В ловушке судьбы

Глава 1

Солнечный луч пробился сквозь занавеску, обжигая веки. Я зажмурилась, потянулась – и вдруг осознала: это свершилось.

– Я сделала это! – вслух произнесла я, чувствуя, как внутри разливается тепло, будто кто‑то зажёг крошечный костёр в самой глубине души.

Вступительные экзамены – на «отлично». Не просто проходной балл, не «едва‑едва», а именно на отлично. Теперь я могу с полным правом собой гордиться.

Я вскочила с постели. Пол оказался ледяным – вчера я забыла закрыть окно. Пока ноги привыкали к холоду, я схватила письмо из академии, перечитала ещё раз: «Принята на факультет боевой магии (направление – электрокинез)». Буквы плясали перед глазами, но смысл был ясен. Окончателен. Необратим.

А отец… Он мечтал видеть меня алхимическим лекарем. Представляю его лицо, когда я скажу:

– Пап, я стану боевым магом. Специалистом по молниям.

Даже мысленно эти слова звучат как вызов. Но в груди – не страх, а ликование. Я сделала выбор. Свой собственный.

– Леди Блэвис, пора просыпаться! – дверь распахнулась, и в комнату вихрем ворвалась Фая. Её пышная юбка взметнулась, словно парус, а в руках она держала стопку свежевыглаженного белья. – Завтрак через десять минут, ванну наполняю.

Я невольно поморщилась. Эти утренние церемонии… Я привыкла всё делать сама – вставать, умываться, одеваться. Но когда отец дома, в доме всё меняется. Фая становится безукоризненным механизмом, исполняющим каждый его наказ.

Значит, он вернулся.

Целую неделю его не было – уехал по делам. И всё это время я тайком тренировалась в парке, листала запретные тома по электрокинезу, прятала конспекты под матрасом. Вспоминаю, как пальцы дрожали, выводя первые схемы разрядов, как воздух гудел от напряжения, а кожа покалывала, будто тысячи крошечных иголочек пробегали по ней.

– Ванна готова. Лорд Блэвис надеется, что на этот раз вы соизволите спуститься к завтраку вовремя, – Фая поклонилась и вышла, громко хлопнув дверью.

Этот звук будто ударил по нервам. Вовремя. Как будто каждое моё движение должно быть выверено по секундомеру.

***

В столовой – ледяной порядок. Стол накрыт безупречно: серебряная посуда сияет в утреннем свете, льняные салфетки сложены геометрически точно, чашка чая с долькой лимона источает тонкий цитрусовый аромат. Отец уже сидит во главе стола, погружённый в толстую книгу в тёмно‑зелёном переплёте с позолоченными символами алхимии. Страницы чуть потрёпаны – видно, что он перечитывает их не в первый раз.

Я заняла своё место, замерла в ожидании. Он должен первым дать знак, что можно приступать к трапезе.

Тишина. Только тиканье старинных часов на стене да едва уловимый запах эфирных реагентов, всегда сопровождающий его исследования, – отец всегда держал их в кабинете, но никогда не использовал для заклинаний. Он изучал магию как химик изучает яд: с уважением, но на расстоянии. Этот запах въелся в стены дома, пропитал книги и даже одежду.

Наконец он отрывается от книги, смотрит на меня:

– Ну?

– Доброе утро, отец.

Кивок – разрешение начать. Каждый глоток, каждый взмах вилки – как ритуал. Нельзя шуметь, нельзя спешить, нельзя… быть собой.

Он даже не спросил, как экзамены. Даже не поинтересовался, сдала ли я. Для него важно только то, что вписывается в его планы.

– Ты похудела, – вдруг произносит он. – Плохо питаешься?

А если сказать прямо сейчас? «Папа, я прошла на боевой факультет. Буду управлять молниями». Что будет?

– Всё в порядке, – отвечаю, не поднимая глаз.

Он вздыхает, словно я уже разочаровала его одним своим существованием. Потом берёт книгу, листает страницы и вдруг спрашивает:

– Ты прочла трактат по алхимии, который я оставил на твоём столе? Пятая глава особенно важна – там разбор взаимодействия эфирных потоков с органическими соединениями.

Вот оно. Снова алхимия. Снова его мир, в который он пытается меня втиснуть.

– Ещё не успела, – тихо отвечаю я. – У меня было много… других занятий.

Отец хмурится, проводит пальцем по краю страницы. Я замечаю, как на его руке дрожит едва заметная синяя жилка – признак напряжения.

