На рассвете зверей

Очень грязная ночь

162 миллиона лет назад

Северо-восточное побережье Лавразии

Территория современной Киргизии, Джалал-Абадская область

Ташкумыродону было холодно. Очень, очень холодно. Но поделать он ничего не мог – только съежиться на торчащей ветке кустарника, зажмурив глаза, прижав ушки и подобрав под себя по-крысиному длинный хвост.

Холодно, холодно, как же холодно…

Дождь продолжал хлестать вовсю, превратив небеса в сплошную пелену воды, сквозь которую лишь изредка проскакивали раскаленные змейки молний. Начавшись еще позапрошлым утром, ливень уже успел затопить всю долину, так что даже здесь, на склоне, всего в нескольких сантиметрах от дрожащего пушистого брюшка бесконечным потоком текла размытая грязь, и маленький ташкумыродон точно знал: коснись ее хоть лапой, хоть хвостом – затянет целиком и похоронит в своей утробе, раздавит, уничтожит!..

Поэтому он продолжал прижиматься к ветке и дрожать. Как и обычно в это время года.

Грязевые сели не были такой уж редкостью, и за свою короткую жизнь этот самец успел пережить аж два таких катаклизма (в первый раз это произошло еще в его бытность малюткой-детенышем, крепко уцепившимся за шкуру матери), поэтому он точно знал, что нужно делать: оставаться спокойным, оставаться неподвижным.

Даже когда – уо-а-а! – в ветку под тобой врезается что-то большое-непрошенное-непонятное и заставляет ненадежный насест раскачива-а… у-а-а!

…кажется, он все-таки сорвался. К счастью, до падения дело не дошло, спасибо длинному хвосту, которым зверек зацепился за ветку и теперь, раскачиваясь по-обезьяньи, изо всех сил старался дотянуться до чего-нибудь надежного когтистыми лапками. К счастью, ташкумыродоны были кустарниковыми жителями, и в такие ситуации попадали регулярно, поэтому через несколько секунд зверьку удалось, цапнув одной лапкой чей-то бок, следующим рывком вонзить когти в мокрую кору и, оскальзываясь и фыркая от затекающей в нос воды, забраться обратно на ветку, дабы, как могло показаться, с нескрываемым раздражением уставиться на парочку мокрых чешуйчатых морд, торчащих из густой грязи.

Это были ферганоцефалы – местные травоядные динозавры, каждый из которых был ростом человеку по бедро и весил не больше двадцати килограммов. Целые стада этих робких животных, готовых пуститься наутек от любого шороха, прятались в небольших долинах от хищников, так что для ташкумыродона они были чем-то вроде неизбежного зла, после которого родные кустарники зачастую оказывались переломанными и обглоданными до самых корней. Благодаря роговым чехлам, что покрывали беззубые концы челюстей, ферганоцефалы могли вполне успешно обдирать даже жесткую, устойчивую к засухам растительность, хотя с гораздо большим удовольствием они копались в зеленых заводях, целыми комками заглатывая мягкие водоросли – вот где было счастье! Несмотря на то, что кожу этих животных покрывали плотные роговые выросты, похожие на крошечные рожки, сами по себе они были удивительно беззащитными созданиями, так что единственным доступным им способом спастись от опасности было вовремя ее заметить и пуститься наутек… однако на этот раз даже проверенная эволюцией чуткость не смогла их выручить: к тому времени, как маленькое стадо осознало сложившуюся ситуацию, грязевой поток, сорвавшийся с ближайшего склона, окружил их со всех сторон, а там и подхватил беспомощных животных, после чего без малейшего труда поволок за собой.

Многим, многим не удалось выбраться – хотя перепуганные ферганоцефалы гребли изо всех сил, липкая грязь была еще смертоноснее воды: если она не затягивала своих жертв на дно, то избивала их несущимися по течению мелкими камнями, после знакомства с которыми тела животных были словно разорваны шрапнелью. Даже голодные хищники не всегда уделяли должное внимание столь неприглядному угощению, и после самых обширных грязевых селей целые долины оказывались буквально погребены под измочаленными, изуродованными трупами, которые некому было вовремя утилизировать – и они гнили на жаре, вспухая и привлекая целые рои жужжащих насекомых. Для ташкумыродонов и других мелких млекопитающих, живущих в этих местах, наступало время изобилия – даже полный простофиля не упустил бы возможности прыгнуть с широко раскрытой пастью и поймать сразу несколько вьющихся мушек, насытив желудок приятной кислинкой, – но до той поры еще предстояло продержаться под секущим дождем, не замерзнув насмерть и не упав в медленно текущий прочь мутно-коричневый поток.

