Проклятье золотых драконов

Послание было не дописано — чернила обрывались на полуслове, как крик, захлебнувшийся в горле. Маг торопился, но Рональд не мог понять: зачем он отдал свою жизнь, если знал, что не сможет снять проклятье? Его нашли на краю леса недалеко от озера. Зуботвари как раз глодали его конечности, и кости белели в предрассветной мгле, словно осколки чьих‑то разбитых надежд. Как сказали другие маги, он умер от потери сил — отдал все свои силы и жизненную энергию, будто пытался выжечь проклятье изнутри, собственным пламенем. Только всё оказалось напрасно: монстры остались живы, а вода по‑прежнему была отравлена, и в её тёмной глади отражалось не небо, а сама тьма. Так ради чего он рисковал своей жизнью? Увы, это останется загадкой на всю жизнь, тайной, похороненной вместе с магом в сырой земле.

И вот, вернувшись, Рональд сообщил отцу о скорой помолвке. В тронном зале, где тяжёлые гобелены приглушали звуки, а свет факелов ложился дрожащими пятнами на каменные плиты, слова прозвучали как приговор, который оба надеялись превратить в спасение.

— Ты думаешь, это поможет? — осведомился король, и в его голосе не было ни гнева, ни радости, только усталое ожидание человека, который слишком долго смотрел на небо, мечтая увидеть там крылья своего дракона.

— Я же показывал тебе пророчество! Это наш последний и единственный шанс! Там упоминается и про крылья. Я долго думал. Может, если наши семьи породнятся, мы будем связаны с их реликвией, и тогда сможем обращаться, — Рональд говорил быстро, почти жадно, словно боялся, что если замедлится, слова потеряют силу.

— Хотелось бы верить, что ты прав, — король Льюис тяжело вздохнул, и этот вздох был похож на шелест опавшей листвы, которую ветер гонит по пустым дворам. — Я уже стал забывать, как это — когда паришь в небе. Как ветер бьёт в грудь, а земля становится маленькой, далёкой точкой, теряющейся в дымке.

— Я был ребёнком, я вообще не помню это ощущение. Но знаешь, как только я вернулся, мой дракон пробудился. Я захожу в свою комнату, и он беснуется, рвётся наружу, царапает изнутри, будто хочет проломить рёбра и вырваться на свободу. Думаю, это уже начало работать, — в голосе Рональда звучала надежда, тонкая, как лезвие, способное разрезать сомнения.

— Я не чувствую ничего подобного, — возразил Льюис, и в этой фразе прозвучала старая, застарелая боль человека, который потерял часть себя и не знал, как её вернуть.

— Может, всё идёт постепенно? — предположил принц, стараясь вложить в слова столько уверенности, сколько мог.

— Будем надеяться, — произнёс король, и эти два слова повисли в воздухе, как молитва, которую шепчут в темноте, не зная, слышит ли кто‑нибудь.

В день помолвки Рональд шёл с отцом встречать невесту. Солнце стояло высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь витражные окна, рассыпались по коридорам цветными пятнами, похожими на осколки радуги. Его дракон снова встрепенулся, и до рецепторов стал доходить лёгкий аромат — аромат свежего летнего бриза, смешанный с ароматом полевых цветов, таких нежных и хрупких, что казалось, они не могут существовать в этом каменном дворце.

Рональд остановился и повернулся в сторону, откуда доносился этот удивительный запах. Провёл носом, в поисках источника, но не обнаружил его — запах витал в воздухе, растворялся в нём, дразнил и ускользал, как солнечный зайчик, который пытаешься поймать ладонью. Внутри всё вскипело, кровь бурлила в венах, дракон рвался в толпу, требуя: «Найди! Возьми! Удержи!» Шла внутренняя борьба: продолжить путь или ринуться в толпу, расталкивая всех, кто стоял на пути. Все инстинкты кричали бежать и искать источник, мозг пытался противостоять, но проигрывал в этой борьбе, уступая первобытному зову.

