На рассвете зверей

Докодонты (Docodonta, «остроконечные зубы») – клада маммалиаморфов. Возникли в середине юрского периода, вымерли к началу мелового. Большинство докодонтов обнаружено на территории бывшей Лавразии (сейчас это Северная Америка, Европа и Азия), только один сомнительный вид описан из Индии (в то время она была частью другого материка, Гондваны). Докодонты не являются близкой родней ни одному из ныне существующих подклассов млекопитающих – однопроходным, сумчатым или плацентарным, – являясь тупиковой ветвью развития маммалиаморфов, не оставившей потомков. Изначально считались однотипными насекомоядными животными, похожими на землероек, однако в последнее время обнаружены новые, необычные формы этих зверей – полуводные, роющие и древесные.

Агилодокодон (Agilodocodon, «изящный докодонт») – род докодонтов. В длину достигал 13 сантиметров, весил около 30—40 граммов. Отличался изящным вытянутым черепом, кривыми когтями и очень гибкими суставами, что говорит о его преимущественно древесном образе жизни. Передние зубы этого животного были лопатообразными, в связи с чем изначально предполагалось, что он мог прокусывать древесную кору и питаться камедью и соком растений, однако его челюсти слишком тонкие, чтобы справляться с такой грубой работой, и больше напоминают челюсти насекомоядного слонового прыгунчика, а не питающихся смолой древесных обезьян.

Жэхэлоптер (Jeholopterus, «крыло из провинции Жэхэ») – род птерозавров. Размах крыльев достигал 90 сантиметров. Известен по хорошо сохранившемуся образцу с отпечатками кожи и волосообразных структур – пикнофибр. Как и все представители его семейства анурогнатид (Anurognathidae, «лягушачьи челюсти»), отличался небольшим хвостом и коротким широким черепом, усаженным острыми колышковидными зубами, некоторые из которых были удлинены и загнуты назад. Традиционно для этих животных предполагается насекомоядная диета, однако жэхэлоптер, как самый крупный представитель семейства, вполне мог питаться и мелкой рыбой.

Педопенна (Pedopenna, «ногокрыл») – род тероподов. Предположительно, достигал в длину 1 метра (поскольку известны только окаменевшие задние конечности животного, точный его размер определить сложно). Примечателен наличием увеличенного когтя на втором пальце ноги – позже он разовьется у родственников педопенны в серповидный коготь дромеозаврид, – а также длинными перьями на плюсне, формирующими «ножные крылья». В отличие от другого известного «четырехкрылого» динозавра, микрораптора, «крылья» педопенны короче и состоят из симметричных перьев, как у страуса, а не как у летающих птиц. Вероятно, эти «крылья» больше использовались не для полета или хотя бы планирования, а для демонстрации.

Эутриконодонты (Eutriconodonta, «истинный зуб с тремя конусами») – отряд млекопитающих, родственный ныне существующим зверям, но не оставивший современных потомков. Представители отряда обнаружены на всех континентах, исключая Австралию и Антарктиду: возникнув в позднем триасовом периоде, они вымерли в конце мела, за несколько миллионов лет до последних динозавров. Отличались широким разнообразием жизненных форм: среди них встречались планирующие, древесные и наземные формы, питающиеся исключительно животной пищей: насекомыми, рыбой и даже мелкими динозаврами.

Волатикотерий (Volaticotherium, «летающий зверь») – род эутриконодонтов, первое обнаруженное планирующее млекопитающее. Достигал в длину 30 сантиметров, весил около 200 граммов. Подобно современным белкам-летягам, обладал кожистой перепонкой (патагиумом), растянутой между передними и задними конечностями, а также между задними конечностями и хвостом. Зубы волатикотерия свидетельствуют о его насекомоядной диете, а относительно крупные глаза, вероятно, указывают на ночной или, по крайней мере, сумеречный образ жизни, как у современной обыкновенной летяги.

