и более мелкими, тесно располагающимися «коренными», которые несли от трех до пяти острых кромок. Скорее всего, животное питалось морской и речной рыбой, с твердой чешуей которой могло справляться благодаря своим уникальным зубам.

Этозавр (Aetosaurus, «ящер-орел») – род броненосных архозавров из одноименного отряда, живших в позднем триасе на территории обеих Америк, Евразии и Африки. Это были средние и крупные животные (длина тела колебалась от 1,5 до 4 метров; собственно этозавр был около полутора метров в длину), передвигавшиеся на четырех ногах и питавшиеся преимущественно растительностью и/или мелкими беспозвоночными животными. Судя по крепким передним конечностям и расширению на кончике морды, напоминающему свиной пятачок, многие этозавры искали себе пропитание, раскапывая лесную подстилку, а их мелкие слабые зубы намекают на питание сравнительно мягкой пищей, например, гниющей растительностью и насекомыми. Также примечательны этозавры своей броней: во-первых, она покрывала практически все их тело, оставляя без защиты только голову, горло и ноги, во-вторых, благодаря уникальной орнаментации защитных пластин рода этозавров легко различаются между собой и служат удобными временными маркерами позднего триаса – именно в это время существовали эти животные, вымершие к началу юрского периода.

Циклотозавр (Cyclotosaurus, «круглоухий ящер») – род амфибий из семейства мастодонзаврид (Mastodonsauridae, «ящеры-мастодоны»), по другим данным – относится к собственному одноименному семейству. Череп животного составлял 57 сантиметров в длину, общая длина тела могла достигать 2,5 метра. Обладал огромной и плоской головой, уплощенным телом, слабыми конечностями и недлинным хвостом, сжатым с боков. Вероятно, образом жизни напоминал современных крокодилов, охотясь на рыбу и некрупных наземных позвоночных; на сушу выбираться не мог, был исключительно водным животным. Другие виды циклотозавров известны из Европы, Северной Америки, Африки и Юго-Восточной Азии; вероятно, в эпоху позднего триаса род был распространен по всей Пангее.

Маленький убийца

195 миллионов лет назад

Северо-восточное побережье Пангеи

Территория современного Китая, провинция Юньнань

Если бы хадрокодиуму, пушистому шарику размером с перепелиное яйцо, достало мозгов в двух словах описать свое еженощное состояние, он почти наверняка сформулировал бы его так: «Хочу есть».

Вероятно, добавив «очень». Или «невозможно». Или «…тебя можно съесть?».

Но, скорее всего, это крошечное существо просто не стало бы тратить драгоценное время на бесполезные умственные упражнения и продолжило бы свой путь через сонный лес, деловито обнюхивая землю в поисках неосторожных насекомых.

Вправо, влево, вправо, влево – хадрокодиум буквально «пылесосил» толстый слой упавших листьев, одновременно внюхиваясь в него и зондируя длинными тонкими усами, развернувшимися перед его мордочкой подобно радарной установке. Стоило чему-то движущемуся коснуться одного из усиков, стоило нескольким частичкам запаха осесть на чувствительных мембранах его обонятельных капсул – и вся эта крошечная машина приходила в движение, яростно разрывая землю или вбуравливаясь в древесную труху, под которой голодного зверька ждали его неизменные закуски – личинки жуков, мокрицы, многоножки, тараканы, паучки и прочая живность, некоторые представители которой были крупнее самого хадрокодиума!

Впрочем, крохотного охотника это не смущало – по-настоящему его могли отпугнуть разве что ядовитые скорпионы, тогда как менее угрожающих жертв он хватал без раздумий, сперва накалывая на длинные острые клыки, а затем проталкивая на коренные зубы, что подобно самозатачивающимся лезвиям крошили на кусочки даже самый крепкий панцирь. Чик, чик, чик – и восхитительная мешанина, разжеванная до состояния рагу, отправлялась вниз по пищеводу, а хадрокодиум отправлялся дальше – вправо, влево, вправо, влево… Для того, чтобы окончательно насытиться, ему за ночь требовалось умять пищи примерно вдвое больше собственного веса – в противном случае первые же голодные сутки оборачивались для этого зверька последними.