Вдруг раздался звук трубы, оповещая о прибытии гостей. Звук был резким, пронзительным, и он разорвал чары, в которые погрузился Рональд. Принц очнулся от транса и поспешил вслед за отцом, чувствуя, как сердце колотится в груди, а в голове шумит, будто там бушует шторм.

На протяжении всего бала Рональд чувствовал аромат, терзающий душу. Он кружил голову, будоражил кровь, заставлял пальцы сжиматься в кулаки, а взгляд метаться по залу в поисках того, кто мог бы источать этот запах. Пытался определить источник, но всё было тщетно — аромат то сгущался, то рассеивался, играя с ним, как кошка с мышью. И только вечером, оказавшись в своих покоях, он понял, что так цепляло его в комнате. Все эти дни принц чувствовал этот же аромат, но запах был едва уловимым, призрачным, как воспоминание о сне, которое тает с рассветом. Именно поэтому его улавливал только дракон — тонкое чутьё, обострившееся от долгого сна. А из‑за невозможности обращаться они не были до конца единым целым и плохо понимали друг друга, словно два существа, говорящие на разных языках и пытающиеся угадать смысл слов по интонации.

Утро началось рано. Туман стелился по двору, цепляясь за камни, и растворялся в первых лучах солнца, как остатки дурного сна. Рональд поговорил с отцом о поездке на озеро с Люсией.

— Это опасно! Ты что, с ума сошёл?! — возмущался король, и голос его гремел под сводами, отражаясь от стен и возвращаясь к нему многократно усиленным эхом.

— Нет. В предсказании говорится, что дева вступит в бой при появлении в наших землях. Люсия приехала. Поэтому надо действовать, — Рональд стоял прямо, не отводя взгляда, и в его глазах горела решимость, которую невозможно было погасить упрёками.

— А если она погибнет? Что тогда? — король сел в кресло и потёр переносицу, и этот жест выдал его усталость, накопившуюся за долгие годы тревог и бессонных ночей. — Мы и так прокляты из‑за их семьи. Я не хочу навлечь на нас ещё больше бед, чем есть сейчас.

— Она всё равно должна вступить с ними в бой, и там не написано, что она при этом уже моя супруга! — повышал тон принц от избытка чувств, и голос его звенел, как натянутая струна, готовая порваться. — Можно подумать, если она погибнет в статусе моей жены, это как‑то изменит положение вещей. — Рональд опустился в соседнее кресло и глубоко вздохнул, пытаясь унять бурю внутри. — Всё, чего я хочу, — это положить конец проклятью и холодной войне наших семей. Думаешь, я не знаю, что король Демиан де Виль считает тебя виновным в смерти своего брата? — произнёс, глядя в глаза отцу, и в этом взгляде не было упрёка, только горькое понимание того, как тесно переплелись судьбы и как трудно распутать этот узел.

— Может, и считает, но я не делал этого. Моя вина не доказана. А убив его единственную дочь, мы точно подпишем себе смертный приговор, — тихо ответил Льюис, и в тишине, наступившей после этих слов, можно было услышать, как где‑то далеко капает вода, отсчитывая секунды.

— Я понимаю. Думаю, де Виль нас и проклял из‑за брата. И надеюсь, что проклятье падёт, если наши семьи объединятся, — сказал Рональд, и в этих словах прозвучала не только надежда, но и страх — страх, что даже объединение не сможет исцелить старые раны.

— Дай святой дракон, дай, — тяжело выдохнул Льюис, и эта короткая молитва повисла в воздухе, лёгкая и хрупкая, как мыльный пузырь, который вот‑вот лопнет.

После разговора с отцом Рональд направился к Люсии, чтобы поговорить о поездке на озеро. Проходя по коридору, уловил знакомый, сводящий с ума аромат, и остановился. Запах был повсюду, он проникал в лёгкие, обволакивал сознание, лишал воли. Принц заглянул в первую комнату — это были покои его покойной матери, они пустовали уже более двадцати лет. Там было пусто, пыль лежала ровным слоем на мебели, а воздух был неподвижным, мёртвым, но запах был, тонкий, едва уловимый, как след, который не стирается годами.