Кр-ра! – ощутив лапками тревожную вибрацию мокрой древесины, зверек шустро развернулся и, резко взмахивая хвостом, ринулся на соседнюю ветку… едва успел! Кажется, для такого ненадежного сучка веса двух ферганоцефалов оказалось слишком много, так что еще спустя полсекунды оба повисших на ветке ящера обнаружили, что их волочет прочь с бесполезным обломком дерева в зубах, связавшим их подобно вишневому хвостику. Одному из них достало мозгов быстро разжать челюсти, и спустя еще полминуты он ухватился за более надежную ветку, а вот второй, испустив последний крик, провалился куда-то в раскручивающуюся воронку, из которой сломанными костями торчали огрызки переломанных кустов. К счастью, в этом месте не было никакой котловины или другой замкнутой впадины, так что водоворот не успел развернуться во всю ширь и медленно, но верно смещался вниз по долине, поэтому ташкумыродону и уцелевшему ферганоцефалу снова повезло: одного не сорвало вместе с выдранным кустарником, другому не пришлось последовать за своим несчастным соплеменником.

Жуткая казнь в безжалостной хватке сели пока что откладывалась. Оставался только дождь, холод… и ненулевая вероятность, что измученные ветки-таки сбросят своих непрошенных пассажиров.

Пока что упрямое растение держалось. Вырасти на склоне долины, где воды крайне мало, а ветер дует не переставая – такое не каждому под силу, поэтому корни этого кустарника уходили вглубь на многие десятки метров, чтобы ни один катаклизм не сумел их выдрать, а перекрученные ветки гнулись, но почти не ломались под ударами наплывавшей грязи, так что малютке-млекопитающему даже повезло чуть погодя найти место, слегка прикрытое уцелевшей хвоей, где он и устроился на отдых, взъерошенный по самые уши и явно недовольный своим положением. Дождь постепенно сходил на нет, уровень грязи больше не прибывал, а время уже перевалило за полночь, но больше всего измученному зверьку сейчас хотелось не отправиться на охоту, а вернуться обратно, в свое уютное гнездо, расположенное в самой гуще кустарника и вплетенное в частокол стволиков – сколько времени он потратил, чтобы на каменистых склонах собрать нужный материал и построить свой дом как положено! Как тепло было спать в этом мягком шарике, не опасаясь хищников и даже крупных ящериц чангетизавров, с которыми ташкумыродону приходилось время от времени спорить за очередную порцию пищи! К счастью, местные ящерки были недостаточно велики, чтобы представлять для взрослого зверька серьезную угрозу, и страдали от их присутствия разве что самки: неразборчивые в выборе еды рептилии нередко разоряли выводковые гнезда и пожирали беспомощных детенышей, так что при возможности беременные матери старались либо забираться высоко на ветки, либо выбирать более защищенные места среди камней или даже в глубине чьих-то покинутых нор, благо, по соседству с обитателями кустарников водились и вполне обычные «землеройки», устраивающие свои логова в глубине подземных туннелей.

Правда, после начала дождя большинство этих нор, скорее всего, оказались покинуты: обитающие в долине млекопитающие уже давно выучили привычки местной погоды, поэтому ежегодные ливни предпочитали пережидать на сухих гривах холмов или ветках кустарника – и пусть хоть кто-нибудь посмел бы заметить, что «землеройкам» по веткам лазить не положено! Жить захочешь – не туда залезешь, так что короткохвостый паритатодон, на чьем шоколадно-буром меху подрагивали крошечные капельки влаги, напоминал выросший на хвойной ветке огромный толстый репей, из которого торчал наружу разве что тонкий розоватый нос-хоботок, время от времени начинавший беспокойно шевелиться из стороны в сторону. Судя по ужасу, застывшему в крохотных черных глазках, бедолага и сам толком не мог понять, где оказался, но, по крайней мере, здесь было безопаснее, чем на земле, а последний червяк, которого выгнало из-под земли дождем, еще не успел до конца перевариться – слабое утешение для вечно голодного зверька, но какое уж есть. Спускаться с ветки он в ближайшее время все равно не планировал – подслеповатый или нет, а влажную холодную массу, текущую мимо, его голые ступни ощутили вполне хорошо, так что, когда куст под ним содрогнулся до самых корней, паритатодон возмущенно запищал, суча лапками и едва не впиваясь зубами в скользкую от воды кору. Тоном пониже вторил ему ташкумыродон. Заключительным голосом в их трио заревел ферганоцефал…