Эпидексиптерикс (Epidexipteryx, «демонстрирующий перья») – род тероподов из семейства скансориоптеригид (Scansoriopterygidae, «карабкающиеся крылья»). Длиной до 25 сантиметров, весил около 160—170 граммов. Обладал сравнительно крупной головой с большими глазами и направленными вперед зубами (в задней части челюстей зубов не было), длинными передними конечностями с тонкими пальцами и довольно коротким хвостом. Тело эпидексиптерикса было покрыто простыми перьями, похожими на пух, однако на кончике хвоста росли четыре длинных лентовидных пера, вероятнее всего, использовавшихся для демонстрации. Предполагается, что эпидексиптерикс вел древесный образ жизни и, возможно, как и родственный ему и ци (Yi qi, «странное крыло»), имел кожистую перепонку, натянутую между пальцами передних лап, что позволяла ему скользить по воздуху.

Планерист-неудачник

163 миллиона лет назад

Юго-западное побережье Гондваны

Территория современной Аргентины, провинция Чубут

Самка аргентоконодона вынырнула из теплых объятий сна, когда в ее пушистый живот уткнулась чья-то зубастая морда, явно намеревающаяся получить неучтенную порцию молока – однако она лишь глухо заворчала сквозь зубы. Для того, чтобы отпихнуть наглого детеныша, требовалось окончательно проснуться и, возможно, устроить короткую свару, намекая отпрыску, что период родительской ласки и заботы подходит к концу; для того, чтобы продолжать блаженно дремать, не требовалось делать ничего, поэтому в схватке практичности и лени победила последняя: зевнув и почесав себе нос, самка поплотнее свернулась в клубок, накрывая себя пушистым хвостом.

Естественно, она не собиралась валяться до следующего рассвета – отдых отдыхом, а поиски пропитания никто не отменял! – но, судя по внутренним часам, в настоящее время солнце только-только коснулось горизонта, и у маленького зверька было вдоволь времени поваляться в свое удовольствие. Откуда-то сверху донесся шорох, а чуть погодя в логове аргентоконодона раздался странный цокающий звук, но самка даже ухом не повела в его сторону, а спустя еще пару минут, скребнув по кости короткими когтями, молодой аллкаруэн – изящно выглядящий длиннохвостый птерозавр размером с голубя, – перелетел на свое привычное место отдыха, расположенное почти четырьмя метрами ниже, у основания шеи гигантского скелета, намертво застрявшего в густой растительности.

История этой «коммунальной квартиры» была незамысловата и в каком-то отношении даже нелепа: был дождь, была влажная земля и была одна старая самка волкхеймерии, одиноко пасущаяся в чаще леса. Обычно ее сородичи бродили небольшими группами, но с приходом старости даже неспешный ритм передвижения четырехтонных животных стал для этой самки невыносимым, и мало-помалу она отбилась от своих, после чего была вынуждена покинуть открытые равнины и искать безопасности под покровом деревьев, куда едва ли направились бы в поисках пропитания крупные хищники.

Во всяком случае, самые впечатляющие местные плотоядные – пятиметровый пятницкизавр, весящий полтонны, и несколько более крупный и намного более тяжелый эоабелизавр, – в чащу предпочитали не соваться, отдавая древесные заросли в распоряжение более мелких хищников, львиная доля которых являлась их же собственным неполовозрелым потомством. Поскольку свежевылупившийся эоабелизаврик, к примеру, был размером не больше страусенка, а для достижения взрослых габаритов ему требовалось больше пятнадцати лет, то, пока взрослые особи загоняли гигантских длинношеих волкхеймерий на открытых равнинах, под тенью листвы подрастали зубастые детеныши всех возможных габаритов, занимавшие экологические ниши лисицы, волка и бурого медведя одновременно. Бояться таких «хищ-щ-щников» могли разве что ящерицы, млекопитающие да мелкие растительноядные динозавры (в число которых, опять же, входили и детеныши крупных видов!), тогда как от взрослой волкхеймерии они сами должны были спасаться бегством, пока не наступила!

