Проклятье золотых драконов

Проклятье золотых драконов

ПРОЛОГ

В небольшой, но уютной детской комнате царил полумрак — его мягко рассеивал приглушённый свет ночника в виде серебряной луны, отбрасывавший на стены тонкие золотистые блики. Тени сплетались в причудливые узоры, будто сами стены хранили тысячи невысказанных историй. На кроватке под тёплым одеяльцем лежала девочка — её ресницы едва заметно подрагивали во сне, а губы то и дело складывались в лёгкую улыбку, словно она продолжала видеть свой сказочный мир даже с закрытыми глазами.

На стуле у кровати сидела молодая девушка и рассказывала малышке сказку на ночь. Её голос лился тихо, ровно, убаюкивающе, как далёкий ручей, что шепчет что-то своё, вечное, среди камней и корней. В этом голосе звучала не просто история — в нём была надежда, тревога и какая-то глубокая, почти отчаянная вера в то, что слова смогут стать щитом.

— В золотом королевстве жил король. Он был золотым драконом, и звали его Льюис Дон. Король был злой и любил подчинять себе людей, — шептала она, и в этих словах слышался отзвук чего-то древнего, тяжёлого, будто само имя «Льюис Дон» звенело, как натянутая струна. — В этом же королевстве жила прекрасная маркиза Юлиана. Король решил жениться на ней. Только девушка не хотела выходить за него замуж. Юлиана любила другого. Тогда король разозлился и запер девушку в башне. Начал уговаривать, но маркиза была непреклонна. Тогда злой дракон стал угрожать девушке и морить голодом, надеясь таким образом уговорить. Почти год девушка просидела в заточении, не видя белого света. Ей на помощь пришёл принц из соседнего королевства — Серж де Виль. Серж и Юлиана давно любили друг друга. Он пробрался в замок короля Льюиса и вызволил прекрасную маркизу.

Девушка на секунду замолчала, будто прислушиваясь к тишине, которая стала гуще, насыщеннее, словно сама комната затаила дыхание.

— Убегая из замка, Юлиана украла семейную реликвию семьи Дон. Хотела тем самым ослабить его магию. Сила семьи заключалась в реликвии. Забрав её, Юлиана лишила Льюиса возможности обращаться в дракона. Пока семейная реликвия не вернётся в замок, все члены королевской семьи не смогут обращаться в драконов. Девушка хотела выкроить больше времени для побега. Без сил Льюис не сможет быстро догнать беглецов. Серж и Юлиана сбежали в другой мир. Там, среди чужих людей, они нашли своё тихое счастье. Поженились, и у них родилась красивая дочь. И жили они долго и счастливо.

Женщина склонилась к девочке и поцеловала её в щёчку — лёгкое, почти невесомое прикосновение, в котором было столько любви, что, казалось, оно могло согреть даже в самый лютый мороз.

— А теперь давай спать, милая, — прошептала она и встала, направляясь к двери. Её шаги были тихими, осторожными, чтобы не потревожить хрупкий мир сна. — Сладких тебе снов, дорогая, — сказала женщина и плотно прикрыла за собой дверь, оставив за ней мягкий свет и тишину, наполненную покоем.

— Спокойной ночи, мамочка, — шепнула вслед девочка, и её голос прозвучал так тихо, что он почти растворился в воздухе, став частью ночи.

В гостиной, где тёплый свет лампы ложился на деревянные поверхности, создавая уютные островки света среди теней, тихо возмущался мужчина. Его голос был не злым — скорее, встревоженным, будто он пытался отогнать надвигающуюся бурю одними только словами.

— Зачем ты рассказываешь ей эту сказку? Ей всего четыре года! — проговорил он, и в его интонации слышалась не просто усталость, а страх — тот самый, который прячется за резкими словами, потому что иначе он просто разорвёт грудь.

— Хочу, чтоб она запомнила её, — безмятежно ответила девушка, но в этой безмятежности чувствовалась твёрдость, как в спокойствии человека, который знает, что впереди буря, и готовится к ней.

— Зачем? — искренне не понимал он, будто пытался найти хоть одну причину, которая могла бы развеять его тревогу.

— Вдруг наступит такой день, когда ей пригодятся эти знания. Хочу, чтоб она сделала правильный выбор, — произнесла она, и в её словах прозвучала не фантазия, а предчувствие, тяжёлое и неизбежное, как приближение грозы.

— Не наступит! — начал заводиться мужчина, и голос его стал твёрже, резче, будто он хотел силой своей уверенности построить стену между их семьёй и тем, о чём она говорила. — Никогда не наступит! Мы не вернёмся туда никогда! И наша дочь никогда не будет частью того мира! Я этого не допущу!

Он произнёс это как клятву, как заклинание, которое должно было защитить их всех. И в этот момент в его голосе не было сомнений — только решимость человека, готового стоять на страже счастья своей семьи до последнего вздоха.