Ну, а причина кратковременного беспорядка – чья-то перевернутая кверху брюхом туша, от которой на виду остались только тумбообразные ноги, – лишь неуклюже развернулась вокруг собственной оси, еще раз мазнув скрытым в грязи хвостом по кустарнику, после чего ее неторопливо поволокло дальше, швыряя то в одну сторону, то в другую, пока, и без того слабо различимая, та окончательно не исчезла…

Не исчезла?

Ферганоцефал прищурился, смаргивая с больших коричневых глаз пелену воды. За последние несколько часов он настолько привык к промозглой тьме, озаряемой лишь светом молний, что бледно-серая полоска над восточным горизонтом показалась ему ослепительнее дюжины солнц! Едва не испугавшись, молодой ящер неуклюже дернулся в сторону, вырвав еще пару писков у своих измученных соседей и окончательно перемазавшись в вязкой грязи, которая – о, чудо! – наконец-то замедлила свой неумолимый бег. Видимо, далеко к востоку отсюда, добравшись до одного из многочисленных заливов внутреннего моря, длинный грязевой язык повстречался с соленой бездной, которую при всем желании не смог заполнить, а потому растерял все силы и начал постепенно превращаться в очередной слой глинистых наносов, формирующих причудливую, ежегодно обновляющуюся береговую линию. Слой за слоем, слой за слоем – десятки, сотни, тысячи изуродованных скелетов заполняли ее массу, переплетенные ужасом смерти, так что крохотные челюсти погибших млекопитающих смешивались с зубами мертвых динозавров, а обломки черепа крокодилоподобного сунозуха мешались с панцирями черепах и костями двухметровой хищной амфибии гобиопса, которую вынесло грязевым потоком из ее убежища под речным обрывом. В смерти все были равны, от самых больших до самых маленьких, и каждый год безжалостная стихия проходила по долинам смертоносным потоком, оставляя после себя лишь голую пустошь…

Но жизнь продолжалась, какой бы трудной она ни была.

Так что чудом выжившим под напором грязи счастливчикам ничего не оставалось, кроме как дождаться наступления рассвета, что заставил их всех тихо возликовать от долгожданного тепла солнечных лучей. Дождь наконец-то подошел к концу, но до окончательного успокоения еще было далеко – они все едва не погибли от холода, а маленькие млекопитающие к тому же были на пороге голодной смерти, но им пришлось подождать еще несколько часов до тех пор, пока липкая грязь не схватилась тонкой корочкой, что могла выдержать вес крошечных лапок. Ферганоцефал к тому времени тоже разжал сведенные судорогой челюсти и изо всех сил старался избавиться от сплошного «панциря», покрывающего тело: он крутился, чесался, встряхивался и громко шлепал хвостом (тем самым еще больше перемешивая трясину под собой), однако дело это было долгое и нудное, так что на порскнувшего прочь паритатодона динозавр даже не покосился. У него и без того забот был полон рот (в буквальном смысле): помимо того, что требовалось отплеваться от застрявших между зубов ошметков грубой коры, ему не помешало бы найти сородичей и приткнуться хоть к какому-нибудь стаду, пусть даже временному и не слишком многочисленному. Одинокий ферганоцефал был слишком заманчивой добычей, а справиться с ним смог бы и сунозух, даром, что размером не превосходил современных кайманов! В стаде же вероятность вовремя заметить хищника была выше, а при нападении последнего повышался шанс, что «съедят кого-то другого – не меня», поэтому даже сравнительно беззащитные животные старались всегда сбиваться вместе.

К счастью, для млекопитающих юрского периода такой проблемы пока что не существовало: все они были животными еще более мелкими, чем самые изящные динозавры, поэтому и отправившийся на поиски сухой земли паритатодон, и ташкумыродон, шмыгнувший вглубь спасшего ему жизнь кустарника и тут же начавший активно умываться – они родились одиночками, жили одиночками и, вне всяких сомнений, собирались когда-нибудь умереть все в том же неизменном одиночестве. Временные брачные союзы или столь же недолговечные отношения матери со своим потомством не оставляли в их примитивных мозгах заметного следа, и всю остальную жизнь они рассчитывали только на себя, потому как больше было не на кого. Собираясь в группы, такие малютки только облегчили бы врагам их поиски, а никакими явными средствами обороны они не обладали, так что оставалось только быть как можно менее заметными, как можно более шустрыми – и успевать шмыгнуть в убежище прежде, чем твой хребет переломят жестокие челюсти.