И спасались, да. Во всяком случае, смерть этой великанши никак не была связана с усилиями плотоядных и произошла по причине… банальной неуклюжести. Дождь, влажная земля. А, и ноющие суставы, которые уже не всегда могли поддержать массивное туловище, вынуждая старуху неуклюже приваливаться то к одному дереву, то к другому. В роковое для себя утро она как ни в чем не бывало паслась, обрывая нижние ветки с ближайшего дерева, и в погоне за особенно соблазнительной рискнула приподняться на дыбы, уперевшись в ствол передними конечностями. Казалось бы, вполне безобидный маневр! – но волкхеймерия не учла, что покрытая мокрой подстилкой земля – не лучшая опора для ее трясущихся ног, и когда левая задняя подломилась в колене, а голова тем временем как раз находилась чуть выше древесной развилки… В общем, есть такой сравнительно гуманный способ умерщвления мелких животных – цервикальная дислокация. Или чуть менее гуманный способ казни – повешение. В любом случае, фокус именно в том, что при фиксации головы резкий рывок остального туловища приводит к отделению позвоночника от черепа, в результате чего – потеря сознания и практически мгновенная смерть. Самка волкхеймерии, если можно так выразиться, произвела эту процедуру на себе самостоятельно, в результате чего буквально через пару минут ее огромное тело перестало дергаться и вытянулось вдоль покрытого мхом ствола.

Случись это на открытом месте или, по крайней мере, на опушке леса – и всего через несколько часов первый крупный хищник уже вцепился бы незадачливой жертве в лодыжку, силясь набить себе брюхо до прихода конкурентов. В таком случае ни о каком сохранении скелета и речи бы не шло: уже через пару недель погрызенная туша была бы сброшена на землю и постепенно превратилась бы в кучу разрозненных костей. В лесу же, к счастью, настолько сильных пожирателей падали не водилось, и достаточно крупным наземным хищникам не хватало проворства, а достаточно проворным птерозаврам – размеров, чтобы качественно разделать гигантскую тушу, поэтому волкхеймерия висела на своем дереве уже пару месяцев – а между ее позвонков, если присмотреться, еще можно было отыскать кое-что съедобное. Как следствие, запах от повесившейся великанши стоял такой, что насекомые вились тучами, и многие животные этим пользовались, а на пользователей первого порядка обязательно находились пользователи второго, к числу которых, собственно, и принадлежала дремлющая в опустевшем черепе самка аргентоконодона.

Да, так и есть. Несмотря на милую мордашку, похожую на бархат серебристо-серую шерстку и привычку спать, умильно сворачиваясь клубочком, эти очаровательные существа были весьма и весьма прожорливыми хищниками, которым в сутки требовалось пищи примерно в четверть собственного веса. Для сравнения, волку, весящему пятьдесят килограммов, для нормального существования требуется три-четыре килограмма мяса, и хотя оголодавший хищник может уместить в желудке вдвое больший объем пищи, ему все равно далеко до симпатичного аргентоконодона, вооруженного по последнему слову юрской техники…

– У-а-а, – и, будто подслушав, самка наконец-то сбросила с себя оковы дремы и широко зевнула, в полном блеске продемонстрировав свой набор острейших зубов, после чего, отпихнув лапой не успевшего вовремя откатиться детеныша, села на задние лапки и принялась умываться. Снаружи уже стемнело, но огромным глазам ночного животного лесные сумерки помехой не были: когда самка встряхнулась и выглянула наружу, то без особого труда рассмотрела и окружающие деревья, и скромный лоскуток проглядывающего между кронами неба, и едва заметно белеющий в звездном свете огромный скелет, покрытый обрывками шкуры и уже начавший исчезать под плетями ползучих растений.

Более-менее обглодана была только нижняя половина несчастной волкхеймерии – по крайней мере, от хвоста остался только куцый огрызок, – а все, что выше, по-прежнему удерживалось прочными сухожилиями, толщиной с канат. Среди высоких остистых позвонков хватило места молодому аллкаруэну, чуть пониже пряталась среди толстых ребер пронырливая ящерица, а на цокольном этаже, воспользовавшись свисающими клочьями шкуры в качестве занавесок, временно притулилась парочка маниденсов – скромных растительноядных динозавров размером с кошку, беспрерывно странствующих по всему лесу и ночующих где придется.

Судя по короткому, еще не до конца отросшему гребешку из похожих на иглы «волос» (шерстью, понятное дело, ни разу не являющихся) вдоль хребта, эти юные самцы лишь недавно отделились от родительской группы, то ли изгнанные собственным отцом, то ли самолично решившие поискать семейного счастья на стороне. Все же в своем гареме взрослый самец не допустил бы к спариванию никого другого, пусть даже и собственных сыновей, поэтому сразу после достижения зрелости молодняк уходил сам: самцы – в поисках свободных самок, самки – в поисках не возражающих против новичков самцов.