Такова была цена, которую платили все мелкие млекопитающие за способность оставаться активными прохладными ночами, поддерживая относительно постоянную температуру тела. Из-за своих маленьких размеров они очень быстро теряли тепло, так же, как маленький камень ночью остывает быстрее громадного валуна, так что в пересчете на габариты крохотный хадрокодиум за ночь съедал больше, чем все плотоядные динозавры его родного леса вместе взятые! Ни шестиметровый, украшенный двойными гребнями на голове синозавр, ни куда более скромно выглядящий паньгураптор, длиной около двух метров и ростом с немецкую овчарку, просто физически не могли переварить столько же еды – их тела, не мучимые вечным голодом настоящей теплокровности, попросту ее не требовали, в противном случае эти огромные плотоядные зачистили бы всю планету всего за пару-тройку лет.

Пользуясь ровным климатом среднемезозойской эпохи, его субтропической мягкостью и отсутствием серьезных перепадов температур в течение года, динозаврам не было нужды совершенствовать свой метаболизм и переходить на ту высокую скорость обмена веществ, что характерна для нынешних зверей и птиц. Строго говоря, большая часть «ужасных ящеров» была именно теплокровной, но добивались они этого не только за счет внутренних процессов обмена веществ, но и с помощью внушительных габаритов и ровного климата, благодаря чему и кушали относительно немного, и чувствовали себя вполне комфортно, о чем малютке-хадрокодиуму, увы, оставалось только мечта-а… ам. Ам-ам-ам, с-сюрп!

И неосторожный дождевой червяк, на долю секунды высунувший из-под влажных листьев свое длинное розоватое тельце, был схвачен, разжеван и проглочен, точно огромная сосиска.

Но это все равно было мало.

Есть. Есть. Есть! Хадрокодиум родился всего пару месяцев назад, но уже успел вырасти, стать самостоятельным и на собственной шкуре испытать малую часть тех страданий, что выпали его матери, в одиночку выкармливавшей шестерых детенышей. Малюток спасало лишь то, что на время не-еды, когда их родительнице приходилось в очередной раз отправляться на поиски корма, они, подобно рептилиям, впадали в кратковременное оцепенение – температура их тел понижалась, так что они могли продержаться пару-тройку часов, пока мать не возвращалась с полным брюхом… или же с голодным блеском в глазах, что обычно означал немедленную смерть для всего выводка.

Излишней чувствительностью эти доисторические зверьки не страдали: главное – выживание, сохранение потомства – дело десятое. Без материнской заботы молодые хадрокодиумы все равно погибли бы, тогда как взрослая самка, поддержав силы, всего через пару недель могла опять забеременеть и вырастить новый помет ничуть не хуже прежнего. Арифмометр эволюции диктовал свои законы, и крохотным мозгам было не под силу с ним бороться, так что этому молодому самцу очень и очень повезло: он родился в хороший год, и его мать каждый раз возвращалась в логово сытой и довольной, а ему и его сестрам доставалось много молока.

И даже теперь, когда он уже покинул родной дом и начал самостоятельную жизнь на собственном охотничьем участке в пару десятков квадратных метров, хадрокодиум редко голодал и каждую ночь обязательно находил, чем заполнить свой маленький желудок. Скажем, вчера ему довелось разграбить паучью паутину (перед этим, вестимо, разобравшись с хозяйкой) и сожрать огромный кокон, под завязку набитый яйцами, пару часов назад его голод удовлетворила кладка неосторожной ящерицы, не слишком искусно спрятанная между камнями, а прямо сейчас…

Нюх-нюх. Ню-ю-юх…

Хадрокодиум привстал, опираясь лапками о необъятную стену мяса и чешуи и принюхиваясь к чему-то куда более маленькому, находящемуся повыше.

Есть или не есть? Есть или не есть?!

ЕСТЬ!

И, едва мозг отправил телу эту всеразрешающую команду, хадрокодиум вонзил свои коготки в толстую шкуру и начал свое стремительное восхождение на шею спящего луфэнозавра, одна только глазница которого могла сойти ему за норку! Впрочем, малютку-зверька это ничуть не беспокоило: скорее всего, он даже не осознавал, что под ним находится дышащее, живое существо, и по длиннющей шее передвигался ровно так же, как по упавшей коряге, внимательно обнюхивая каждую складку «коры», пока не обнаружил то, что искал – огромное, гладкое, полное крови тело громадного клеща, которое раскусил единственным, как щелчок секатора, движением челюстей.