В конце концов, даже ферганоцефал, этот большеголовый динозаврик с коровьими глазами, был для них нешуточной угрозой – скорее всеядный, чем классический вегетарианец, он легко мог слизнуть вместе с молодыми побегами целое гнездо, полное беспомощных детенышей, а если на зубок в придачу попадалась неосторожная мать, то никогда не спешил выплевывать «десерт». Как следствие, даже такие кажущиеся безобидными животные были для млекопитающих врагами по определению, и краткое перемирие очень грязной ночи было всего лишь жестом отчаяния, вызванным нестандартной ситуацией. Теперь, завидев впереди характерный ромбовидный узор на чешуйчатом боку, ташкумыродон немедленно постарается отступить подальше, забраться поглубже… и еще долго после того, как минует опасность, его крохотное сердечко будет яростно долбиться в грудную клетку, причиняя нешуточную боль.

Но – такова была его жизнь. Вечно на острие, вечно на грани, вечно под невидимым прицелом, под жадным взглядом чьих-то голодных глаз. Не было ни ночи, ни часа, ни единой минуты абсолютного спокойствия за пределами собственного гнезда, и даже во сне ташкумыродон продолжал еле слышно попискивать, скрести лапами, тревожно бить хвостом. Кого-то с более развитым мозгом такая жизнь могла бы подвергнуть нешуточному стрессу, загнать в состояние постоянной депрессии… но, к счастью для самого себя, в крошечной головке нервной ткани помещалось не больше горошинки, так что малютка-зверек даже не задумывался о том, что жизнь может протекать как-то иначе.

Он просто жил. Добывал пищу, строил гнезда, сходился и расставался с самками, оставляя после себя новые выводки детенышей. Жил, потому что просто не умел жить иначе.

День за днем продолжал исправно играть свою роль в этом бесконечном спектакле.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Ташкумыродон (Tashkumyrodon, «зуб из города Таш-Кумыр») – род докодонтов. Предположительно, это было мелкое существо, размером с мышь, питавшееся преимущественно насекомыми и другими беспозвоночными животным.

Ферганоцефал (Ferganocephalus, «голова из Ферганской долины») – род птицетазовых динозавров неопределенного систематического положения, предположительно, это был один из наиболее примитивных представителей цератопсов или пахицефалозавров (Pachycephalosauridae, «толстоголовые ящеры»). Род известен только по зубам, на которых, в отличие от зубов известных пахицефалозавров, отсутствуют характерные зазубрины. Предположительно, ферганоцефал был сравнительно мелким животным, длиной около 1,5 метра и весом не больше двадцати килограммов, питавшимся растительностью и, возможно, крупными беспозвоночными, а также гниющей падалью.

Чангетизавр (Changetisaurus, «ящер с реки Чангет») – род ящериц из современного инфраотряда сцинкообразных, к которому относятся, к примеру, сцинки, гологлазы и поясохвосты. Длина черепа чангетизавра достигала 4,5 сантиметров, общая длина животного могла составлять около двадцати-тридцати сантиметров. Вероятно, это было всеядная ящерица, в основном питавшаяся различными беспозвоночными.

Паритатодон (Paritatodon, «другой зуб из Итатской свиты») – род докодонтов. Поскольку известен паритатодон только по зубам, можно предположить, что это было небольшое насекомоядное животное, размером с крупную землеройку.

Сунозух (Sunosuchus, «дремлющий крокодил») – род крокодиломорфов, остатки представителей которого обнаружены по всей восточной Азии. В длину череп животного достигал примерно 30 сантиметров, общая длина тела – до полутора метров. Сунозух обладал мощными челюстями, двойным рядом костных пластин вдоль хребта и покрытым роговыми чешуями брюхом. Животное вело полуводный образ жизни, предположительно, занимая как пресноводные водоемы, так и солоноватые прибрежные воды. Питался сунозух преимущественно рыбой и другими водными позвоночными – амфибиями и рептилиями, однако при случае мог охотиться и на некрупных наземных животных, особенно если те близко подходили к воде или пересекали водоемы.