ГЛАВА 1

Эта история началась до банального просто — так, как начинаются тысячи других, незаметных, спрятанных за серыми фасадами домов и будничными новостями. Жила девушка Мия Вильмова. Когда ей было шесть лет, родители погибли в автокатастрофе — в тот день мир для неё раскололся надвое: на «до» и «после». В «до» были тёплые руки мамы, запах выпечки по утрам, папа, который поднимал её высоко над головой, и небо, казавшееся бескрайним. В «после» осталась только тишина, густая и холодная, как туман над пустым полем.

Девочка попала в детский дом, так как других родственников у малышки не было. Это место встретило её не тишиной, а шумом — резким, чужим, будто каждый звук здесь был специально сделан чуть громче, чтобы оглушить, чтобы не дать услышать собственные мысли. Там, в этих стенах, маленькая добрая девочка познала все тяготы и реалии жизни. Узнала, что в мире есть не только доброта и любовь, но и жестокость, злоба и зависть — они прятались в насмешливых взглядах, в холодных словах, в ударах, которые наносились исподтишка, когда никто не видел.

Шли годы, и Мия научилась противостоять злобе и давать отпор. Можно сказать, прошла ускоренную программу жизни — не по учебникам, а по ссадинам, синякам и горьким урокам, которые врезались в память глубже любых слов. Ей обстригали волосы — не ножницами, а грубо, в шутку, оставляя неровные клочья, будто хотели стереть её индивидуальность. Отбирали единственную игрушку, оставшуюся от прошлой жизни, — плюшевого зайца с потёртым ухом, которого она прижимала к себе по ночам, шепча ему свои секреты. В старшем возрасте стали устраивать «тёмную»: в темноте спальни несколько девочек набрасывались на неё, толкали, пинали, шептали злые слова, от которых становилось холоднее, чем от сквозняка из разбитого окна.

К пятнадцати годам Мия так устала от постоянных нападок сверстников, что в ней что-то надломилось и одновременно закалилось, как сталь в огне. И вот при очередном нападении она попыталась дать отпор. Не обращая внимания на толпу нападающих, она выбрала себе жертву — одну-единственную девочку, которая всегда была в центре этой стаи, самая язвительная, самая безжалостная. Методично нанося удары, Мия не замечала тех, кто продолжал бить её саму, — её взгляд был прикован только к этой цели, к этому воплощению всей той боли, что копилась годами.

Когда всё это увидели и вмешались воспитатели, в комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Тело Мии было всё в синяках и кровоподтёках — они проступали сквозь тонкую ткань пижамы, как тёмные чернила на промокашке. А вот девочке, которую била Мия, повезло меньше: она вложила в эти удары всю злость и обиду за все годы унижений, и в итоге разбила той нос и сломала руку. Все выкрутили так, будто Мия напала первой, а остальные пытались её остановить. Так она попала в изолятор в качестве наказания. Но систематические избиения прекратились — будто сама жестокость на время затаила дыхание, испугавшись той силы, что вдруг вспыхнула в тихой девочке.

После выхода из изолятора её не трогали больше месяца. Потеряв бдительность, Мия тут же поплатилась. В этот раз она попала в больницу, но не одна. Как и в прошлый раз, она избила девочку, но уже другую — ту, что смеялась громче всех, когда Мию толкали в коридоре. С того момента это стало почти традицией: Мия попадала то в изолятор, то в больницу, но всегда не одна. Со временем в изолятор она стала попадать чаще, чем в больницу, — будто сама система пыталась изолировать не столько её, сколько ту ярость, что жила внутри неё и не желала угасать.

За год до совершеннолетия Мии в стенах детского дома появилась Анна Васильева. Женщина утверждала, что является близкой подругой Юлии Вильмовой — матери Мии. Она стояла в кабинете директора, и слёзы катились по её щекам, оставляя светлые дорожки на бледной коже. Анна корила себя, что не могла раньше забрать Мию, рассказывала, как уезжала за границу на пять лет, а по возвращении узнала о трагедии. Два года она искала Мию, обходя архивы, расспрашивая людей, вглядываясь в каждое детское лицо на фотографиях. Четыре года обивала пороги различных учреждений, чтобы добиться опеки над девочкой, доказывая, что она не случайный человек, не просто добрая душа, а тот, кто имеет право быть рядом. И вот наконец она могла забрать девочку к себе.

Пара дней ушла на подписание последних документов — бумаги шуршали, как сухие листья под ногами, и каждый подписанный лист был маленьким шагом к свободе. И Мия уехала с Анной. Стоя на пороге квартиры женщины, она чувствовала облегчение и одновременно тревогу — странное, колючее чувство, которое шевелилось где-то под рёбрами, не давая полностью расслабиться. Что-то крутилось в голове, но никак не формировалось в чёткую мысль — будто её сознание цеплялось за старые привычки, за ожидание подвоха, за уверенность, что счастье не может быть таким простым.