Следующая комната — несостоявшейся второй жены короля, пустует девятнадцать лет. Отец не даёт её трогать в память о любви, и комната застыла во времени, как фотография, на которой никто не двигается. И там никого не было, а аромат был. Третья комната предназначалась будущей жене Рональда. Её подготовили через неделю после его рождения, и все эти годы она ждала своего часа, храня тишину и прохладу. И в ней не было ни души, а запах был всё тот же — тот самый, сводящий с ума.

Следующая дверь вела в его собственную комнату. Распахнув её, в нос ударил сильный аромат летнего бриза и полевых цветов — он был таким густым, таким настоящим, что казалось, будто за окном не каменные стены дворца, а бескрайние луга, залитые солнцем. Взгляд цепляется за девушку, стоящую в центре комнаты. Она замерла, будто тоже почувствовала, как воздух между ними наэлектризовался, стал плотным, почти осязаемым.

Не успев подумать, Рональд преодолел расстояние до неё и припечатал к стене. Движение было резким, почти грубым, но в нём не было ненависти — только первобытная потребность удержать, не дать исчезнуть, не дать раствориться в воздухе, как растворился её запах.

— Вот я и нашёл тебя, — прорычал он, и голос прозвучал хрипло, будто из него вынули все мягкие звуки, оставив только острые края.

Он не сводил с неё взора, изучал каждую чёрточку, каждую тень на лице, пытаясь понять, как она могла так незаметно проникнуть в его мир и стать его центром. Запах был бесподобным, кружил голову и сводил с ума. Внутренний дракон ожил в полной мере и требовал овладеть девушкой, забрать себе, спрятать и никому не отдавать. Притяжение было столь сильным, что ему было тяжело противостоять. Хотелось прильнуть к губам, попробовать на вкус, убедиться, что она настоящая, а не видение, сотканное из его желаний. Весь мир и проблемы перестали существовать. Вся жизнь сосредоточилась в одной девушке. Казалось, если она исчезнет, Рональд тут же умрёт, потому что она стала его воздухом, смыслом и жизнью.

— У вас будут какие‑то пожелания? Вам что‑то принести? — первой нарушила молчание девушка, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо, пробиваясь сквозь бурю, бушевавшую в его сознании. Взгляд её был испуганным, но в нём не было ненависти, только растерянность человека, который не понимает, что происходит, но старается держаться достойно.

— Мне… нет… ничего не нужно, — Рональд словно очнулся, отпустил её и отошёл на два шага назад, хоть далось ему это с большим трудом — каждое движение было борьбой с самим собой, с инстинктами, которые требовали обратного. — Я… мне… продолжай заниматься своими делами, а я займусь своими. Почему ты появилась именно сейчас? — Последнее предложение он произнёс еле слышно, почти шёпотом, и сам не был до конца уверен, задаёт ли он вопрос ей или судьбе, которая подбросила ему эту загадку в самый неподходящий момент. Он не до конца был уверен, его ли это судьба или нет, но знал одно: отпустить не сможет. Уже не сможет.

Он зашёл в кабинет, но дверь оставил открытой. Пока девушка наводила порядок, принц наблюдал за ней. Маленькая по сравнению с ним, она доходила, где‑то до груди, и от этого контраста он ощущал себя огромным, неуклюжим, будто случайно забрёл в кукольный домик. Шоколадные волосы, собранные в простую косу, но выбившиеся пряди обрамляли лицо, придавая ему мягкость. Голубые, как два сапфира, глаза, в которых отражался свет, и казалось, что внутри них горит крошечное пламя. Маленький носик, едва заметные веснушки, стройная миниатюрная фигурка, двигавшаяся с той особой грацией, которая бывает у людей, привыкших к тяжёлой работе, но сохранивших лёгкость. Белая и очень нежная кожа, на которой, казалось, можно было разглядеть каждую тонкую венку. На пальцах до сих пор ощущалось прикосновение к ней — горячее, живое, настоящее. Она словно кукла, ожившая для него, созданная из света и тени, из запахов и звуков, из всех тех мелочей, которые делают человека единственным и неповторимым.