Темноспондилы (Temnospondyli, «разрезанные позвонки») – отряд амфибий, предки современных хвостатых (саламандры) и бесхвостых (лягушки и жабы) амфибий. Водные, реже околоводные хищники, напоминающие саламандр. Некоторые представители в длину достигали восьми-девяти метров, но в среднем темноспондилы не вырастали больше двух метров. Ископаемые скелеты этих животных находят на всех континентах, семейство просуществовало с середины каменноугольного периода по первую половину мелового.

Гобиопс (Gobiops, «лицо из пустыни Гоби») – род темноспондилов. Животное достигало около двух метров в длину и, вероятнее всего, вело полностью водный образ жизни, подобно современной гигантской саламандре, питаясь рыбой, другими амфибиями и некрупными наземными позвоночными.

Дитя тихой заводи

161 миллион лет назад

Восточное побережье Лавразии

Территория современного Китая, Внутренняя Монголия

Солнце уже почти полностью утонуло в далеких соленых водах на востоке, когда из глубокой норы, черневшей на склоне обрывистого озерного берега, медленно показалась вытянутая, чем-то похожая на крысиную мордочка, обрамленная целым ворохом жестких серебристых усов. Застывшее в глазах-пуговках оцепенелое выражение могло бы показаться сонным и невозмутимым, но при этом влажный нос животного беспрестанно шевелился, без труда выделяя посторонние запахи на фоне неповторимой смеси ароматов мокрой шерсти, подтухшей рыбы и едкого секрета анальных желез – словом, всего того, чем по природе своей было положено пахнуть логову взрослой здоровой самки касторокауды.

– Пф-ф-ф! – солидно заявила она, не обнаружив в воздухе ровно ничего интересного, после чего, временно успокоившись, изогнулась всем своим каштаново-коричневым туловищем и принялась яростно чесать голову когтями задней лапы, точно планируя здесь и сейчас содрать с себя скальп. Последнего, впрочем, можно было не опасаться – шкурка у касторокауды была весьма прочной, что она не замедлила продемонстрировать, перейдя к почесыванию груди, боков и живота, все это – лишь той же самой задней лапой, хотя для последней стадии чистки зверьку и пришлось перевернуться на спину, выставив на всеобщее обозрение серебристо-белое брюшко. В такой позе она была особенно уязвима, причем не только перед хищниками, но и перед собственными сородичами, поэтому туалетом касторокауда предпочитала заниматься редко, но подолгу, выбирая для этого лишь те места, где была абсолютно уверена, что ее никто не побеспокоит.

И пусть последнее утверждение прозвучит несколько странно – какое такое спокойствие для зверька, умещающегося в сложенных горстью ладонях, но при этом живущего в разгар эпохи динозавров?.. – на деле у касторокауды не было особых причин для волнений. В своей экосистеме это было одно из самых крупных животных, и, ведя полуводный образ жизни, она могла не опасаться ни крупнейшего местного птерозавра – размером с утку-крякву, ни даже самого стр-рашного динозавра – размером с кошку!

В этом мире крохотных существ покрытое плотным мехом животное, способное при случае скрыться под водой или исчезнуть в норе, явно оказывалось в выигрышном положении, поэтому основной проблемой для молодых касторокауд были не хищники, а ограниченное количество подходящих для жизни участков, обязательно включавших в себя богатый рыбой водоем. На охоте эти зверьки относились друг к другу достаточно благодушно, и могли даже при случае поиграть в догонялки, для затравки шлепнув ближнего своего перепончатой лапой по морде – а вот когда дело доходило до наземных владений, вторженцам пощады не было, и рискнувший побороться за чужую нору юнец вполне мог поплатиться за свою наглость жизнью.

Существовала, конечно, альтернатива в виде «безземельных» самцов и самок-сестер, устраивающих коммунальные квартиры из одной норы, но такое встречалось достаточно редко, и, скажем, наша двухлетняя самка даже родную мать прогнала бы со своей территории взашей. Единственным существом своей породы, которое она была готова терпеть у себя под боком, была ее полувзрослая дочь, единственная выжившая из всего выводка. Сейчас эта лентяйка все еще спала в гнезде, свернувшись клубком и спрятав голову под брюхом, но матери до этого дела не было: напоследок пройдясь задней лапой по груди и несколькими резкими движениями выкусив застрявшую между длинными когтями грязь, касторокауда энергично встряхнулась и соскользнула в воду, тут же провалившись в зеленовато-бурую глубину.