Чересчур многочисленные группы быстро распадались – в лесу важнее не сплоченность, а незаметность, да и за слишком большим гаремом одному самцу не так-то просто приглядывать! – так что паре братьев придется еще немало поскитаться по округе, приглядываясь к «замужним» гаремам и разыскивая одиноких самок, еще не успевших обрести новую семью. Быть может, им повезет уже завтра… а может, не повезет никогда, потому как лес – опасное место, и хотя маниденсы достигли солидных высот в искусстве блефа, против более-менее крупного хищника их прыжки, крики и размахивания лапами оставались абсолютно бесполезны. Да что уж там говорить, если даже маленькая самка аргентоконодона, прекрасно разглядевшая «новоселов» со своего «чердака», лишь безразлично отвернулась в сторону и, перепрыгнув на ближайшую ветку, начала забираться повыше, цепляясь коготками за грубую кору?..

Вслед ей тут же понесся возмущенный писк – детеныш явно не собирался оставаться в гнезде голодным, поэтому, выплюнув недорасчесанный хвост из пасти, этот маленький комочек темно-серебряного меха с шумом выбрался из гнезда (задремавший аллкаруэн чуть слышно зашипел, но даже глаза не открыл) и со всей возможной скоростью устремился за родительницей. Та, впрочем, не обратила на отпрыска особого внимания и уже забралась на высоту пятнадцати метров, чтобы, едва ступив на удобно торчащий в сторону сук, тут же заторопиться к его концу.

Зачем ей это было нужно – так сразу понять бы и не удалось: до ближайшего дерева было далековато, никаких других точек опоры в воздухе не наблюдалось, а падение на землю с такой высоты явно не пошло бы на пользу здоровью – но, тем не менее, беззаботный зверек подобрал под себя все четыре лапки, качнул головой вверх-вниз, будто примериваясь… а потом – ш-шух! – сиганул прямо в воздух!..

…одновременно с этим раскрывая серебристый парашют.

Сильный толчок воздуха будто подбросил легкое тельце, превратив падение в планирование: широко расставив в стороны передние и задние лапы с натянутой между ними кожистой перепонкой, самка аргентоконодона изящно скользила по воздуху, чуть заметно трепеща длинным хвостом. В мягкой, тщательно вычесанной шерстке вяз, не успевая разгуляться, ветер, тогда как хвост выступал в роли основного тормозного парашюта: благодаря этому зверек передвигался быстро, но не настолько стремительно, чтобы размозжить себе кости при посадке. Собственно, это и было одно из основных различий между скольжением аргентоконодона и настоящим полетом того же аллкаруэна: если существу, способному махать своими крыльями, важнее всего максимально уменьшить сопротивление воздуха, чтобы тратить как можно меньше сил на его преодоление, пассивному планеристу, которому редко удается пролететь больше сорока метров за один прыжок, выгоднее передвигаться помедленнее, чтобы иметь возможность маневрировать и даже ловить насекомых, ежели те окажутся «по пути».

Правда, аргентоконодона такие мелочи не интересовали, и, спокойно прошмыгнув через целую стайку каких-то крохотных мушек, самка вытянула задние лапы назад, из планирующего прямоугольника превращаясь в треугольник, а передние – вскинула вверх, выталкивая из-под них воздушную подушку, чтобы загасить скорость. Действие заняло долю секунды, и со стороны могло показаться, что, приблизившись к стволу, малютка-зверек отцепился от невидимых строп и аккуратно коснулся лапами коры, тут же вонзив в нее когти – но на деле это была ловкость, отточенная не одним десятков перелетов, так что, как только под ее лапами оказалась надежная опора, самка вывернула голову и посмотрела назад, где на ее излюбленном «трамплине» уже топтался отпрыск, заливавшийся беспокойным стрекотом.

Внезапное исчезновение матери явно напугало молодого самца, а уж открывающийся с ветки вид явно не радовал поджилки: млекопитающие начали осваивать воздух всего несколько миллионов лет назад, тогда как страх перед высотой поселился в их нутре задолго до этого – и каждому новому поколению аргентоконодонов приходилось учиться преодолевать эту вросшую в кости боязнь падения, чтобы на собственном опыте обнаружить всю прелесть неспешного скольжения по воздуху. Конечно, не всем удавалось проделать это с первого раза или даже со второго, и немало молодых зверьков, не рассчитав силы, шлепались на землю или все-таки сворачивали шеи при посадке – но у выживших практически не оставалось серьезных врагов, и любая попытка их изловить обычно заканчивалась для хищника неудачей.