Голова начала соображать, только когда девушка покинула комнату, и тишина, оставшаяся после неё, была не пустой, а наполненной её присутствием, как комната наполняется ароматом цветов, даже когда их уже нет.

«Святой дракон! Что же теперь делать? Как быть с Люсией? Она и раньше не особо привлекала меня, а сейчас и подавно. Надо разузнать всё об этой девушке и приложить максимум усилий, чтобы держать её к себе как можно ближе», — мысли метались в голове, сталкиваясь друг с другом, как волны во время шторма.

После этих мыслей Рональд вышел из комнаты и отправился искать ответы на свои вопросы. Хотел сделать её своей помощницей и поселить в комнату для будущей жены. Знал, что это неправильно, что отец будет недоволен, когда узнает, что он смешивает долг и желание, обязанности и чувства. Но дракон твердил обратное, и в этот раз Рональд решил прислушаться к нему. Он постарается убедить отца позже. Сейчас мечтал лишь об одном — приблизить её к себе, сделать так, чтобы она всегда была рядом, чтобы её запах, её голос, её присутствие стали частью его мира, без которой он больше не сможет дышать.

ГЛАВА 9

Мия.

До конца дня они больше не говорили. Каждый занимался своей работой. Ну или делали вид, что работали. По крайней мере, Мия только делала вид: пальцы привычно перебирали листы, перо скользило по бумаге, выводя ровные строчки, но смысл слов ускользал, растворяясь, где‑то между строками, как дым в тёплом воздухе. Мысли её были далеки от работы — все они крутились вокруг разговора с принцем, цеплялись друг за друга, сплетались в тугой клубок и снова распадались. Что он будет делать с этой информацией? Что он надумает по этому поводу? И какова дальнейшая судьба Мии? Все эти вопросы не давали ей покоя, царапали изнутри, не позволяя сосредоточиться ни на чём другом.

Два последующих дня она прилагала нечеловеческие усилия, чтобы выбросить ненужные мысли из головы и выполнять свою работу. Рональд, кажется, тоже был занят чем‑то другим. В первый день он много думал. Мия видела, как его взгляд устремлялся вдаль, туда, где за окном небо сливалось с горизонтом, а документы так и остались не разобраны, лежали стопками, будто застывшие в ожидании. На второй день он пропал с самого утра. Мия пришла в его покои и до обеда проработала там одна, слушая, как в тишине кабинета тикают часы, отсчитывая секунды, которые тянулись невыносимо долго. И лишь после обеда послышались шаги в коридоре и громкие голоса. Что‑то произошло.

Мии было любопытно, что именно, и, на её удачу, дверь покоев открылась, и спор продолжился уже в гостиной. Сидя как мышка в кабинете, отложив документы и едва дыша, она прислушалась к разговору, стараясь не пропустить ни слова.

— Ты хочешь окончательно нас угробить? — орал король, и его голос гремел под сводами, отражаясь от стен и возвращаясь к нему многократно усиленным эхом, словно сам дворец возмущался происходящим.

— Я знаю, что я делаю, — ответил твёрдо принц, но в его голосе прозвучала не столько уверенность, сколько упрямое нежелание сдаваться.

— Да что ты говоришь! — с сарказмом отозвался король, и в этом сарказме слышалась горечь человека, который слишком долго нёс на плечах тяжесть ответственности. — И почему же в таком случае Демиан в бешенстве? Что там произошло? Он орал, что покинет наш дворец немедленно вместе с дочерью. А ещё сказал, что свадьба состоится, если ты будешь жить в их замке. Свою дочь он сюда не отпустит. Как тебе расклад? Ммм? — Король был в бешенстве, и это бешенство было не просто гневом — в нём слышался страх, отчаяние и усталость, накопившаяся за долгие годы.