– Время – ресурс, который нельзя растрачивать впустую. Ты должна понимать: алхимия – это не просто наука. Это наследие Блэвисов. Твой долг – продолжить его.

Внутри всё сжимается. Долг. Наследие. Опять эти слова.

– Понимаю, – шепчу я, глядя в тарелку.

Он закрывает книгу с сухим стуком. Звук отдаётся в висках, словно удар молотка.

– Надеюсь, ты найдёшь время прочесть её до моего отъезда. Это не просьба.

Пауза. Я смотрю на его руки – на кольца с алхимическими символами. Вспоминаю, как в детстве он показывал мне схемы реакций, объясняя, почему магия «непредсказуема и опасна».

– Отец… – начинаю я, но он уже встаёт.

– Не опаздывай к ужину.

Он уходит. А я сжимаю вилку. В голове – эхо: «Это не просьба».

***

После завтрака я поднимаюсь в комнату. Зеркало отражает девушку с карими глазами и прямыми тёмно‑каштановыми волосами. Ничего броского, ничего выдающегося. Обычная.

Я встряхиваю головой:

– Хватит.

Быстро собираю вещи. Чемоданы ждут. Одежда – практичная, удобная: брюки, рубашки, куртки, лёгкие юбки. Никаких пышных платьев. Отец терпеть не может мой «мужской» стиль, но пока молчит.

На дне шкафа – потайной карман. Достаю потрёпанный блокнот: схемы управления электрическими потоками, заметки о формировании разрядов, расчёты силы поля. Мои настоящие сокровища. Бумага местами потемнела от пота и случайных искр, чернила чуть расплылись, но каждая строчка – мой личный триумф.

Время тянется бесконечно. Я сажусь на подоконник, смотрю в сад. Там, за деревьями, – тот самый парк, где я впервые вызвала искру. Руки до сих пор помнят то ощущение: кожа покалывает, воздух гудит, а в пальцах пульсирует энергия. Вспоминаю, как сердце колотилось, будто пойманная птица, а ладони дрожали, но я всё же решилась – и мир взорвался синим светом.

Я могу. Я справлюсь.

Но как сказать об этом отцу?

Дверь открывается. На пороге – Вильям. Его седые волосы аккуратно зачёсаны, осанка всё ещё выдаёт бывшего гвардейца. В руках он держит письмо – наверняка от отца.

– Леди Аландра, – тихо говорит он. – Лорд Блэвис вернётся завтра вечером.

Я сжимаю кулаки:

– Значит, завтра… придётся сказать ему.

Вильям молчит, но взгляд его – понимающий. Он единственный, кто знает. Единственный, кто помогал мне скрываться, тренироваться, находить книги. Помню, как он тайком приносил мне манускрипты по электрокинезу, прикрывая их подшивками по ботанике.

– Вы уверены в своём выборе? – спрашивает он наконец.

– Да.

Он кивает:

– Тогда я буду рядом.

Его рука на мгновение касается моего плеча. Тепло и поддержка.

***

Вечером я достаю из сундука простое голубое платье, беру гитару. Пора в «Говорящий кот».

Перед выходом останавливаюсь у зеркала. Глубокий вдох – и я шепчу формулу маскировки. Отражение мерцает: каштановые волосы светлеют, становятся пшеничными; черты лица смягчаются, нос чуть округляется, глаза приобретают более светлый оттенок. Теперь я – Алька, простая деревенская девушка с окраины. Никто не увидит во мне леди Блэвис. Никто не заподозрит, что под скромным обликом скрывается маг электрокинеза. В нашем городе практически не водились маги, поэтому быть пойманной с поличным – я не боялась, но и сил иллюзия забирает прилично. На час – хватит.

Город встречает ароматами свежей выпечки и жареных орехов. Я иду, впитывая звуки и запахи – это моя последняя ночь здесь. Под ногами хрустит опавшая листва, ветер играет с подолом платья, а вдалеке слышится переливчатый смех детей. В воздухе – лёгкая дымка, предвестница осенних дождей.

Таверна уже полна. Нортон, хозяин, сияет улыбкой:

– Алька! Ты вовремя. Сегодня аншлаг!

Алька. Не леди Аландра Блэвис. Просто девушка с гитарой.

– Последний вечер, Нортон. Завтра уезжаю.

Его улыбка гаснет:

– Куда?

– Учиться. Далеко.