Местные птерозавры – единственные крупные животные, освоившие активный полет, – едва ли могли представлять угрозу для двухсотграммового зверька, других планеристов в этом лесу и вовсе не водилось, а наземным хищникам до аргентоконодона было не добраться, так что единственной проблемой юного зверька, топчущегося на краю бездны, оставался только он сам. Сможет перебороть свой страх – молодец, у него есть все шансы дожить до глубокой старости и оставить после себя целый выводок правнуков. Нет? Ну, что ж, в дикой природе проигравших не наказывают.

Их утилизируют.

Поэтому этому комку меха с хвостом еще повезло: он сумел пересилить себя и, вволю потоптавшись, попищав и потыкавшись носом во все щели, все-таки… сорвался вниз. Ясное дело, тут же извернулся и попытался вцепиться в ветку, но когти прошли буквально в волоске от растрескавшейся коры, после чего, наконец-то испугавшись, с отчаянным писком детеныш аргентоконодона полетел на землю! Ветер громко вопил ему в уши, мимо проносился недосягаемый ствол дерева, а папоротниковые заросли становились все ближе, ближе, ближе!..

Во время очередной неуклюжей попытки добраться до дерева резкий порыв воздуха заставил маленького зверька расставить лапки, – однако это едва не привело его к гибели: не сумев справиться со скоростью, он оказался отброшен в сторону и врезался в кору, до которой так отчаянно стремился дотянуться! К счастью, удар был не настолько сильным, чтобы всерьез повредить кости, но на пару мгновений аргентоконодон все-таки потерял сознание и неуклюже шлепнулся вниз, за все хорошее вдобавок получив толстым корнем прямо в животик.

– Цр-цр-цр-р-р! – донеслось откуда-то издалека, заставив оглушенного детеныша пошевелить ушами и с превеликим трудом приподнять веки. Перед глазами все плыло, подпрыгивало и раздваивалось, но зверек все же сумел приподняться на дрожащих лапках и даже совершить не вполне удачную попытку вычистить мордочку. Получилось кое-как, но привычные движения успокоили расшалившиеся нервы, после чего маленький аргентоконодон наконец-то сумел четко осознать, что сидит почти на самой земле, что знакомый с детства ствол дерева вздымается вверх за его спиной, что и без того тусклый звездный свет загораживают толстенные ребра погибшей волкхеймерии…

…но даже столь скудного освещения вполне достаточно, чтобы разглядеть огромную, слегка щетинистую морду, уставившуюся на него сверху вниз.

– Ци-ци-цик! – от неожиданности детеныш испустил жалобный писк, которым обычно подзывал мать, но огромное чудовище, против света выглядевшее силуэтом из черного бархата, в ответ лишь задумчиво моргнуло, как будто не вполне понимая, что это такое живое рухнуло сверху посреди ночи. К слову, маниденсы были не так уж плохо приспособлены к ночному образу жизни, так что нередко выходили попастись и под луной – однако этот молодой самец, утомленный прошедшим днем, хотел только одного: спать, спать и еще раз спать. Детеныш аргентоконодона, в иной ситуации послуживший бы динозаврику закуской, сейчас воспринимался как нечто среднее между помехой и угрозой, так что, слегка прикрыв глаза, маниденс испустил полувздох-полушипение, обдав вторженца запахом частично переваренной растительности.

Планеристу-недоучке хватило по уши: ощетинившись от носа до хвоста, он с места подпрыгнул почти на четверть метра, развернулся на сто восемьдесят градусов и что было сил начал карабкаться вверх, чувствуя, что его крошечное сердечко вот-вот пробьется сквозь грудную клетку наружу. Чуть слышный вскрик аллкаруэна, мимо гнезда которого все-таки пришлось проползти, лишь добавил пушистому беглецу скорости, так что буквально за пятнадцать минут он исхитрился подняться на изначальные восемь с лишним метров высоты и, уже ни на что не оглядываясь, юркнул в хорошо знакомое убежище под толстыми костями волкхеймерии, где на месте полуразрушенной черепной коробки находился плотный шар из мха и выпавшей шерстки, пахнущий уютом и безопасностью.