Дорога заняла немного времени, ведь детский дом находился на окраине города, где жила семья Вильмовых. Анна жила через пару улиц от родного дома Мии — будто судьба нарочно оставила эту тонкую ниточку, связывающую прошлое и настоящее. Квартира Анны была небольшой, но уютной: в ней пахло корицей и свежим хлебом, на подоконнике стояли горшки с фиалками, а на стене висела старая фотография, где молодая женщина смеялась, обнимая кого-то, кого Мия не знала. Женщина жила одна. К своим почти сорока годам она так и не обзавелась мужем и детьми, но в её одиночестве не было пустоты — скорее, это было пространство, готовое наполниться жизнью, теплом и заботой, которой так не хватало одной маленькой девочке, потерявшей всё.

***

Пара недель прошла в тихой, почти семейной обстановке — в той особенной тишине, которая бывает, когда два человека осторожно привыкают друг к другу, словно ступают по хрупкому льду, боясь его сломать. Они много общались и узнавали друг друга: голоса постепенно становились мягче, паузы между фразами — не напряжёнными, а уютными. Женщина рассказывала о родителях девочки, о дружбе и общих праздничных посиделках, и в её рассказах прошлое оживало: Мия словно видела маму в лёгком платье, смеющуюся над какой-то шуткой, папу, который нарочно делал вид, что не может справиться с крышкой банки, чтобы дать дочери почувствовать себя взрослой. Со временем разговоры стали плавно перетекать в вопросы о будущем: чем Мия хочет заниматься, на кого учиться, как жить.

Девушка поделилась, что мечтает стать врачом или хотя бы фармацевтом — в этом желании было что-то упрямое, почти отчаянное: будто, спасая чужие жизни, она сможет хоть немного вернуть себе ту безопасность, которую потеряла в шесть лет. Началась подготовка к институту. Мия зубрила книги всё лето, и дни сливались в бесконечную череду формул, терминов и схем. Страницы учебников истончались от прикосновений её пальцев, а воздух в комнате, казалось, густел от напряжения. Она сдала экзамены, но на бюджет по баллам не прошла. Анна сетовала на своё финансовое состояние, теребя край скатерти и глядя в окно так, будто надеялась увидеть там решение всех проблем. Она переживала, что не может исполнить мечту ребёнка, и эта беспомощность делала её старше, будто тень вины ложилась на её лицо глубокими складками.

Через пару дней Анна зашла в комнату Мии для разговора. В воздухе витало что-то тяжёлое, невидимое, но ощутимое, как перед грозой, когда даже птицы замолкают.

— Я тут подумала… — женщина присела в кресло, не решаясь продолжить, и её пальцы нервно теребили пуговицу на блузке. — Давай продадим дом твоих родителей и оплатим твоё обучение?

— Но как же?.. — растерялась Мия, и слова застряли у неё в горле, как колючки. — Это же мой дом. Куда я потом пойду? Да и память о родителях… Стены дома хранят воспоминания о наших счастливых днях. — В её глазах застыли слёзы, прозрачные и тяжёлые, как капли росы перед рассветом.

— Ну что ты, милая? Не плачь. — Анна прижала к себе девушку, и в этом объятии было столько тепла, что на мгновение показалось: всё будет хорошо. — Воспоминания хранятся в нашем сердце. А жить будешь со мной. Я одинока. Да и ты мне как дочь. Зато сможешь выучиться и найти хорошую работу. А когда найдёшь мужа, к нему и переедешь. Но всегда знай и помни, что двери моего дома для тебя всегда открыты. Если что-то пойдёт не так, ты всегда сможешь вернуться.

Они проговорили весь вечер, плакали и вспоминали прошлое, и слёзы смешивались со смехом, а смех — со вздохами. Истории кружились вокруг них, как листья в осеннем вихре, возвращая на мгновение то, что казалось навсегда потерянным. В конечном итоге Мия согласилась на предложение Анны, и в этом согласии было не столько облегчение, сколько тихая покорность судьбе, которая, казалось, всё равно сделает по-своему.

Дни полетели быстро и были похожи один на другой, как капли дождя, падающие в один и тот же пруд. Мия впитывала знания, как губка — жадно, отчаянно, будто боялась, что если остановится, то всё исчезнет. Вечерами она просиживала за учебниками, и свет лампы выхватывал из темноты только её сосредоточенное лицо и страницы, исчерканные пометками. Друзей так и не завела: детский дом и дети из него прочно сидели в памяти, как занозы, которые ноют при каждом резком движении. Поэтому Мия с осторожностью относилась к людям и близко к себе никого не подпускала. Её улыбка была редкой, как первый подснежник, и оттого казалась особенно хрупкой.