Он долго смотрит на меня, потом тихо говорит:

– Будь осторожна. Мир не всегда добр к тем, кто идёт своим путём. Здесь и не такое видали, – добавляет он многозначительно. – Но иногда лучше не привлекать лишнего внимания. Особенно если в дороге встретишь странных людей.

Я киваю. Знаю. Но иначе – нельзя.

На сцене я закрываю глаза, беру первый аккорд. Гитара отзывается тёплым, густым звуком, будто пробуждается от долгого сна. Голос льётся свободно, без страха. Это – я. Настоящая.

Зал затихает. Слышу только дыхание слушателей, тихий скрип стульев и далёкий звон посуды из кухни.

И в этом молчании я чувствую: я готова.

Но вдруг – взгляд. Из дальнего угла, из полумрака между колоннами, кто‑то наблюдает. Я не вижу лица, только блеск глаз – холодный, пронзительный, будто два осколка льда в темноте. И странное ощущение – будто по коже пробегает лёгкий электрический разряд, отзываясь в кончиках пальцев.

Кто это? Почему он смотрит так… изучающе? Словно чувствует то, что скрыто под моей маской.

Я сбиваюсь на полуслове, но тут же беру себя в руки. Пальцы находят нужные лады, голос выравнивается. Песня льётся дальше. Мелодия становится резче, напряжённее – невольно отражая моё состояние. В такт музыке в воздухе начинают мерцать едва заметные искорки. Я усилием воли подавляю их, но они всё равно просачиваются сквозь пальцы, рассыпаются по сцене крошечными голубыми вспышками.

Зал этого не замечает. Для них это просто игра света, отблески ламп на полированном дереве. Но тот, кто наблюдает… Он видит. Я чувствую его взгляд, как прикосновение.

Песня заканчивается. Тишина длится мгновение – и взрывается аплодисментами. Я кланяюсь, улыбаюсь, но глаза мои ищут тёмный угол. Пусто. Он исчез, растворился в толпе.

После выступления я спускаюсь в зал, чтобы передохнуть. Марти, повар, протягивает мне чашку горячего чая с мёдом и имбирём. От напитка поднимается душистый пар, окутывая меня уютным облаком.

– Ты сегодня особенно хороша, – говорит она, понизив голос. Её глаза, тёмные и глубокие, словно два омута, внимательно изучают меня. – Но глаза у тебя… тревожные. Что‑то случилось?

– Ничего, – улыбаюсь я, сжимая тёплую чашку. Тепло проникает в ладони, немного успокаивает. – Просто волнуюсь перед отъездом.

Она кивает, но в её взгляде – понимание. Не наигранное, не вежливое, а настоящее. Такое, от которого на душе становится теплее.

– Если понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти. И помни: искры ярче всего горят перед бурей.

– Спасибо, Марти, – тихо говорю я.

Она улыбается, касается моей руки – коротко, почти незаметно – и возвращается к работе. А я остаюсь сидеть, вслушиваясь в гул таверны, вглядываясь в тени.

Вокруг – шум, смех, звон кружек. Кто‑то спорит, кто‑то смеётся, кто‑то тихо переговаривается, склонившись друг к другу. Жизнь течёт своим чередом. Но где‑то в глубине зала, в тени, тот самый взгляд всё ещё преследует меня.

Кто ты? И почему я чувствую, что наша встреча – не случайность?

Я делаю глоток чая. Тепло разливается по телу, успокаивая. Но в груди остаётся странное, тягучее чувство – как будто я стою на краю обрыва, а за спиной уже расправляются крылья.

Завтра – отъезд. Завтра я скажу отцу правду. Завтра всё изменится. А пока… пока я просто сижу в «Говорящем коте», вдыхаю запах жареного хлеба и хмеля, слушаю смех и разговоры. Это моя последняя ночь здесь. И я хочу запомнить её до мельчайших деталей: тепло чашки в руках, мерцание свечей, запах осеннего дождя, пробивающийся сквозь открытые окна.

Это – мой момент. Мой выбор. Моя жизнь.

* * *

По полю, залитому золотистым закатным светом, сквозь колышущиеся волны пшеницы медленно продвигались двое всадников. Одетые в чёрные одежды с капюшонами, скрывающими лица, они выглядели словно тени, оторвавшиеся от сумерек. Ветер лениво играл с края́ми их плащей, а длинные тени тянулись за ними, будто не желая отпускать в наступающие сумерки.