— Да, я ошибся…

— Ошибся?! Ошибся?!!! — перешёл на крик Льюис, и этот крик был похож на раскат грома, разрывающий спокойное небо. — Ты не просто ошибся. Ты всё усугубил в разы!

— Нет, — твёрдо заверил Рональд. — Я именно ошибся. И теперь я думаю, что ошибся в самом начале. Пророчество не сбывается. Люсия боялась ехать. Я её еле уговорил. Объяснял, показывал предначертанное магом. Мы вышли из кареты. Стоило ей только увидеть этих монстров, она с визгом залезла обратно. Начала плакать, постепенно переходя на истерику, и просила поскорее уехать. Мы еле отбились с погонщиком. Если бы я знал, взял бы охрану. Она боится. Как Люсия может снять проклятье, если она не вступила с ними в схватку? Может, это предсказание ненастоящее?

— Я не знаю, — поник король, и вся его фигура словно уменьшилась, будто тяжесть мира наконец‑то придавила его к земле. — Я так надеялся, что брак поможет и проклятье падёт. Неужели до самой смерти я ни разу больше так и не обращусь? Этот факт убивает меня ещё быстрее.

Наступила звенящая тишина — та самая, которая бывает после сильной грозы, когда воздух становится тяжёлым и неподвижным, а мир замирает, пытаясь осознать, что только что произошло. Спустя пару минут хлопнула дверь. Не успела Мия выдохнуть, как в кабинет вошёл Рональд.

— Прости, — подорвалась с места девушка и стала извиняться, её голос дрожал, а пальцы нервно теребили край рукава. — Прости, я работала тут и стала свидетелем вашего разговора.

— Не страшно, — отмахнулся он, и в этом жесте не было раздражения, только усталость, такая глубокая, что она казалась почти осязаемой. — Завтра и так весь замок будет гудеть об этом. — Он прошёл к диванчику рядом с Мией и сел, опустив плечи, словно сбросил с них невидимый груз. — Как же я устал, — запрокинув голову, прикрыл глаза руками, и на мгновение стал не принцем, не наследником проклятого рода, а просто измученным человеком, которому хотелось хоть на минуту забыть обо всём.

— Может, расскажешь? — тихо спросила Мия, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от напряжения и желания хоть чем‑то помочь. — Я знаю в общих чертах о проклятье, но хотелось бы знать подробности. Может, смогу чем‑то помочь.

— Это вряд ли, — заговорил он, так и не открыв глаз, и голос его звучал глухо, будто доносился издалека. — Но рассказать могу. — Сделав глубокий вздох, потом выдох, он собрался с мыслями и начал рассказ. — Когда мне было семь, отец влюбился в одну маркизу. Её звали Юлиана Ростен. Я плохо её помню, но отец говорит, что она была нереально красива. Может, так казалось только ему. Да это и не важно. Моя мать к тому времени была мертва уже как два года. Они готовились к свадьбе, ведь любовь была взаимна. Беда в том, что маркизу любил ещё и Серж де Виль — брат короля серебряных. Узнав о свадьбе, он взбесился и всеми возможными способами пытался расстроить свадьбу. В итоге Серж выкрал Юлиану и нашу семейную реликвию в придачу. Без этой вещицы наш род не может обращаться в драконов. За ним в погоню бросились все: отец, стража, добровольцы из народа. В лесу за озером след оборвался. Их искали по всему миру, они как в воду канули. Король де Виль думает, что отец убил его брата, а девушка просто сбежала в соседние земли. Он сильно ругался и бросался проклятьями. На следующий день озеро окрасилось красным, словно кровь. Там же погибло десять голов скота, пришедших на водопой. Через несколько дней там появились зуботвари. Они пили из озера. Мы решили проверить, пустили буйвола. Он умер, как только коснулся воды. Они же продолжали там жить. Маг пытался убить их, но умер сам. Его заклятья возвращались к нему, будто отражались от щита. Хотел сжечь огнём, но и огонь отразился. Он сгорел в собственном пламени. Больше к озеру никто не ходит. Так издалека наблюдаем иногда. Те, кто подходил слишком близко, погибали. Воду стали покупать у серебряных. Вот и вся история. — За время всего рассказа Рональд так и не поменял позу, и в этой неподвижности чувствовалась не отрешённость, а скорее попытка удержать внутри ту бурю эмоций, которая грозила вырваться наружу.