– Цр-цр-цр-рык! – донеслось снаружи, но детеныш в ответ только туже свернулся клубком, надеясь задавить пакостное ощущение сосущей пустоты в желудке: наружу он выходить в ближайшее время не планировал, так что самка, посидев еще пару минут и убедившись, что уроки самостоятельной охоты откладываются на неопределенный срок, как ни в чем не бывало обогнула ствол и, прыгнув, уверенно заскользила к следующему дереву, внимательно осматриваясь в поисках мелкой живности. Первая попытка ее сына полететь оказалась неудачной, но, по крайней мере, окончилась лишь несколькими ушибами, так что у него еще будет возможность попробовать снова.

И еще раз.

И еще – до тех, пока не сломает шею. Или не угодит в чужую пасть.

Или не заскользит, неровно и рвано, но постепенно оттачивая свои движения до изящного совершенства – крошечный парашютик в ночном небе, плывущий по воздуху, точно во сне…

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Аргентоконодон (Argentoconodon, «конический зуб из Аргентины») – род эутриконодонтов, ближайший родственник волатикотерия, скорее всего, также способный к планирующему полету. Длина черепа достигала 3,5 сантиметра, длина тела могла составлять до 30 сантиметров, вес – около 200 граммов, т.е. зверек был размером с современную обыкновенную летягу. Зубы аргентоконодона были предназначены для разрывания плоти: это наиболее ранний из летающих хищных зверьков.

Аллкаруэн (Allkaruen, «древний мозг») – род птерозавров, занимающий промежуточное положение между рамфоринхоидами и птеродактилоидами. Вероятно, как и у его ближайших родственников, размах крыльев аллкаруэна составлял не больше метра, т.е. это был сравнительно мелкий птерозавр, размером с речную крачку. Поскольку останки аллкаруэна были обнаружены в отложениях соленого озера, предполагается, что это было околоводное животное, промышлявшее крупными беспозвоночными и рыбой.

Волкхеймерия (Volkheimeria, в честь Вольфганга Волкхеймера, аргентинского палеонтолога немецкого происхождения) – род зауроподов из семейства брахиозаврид (Brachiosauridae, «рукастые ящеры»), для которых были характерны удлиненные передние конечности и сравнительно короткие хвосты, а также более вертикальная, чем у других зауроподов, постановка шеи. Волкхеймерия является сравнительно некрупным брахиозавридом: до 11—12 метров в длину, весом около 4 тонн, т.е. размером с современного индийского слона.

Пятницкизавр (Piatnitzkysaurus, «ящер Пятницкого», в честь Александра Матвеевича Пятницкого, аргентинского палеонтолога российского происхождения) – род тероподов из одноименного семейства. Длина наиболее сохранившегося из двух обнаруженных экземпляров составляет 4,3 метра; поскольку это была неполовозрелая особь, длина взрослого животного могла достигать 5—6 метров.

Эоабелизавр (Eoabelisaurus, «рассветный ящер Абеля», в честь Роберто Абеля, аргентинского палеонтолога) – род тероподов из семейства абелизаврид (Abelisauridae, «ящеры Абеля»), наиболее ранний представитель этой группы динозавров. Длина тела составляла около 6 метров, вес – около тонны. Отличался заметно укороченными передними конечностями, типичными для абелизаврид.

Маниденс (Manidens, «рука-зуб») – род птицетазовых динозавров из семейства гетеродонтозаврид (Heterodontosauridae, «разнозубые ящеры»). Длина черепа составляла 18 сантиметров, общая длина животного могла достигать 60—75 сантиметров, весил маниденс около килограмма. Как и другие гетеродонтозавриды, маниденс обладал дифференцированными зубами с явно выраженными клыками: предполагается, что эти клыки, как и у современной кабарги, служили в основном для демонстраций, однако существует предположение, что гетеродонтозавры были всеядными и могли употреблять в пищу мелких животных. Также предполагается, что, как и его азиатский родственник тяньюлонг, маниденс мог иметь «гребень» из волосовидных полых структур, напоминающих иглы дикобраза, тянущийся вдоль позвоночника и выполняющий демонстрационные и/или маскировочные функции.