Долгий путь оставил на них свой след: осанка выдавала усталость, движения были размеренными, почти механическими – как у заводных кукол, чьи пружины уже на исходе. Лишь изредка они останавливались: дать передышку лошадям, утолить голод и жажду. В эти короткие мгновения тишины слышно было лишь тяжёлое дыхание животных и редкий скрип седельных ремней.

Между ними витало незримое напряжение – густое, почти осязаемое. Каждый взгляд, каждый жест говорили о том, что общество друг друга не приносит им ни радости, ни облегчения. Казалось, их связывает лишь общая цель – и эта связь тяготит обоих, словно кандалы на ногах.

– Долго ещё ехать? – спросил первый, голос звучал глухо из‑под капюшона.

Второй ответил не сразу. Он замедлил коня, задумчиво окинул взглядом бескрайнее пшеничное море, будто искал в нём ответ. Наконец, бесстрастным, бархатистым голосом произнёс:

– До ближайшего города примерно семь вёрст. Там и переночуем. До рассвета двинемся дальше.

И снова повисло молчание – тяжёлое, вязкое, как осенний туман. Лишь стук копыт да шорох колосьев нарушали эту гнетущую тишину.

Первый восседал на светлом гнедом жеребце – его пышная грива переливалась в солнечных бликах, словно сотканная из золотых нитей. Конь шёл плавно, с гордой осанкой, будто осознавая свою красоту. Второй ехал на вороно‑чалой лошади – редкой породы, где чёрный мех причудливо перемежался с белыми вкраплениями. Такой скакун был по карману лишь избранным, и это невольно наводило на мысль: его владелец явно не принадлежит к простым людям. Животное двигалось с царственной неспешностью, будто само решало, куда и когда ступить.

Остаток пути до городка Таун путники проделали в полном молчании – ни единого слова не сорвалось с их губ. В самом сердце города они остались почти незамеченными: лишь нищий осмелился подойти к всаднику на вороной кобыле с просьбой о подаянии. Но тот, даже не удостоив бедняка взглядом, проехал мимо, словно мимо призрака. Его конь лишь слегка фыркнул, будто выражая презрение к человеческой слабости.

Не сговариваясь, мужчины направились к постоялому двору. Лошадей они передали в заботливые руки конюха – тот почтительно склонил голову, заметив необычайную породу вороно‑чалого. Сами же поднялись в отведённые им комнаты. Освежившись холодной водой из кувшина и сменив дорожную одежду, путники спустились вниз в надежде на сытный ужин – ведь скудные перекусы в пути давно перестали приносить удовлетворение, оставляя лишь горькое послевкусие голода.

Увы, в постоялом дворе трапезничать не удалось: кухня уже закрылась, а оставшиеся блюда выглядели так, будто их готовили ещё на прошлой неделе. Тогда их взгляд упал на таверну «Говорящий кот» через улицу – из её окон лился тёплый, манящий свет, а из приоткрытой двери доносились смех и звон кружек.

Внутри царило оживление: посетители оживлённо переговаривались, слуги сновали между столиками, а в воздухе смешивались ароматы жареного мяса, хмеля и свежеиспечённого хлеба. Но словно по волшебству, в дальнем углу освободился столик – будто сам ждал этих двоих. Тут же к ним подошла официантка: приняла заказ и мгновенно растворилась в кухонных недрах, лишь белый фартук мелькнул в полумраке.

– Какого дьявола мы здесь забыли? – с раздражением бросил мужчина, стукнув кулаком по столу так, что зазвенели стаканы. Его голос был резким и грубым, не отличавшимся особой привлекательностью для женского взгляда.

Ростом он был ниже среднего, худощав, но не слаб – в узких плечах и жилистых руках чувствовалась скрытая сила. На нём был широкий кафтан тёмно‑синего цвета, обвязанный поясом на талии, зауженные чёрные брюки и короткие ботинки. Волосы, чёрные как смоль, были собраны в пучок, а отдельные пряди падали на лицо, придавая ему хищное выражение.

Его внешность можно было бы назвать привлекательной, если бы не безобразный шрам, пересекающий половину щеки, резкие черты лица и тёмные глаза, под которыми ярко выделялись огромные мешки – свидетельство бессонных ночей. На руках блестели широкие стальные браслеты с изображением змеи, обвивающей запястье, и таинственными надписями на древнем языке. Даже дети с малых лет знают: к людям с подобными браслетами подходить строго воспрещено, если не хочешь расплатиться за это чем‑то важным в жизни. Это – преступники, осмелившиеся восстать против короны, но их наказание оказалось хуже самой смертной казни. Браслеты – магические блоки, которые может снять лишь король, именно он и надевает их на осуждённых.