— Есть что‑то знакомое в твоём рассказе, — размышляла вслух Мия, нахмурившись и глядя куда‑то в сторону, будто пыталась разглядеть в воздухе невидимые буквы, складывающиеся в забытые слова.

— Что именно? — убрав руку с глаз, принц повернул голову, чтобы видеть девушку, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на надежду — слабую, едва заметную, как первый луч солнца после долгой бури.

— Не знаю… точнее, не помню. Кажется, я слышала, что‑то подобное, но очень давно и, может, не всё. История любви очень знакома. Если вспомню, то обязательно расскажу. А вот ваши так называемые зуботвари… — она запнулась, подбирая слова, и в этот момент её голос стал другим — в нём прозвучали нотки того мира, который она оставила позади.

— Что? — оживился принц и повернулся к Мии всем корпусом, будто каждое её слово могло стать ключом к разгадке, которую он искал годами.

— Ну, они очень похожи на гиен, — последнее слово она произнесла на русском, так как не смогла найти подходящего слова в языке этого мира, и оно прозвучало чуждо и странно в стенах дворца, словно осколок другого мира, случайно попавший сюда.

— Ги… что?

— Гиены. Животные из моего мира. Но наши не такие опасные, — пояснила Мия, и в её голосе прозвучала лёгкая улыбка — та, что появляется, когда вспоминаешь что‑то простое и родное, что кажется таким далёким и недосягаемым.

Ночь Мия почти не спала. Пытаясь вспомнить, где же слышала эту историю, она ворочалась с боку на бок, натягивая одеяло то выше, то ниже, но сон не шёл. В комнате было тихо, только изредка, где‑то за стеной скрипела половица, а за окном шелестел ветер, будто шептал ей какие‑то забытые слова. Первые солнечные лучи проникали в окно, ложась на пол тонкими золотыми полосками, и Мия, полежав ещё немного, приняла решение вставать и приводить себя в порядок.

Принятие ванны и надевание платья отнимали слишком много времени. По утрам она часто вспоминала Землю. Там принять ванну, а лучше душ, можно за десять минут. Одеться тоже можно за пять–десять минут. Тут эти элементарные вещи занимают кучу времени. Пока принесут воду, нагреют. Платье с корсетом на завязках или маленьких пуговках — застегнуть или зашнуровать целое искусство. Без посторонней помощи в большинстве случаев не справиться. И каждый раз, когда служанки затягивали шнуровку, Мия чувствовала, как этот мир всё крепче стягивает её невидимыми путами, не давая забыть, что она здесь чужая.

Весь день она провела как в тумане. Не могла сосредоточиться, хотелось безумно спать или хотя бы выпить кофе, но, увы, в этом мире его не было. Воздух казался тяжёлым, а мысли — медленными, будто вязли в нём, как мухи в густом сиропе. Принц заметил её вялое состояние, и девушка заверила его, что просто не выспалась. Он кивнул, будто принимая её объяснение, но в его взгляде промелькнуло что‑то ещё — понимание, сочувствие или просто усталость, которая объединяла их в этот день.

Кое‑как дождавшись вечера, Мия уснула, как только голова коснулась подушки. Сон накрыл её мгновенно, словно тёмная волна, уносящая прочь от всех тревог и вопросов, которые не давали ей покоя. И в этом сне она снова шла по знакомым улицам, где пахло кофе и дождём, где небо было обычным, а не чужим, и где никто не ждал от неё ответов на вопросы, которые она не знала, как решить.