Вот почему подавальщица подошла ко второму мужчине, трясясь от волнения, даже не поднимая взгляд в сторону первого. Её пальцы дрожали, когда она расставляла тарелки, а дыхание сбивалось от страха.

– Почему нельзя было просто воспользоваться порталом? – продолжил Грей. – Зачем же тратить время на долгий путь через всю округу!

Его собеседник остался невозмутим, не проявив ни тени реакции. Он лишь слегка приподнял бровь, сохраняя ледяное спокойствие. Зато кругом сидящие гости стали украдкой окидывать их столик взглядами и перешёптываться между собой, понижая голоса до едва уловимого шёпота.

– Грей, я уже упоминал: если жаждешь встретить свою судьбу через расщепление, дверь в портал для тебя открыта, – произнёс мужчина с выражением безразличия на лице, дожидаясь еды. – Я создал защитный купол, так что можешь говорить без опасений, нас никто не услышит.

Грей сморщился, словно от кислого лимона, и отстранённо отмахнулся от своего собеседника.

– С чего ты взял, что я буду с тобой разговаривать?

– Я думал, у тебя есть вопросы ко мне. Неужели тебя не интересует, куда мы держим путь?

– Император Вайнорот немного объяснил мне, – с явным раздражением на лице произнёс он. – Что‑то о школе и образовании. Я был бы менее возмущён, если бы мне пришлось целый год мыть полы, чем иметь дело с этими мелкими паразитами, – прошептал он, хотя это не ускользнуло от слуха второго мужчины.

Тот лишь фыркнул и равнодушно пожал плечами:

– Как хочешь. Узнаешь подробности по прибытии.

Как только блюда появились на столе – ароматный мясной пирог, тушёные овощи и кувшин с тёмным элем – путники с жадностью набросились на еду. Голод, накопленный за долгий путь, требовал утоления: ножи скрежетали по тарелкам, куски хлеба исчезали в мгновение ока, а эль лился в кружки с глухим бульканьем.

Но вдруг в гул таверны вплелась тонкая нить голоса – девушка на подмостках запела. Её песня повествовала о горькой доле неразделённой любви, о тоске, что гложет сердце, о надеждах, растаявших как дым. Слова лились плавно, окутывая зал невидимой пеленой чувств.

Мужчины замерли, забыв о еде. Вилки повисли в воздухе, взгляды устремились к сцене. Каждый звук, каждый переливающийся оттенок голоса проникал вглубь, пробуждая давно забытые эмоции. В её пении не было наигранности – лишь чистая, обнажённая чувственность, искренняя и пронзительная.

Зал словно затаил дыхание. Даже привычный гомон таверны стих, уступая место этому волшебному голосу. В эти мгновения не существовало ни дороги, ни усталости, ни тревожных мыслей – только песня, что касалась самых сокровенных уголков души. Даже свечи, казалось, замерли в своём танце, прислушиваясь к мелодии.

– Интересно… – негромко произнёс мужчина, словно обращаясь к самому себе.

В его голосе читались непоколебимая властность и холодная уверенность – те самые ноты, что заставляют окружающих невольно прислушиваться. Широкие плечи подчёркивали мощное, выверенное годами тренировок телосложение, а осанка выдавала человека, привыкшего командовать.

Густые брови обрамляли высокий, умный лоб, а коротко подстриженные тёмно‑каштановые волосы мягко переливались в свете ламп. Лёгкая щетина, аккуратно оттеняющая слегка впалые щёки, придавала ему облик истинного воина – того, кто встречает жизненные испытания с непоколебимым достоинством и преодолевает их с холодной ясностью ума.

Но главное – его глаза. Перламутровые, пронзительные, они не отрывались от девушки на сцене. В их глубине таилось нечто большее, чем просто внимание: будто он разглядел в ней то, что оставалось сокрыто от остальных. В этом взгляде смешались любопытство, настороженность. Видя его интерес, Грей хмыкнул и произнёс с издёвкой:

– Что, баба понравилась?

– Нет, просто… – мужчина замолчал, будто пытаясь уловить ускользающий звук. – Неважно.

Песня ушла, но её отголоски ещё дрожали в воздухе – как струны, которых никто не касался.

Гости расходились. Кто‑то зевал, кто‑то бормотал проклятия, кто‑то смеялся, не помня причины. Таверна снова становилась собой: старым, уставшим местом, где вино лилось рекой, а мечты тонули в кружках.

Но для него мир уже изменился.

Они покинули зал, когда ночь начала бледнеть. Во дворе кони переступали с ноги на ногу, чуя тревогу в запахе хозяев.

– Едем, – сказал мужчина, не глядя на Грея.

Тот не стал спорить. Он знал: теперь их путь ведёт только вперёд. Рассвет подкрадывался незаметно, стирая границы между прошлым и будущим.

Глава 2

– Леди Блэвис, поднимайтесь! Умоляю вас, встаньте прямо сейчас!

Сквозь пелену дремы до меня донёсся взволнованный голос. Я медленно вернулась к реальности и разомкнула веки. В комнате суетился Вильям: рывком распахнул шторы, и в помещение хлынул поток солнечного света. Я невольно зажмурилась от яркого сияния.

– Куда это ты так торопишься, словно за тобой гонится пожар? – протянула я, зевая и лениво потягиваясь.

– Ваш отец вернулся. Мне‑то теперь не поздоровится… – в голосе Вильяма явственно звучала тревога.

– Это ещё почему? – удивилась я.

– Ох, моя дорогая, разве вы не догадываетесь…

Не успел он закончить фразу, как дверь с грохотом распахнулась – в комнату ворвался разгневанный отец. «Хм, – мелькнуло у меня в голове, – может, стоит начать запирать дверь на замок?»

– Вильям, выйди, – резко бросил отец.

– Как прикажете, – тихо ответил дворецкий и бесшумно покинул комнату.

Дворецкий поклонился и мигом ретировался, а я осталась один на один с хищником. Бедной мышке не оставили и шанса на выживание.

Отец уже не молод. Его аккуратно подстриженные волосы тронула седина; на резко очерченном подбородке пробилась редкая щетина – и та посеребрилась временем. Глаза, тёмные, как горький шоколад, пылали не гневом даже – ненавистью. Тело, прежде мощное, теперь выдавало заметную худобу, отягощённую годами изнурительного труда.

Но было в его облике что‑то ещё – не просто ярость. Страх? Нет, не так. Боязнь. Словно он уже видел, как рушится всё, что он пытался построить.

– Где ты бродила в ночное время?! – прошипел он, и в этом шёпоте сквозила такая ярость, что по спине пробежал ледяной озноб. – Я требую немедленного ответа!

О, что же теперь будет… Сердце сжалось в комок. В такие мгновения страх сковывает всё внутри. Как он узнал? Вильям? Неужели выдал? Или Фая?

– В смысле где? Здесь. Спала, – выдавила я, и тут же голос предательски дрогнул. Врать я никогда не умела.

– Хватит лгать мне! – его голос, низкий и жёсткий, разрезал воздух. – Я вернулся ночью, зашёл в твою комнату – тебя не было. А все, словно по команде, твердят: «Она спит в своей постели». Пока я ещё терплю и спрашиваю по‑хорошему – где ты была?

Я тихо пробормотала себе под нос: что же побудило его заявиться в мою комнату в столь поздний час? Но вопрос мой остался без ответа – отец явно не собирался ничего объяснять.

Я попыталась его успокоить, подбирая самые мягкие, самые умиротворяющие слова. Увы, все мои старания разбивались о стену его гнева, словно капли дождя о каменный утёс.

– Пап, я всё объясню, не нервничай, пожалуйста, – произнесла я с робкой надеждой.

Но, кажется, этим лишь подлила масла в огонь. Его взгляд, полный немого упрёка и ярости, мог бы, наверное, обратить в пепел всё живое. Я невольно поёжилась – в тот миг мне показалось, что я уже стою на краю могилы.

Отец начал мерить шагами комнату – тяжёлые, размеренные шаги отдавались эхом в напряжённой тишине. Затем он опустился в кресло неподалёку от моей постели, тяжело вздохнул и устремил взгляд в сторону – чуть левее от меня. В его осанке, в каждом движении читалась всё возрастающая угрюмость.

И тут я заметила то, от чего сердце упало в пропасть: в мягком свете лампы стояла моя гитара. Я не успела спрятать её прошлой ночью. Теперь она словно кричала о моей тайне, выдавая меня без слов. Опрометчиво. Чрезвычайно опрометчиво.