Были и парни, которые пытались ухаживать: ведь девушка выросла достаточно симпатичной. Нежное личико, небольшой курносый носик, ровный контур губ, нижняя чуть больше верхней — в этой асимметрии было что-то живое, настоящее. Яркие голубые глаза, похожие на бездонное море в ясную погоду, могли бы манить, если бы не смотрели на мир с такой насторожённостью. И в довершение — тёмно‑каштановые волосы, волнистые от природы, мягкими волнами спускавшиеся на плечи, будто сами хотели обнять её, защитить от чужих взглядов. Девушка быстро и доходчиво объясняла, что они пришли не по адресу, и делала это так спокойно, что даже самые настойчивые в конце концов опускали руки. Спустя время её оставили в покое, и тишина вокруг неё стала не пустотой, а крепостью.

В голове девушки была лишь учёба. Первое полугодие Мия закончила с отличием, и когда преподаватель ставил ей оценку, в его голосе звучало не просто одобрение, а удивление — будто он не ожидал, что за этой тихой внешностью скрывается такая стальная воля. До конца второго остался месяц. В конце апреля девушке исполнилось восемнадцать, и этот день прошёл почти незаметно: чашка чая, пара поздравлений, тихий вечер. А уже в первых числах мая Анна завела разговор, и в её голосе не было прежней мягкости — скорее, какая-то сухая решимость, будто она сама боялась отступить.

— Мия, ты уже совершеннолетняя, пора подумать о будущем, — начала издалека, глядя куда-то в сторону, будто искала поддержки у стен.

— Я и так думаю. Сессию сдала на отлично. Через месяц закрою и вторую не хуже, — гордо парировала Мия, и в этой гордости было столько юношеского упрямства, что она сама почти поверила в свою неуязвимость.

— Я не об этом, — отмахнулась Анна, и её жест был резким, почти раздражённым. — Тебе пора начинать жить отдельно и начинать зарабатывать деньги.

— Когда я буду работать, я же учусь? — поразилась девушка, и мир вокруг неё будто на секунду замер, а потом начал медленно рушиться, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра.

— По вечерам. Надо учиться самостоятельности и зарабатывать самой на все свои запросы. Да и на учёбу тоже.

— Но как же? Мы же дом для этого продали, — шок не успевал проходить, как появлялся новый, с каждым произнесённым словом Анны, и внутри у Мии всё сжималось, как оголённый нерв.

— Милая моя, ты словно с луны свалилась. Жизнь нынче дорогая. Деньги кончились, — в её улыбке было что-то ядовитое, ехидное, словно она наконец-то сняла маску заботливой тёти.

— Дом стоил прилично. Вы проплатили год и купили мне сарафан и брюки с блузкой. А куда ушли остальные деньги? — возмущение росло, и в нём было не просто негодование, а горькое осознание того, что её, возможно, обманывали всё это время. Мия понимала, что её хотят оставить без гроша в кармане, на улице.

— А еда? А коммунальные услуги? — перечисляла Анна, и каждое слово звучало как оправдание, которое не могло оправдать ничего.

— Вы тоже ели и услугами пользовались, но даже это не могло за год стоить шесть миллионов. Если вычесть оплату за институт, — голос Мии дрожал, но она старалась говорить твёрдо, цепляясь за логику, как за спасательный круг.

— Знаешь, что, девочка?! — тётка упёрла руки в бока и нахохлилась, и в этот момент она показалась Мие чужой, совершенно незнакомой женщиной, в чьём доме она просто случайно оказалась. — Хотела дать тебе неделю, но раз ты такая умная, то сама разберёшься, как дальше жить. Собирай вещи, и чтоб через час тебя тут не было.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, и этот звук отозвался в груди Мии тяжёлым эхом. В комнате повисла тишина — не уютная, как раньше, а пустая, злая, будто сама квартира теперь хотела, чтобы девушка ушла. Мия стояла посреди комнаты, сжимая в руках старую тетрадь с конспектами, и чувствовала, как земля уходит из-под ног, а впереди — только неизвестность, тёмная и холодная, как зимняя ночь.

ГЛАВА 2

Мия стала собирать свои немногочисленные вещи — и чем меньше их оказывалось, тем яснее становилось, как скудно прошла её жизнь. Достала с шкафа потрёпанный временем чемодан, обтянутый тёмной тканью, местами протёршейся до каркаса. Закинула в него демисезонную куртку и ботинки, и они легли на дно чемодана тяжело, безвольно, словно сами не верили, что всё зашло так далеко. Кинула джинсы и пару футболок, аккуратно сложенные, но от этого не ставшие менее одинокими. Юбку с блузкой — последний символ несбывшейся надежды на то, что она сможет продолжить обучение. Одела лёгкий сарафан голубого цвета, длиной до колен, и балетки, и в этом простом наряде было что-то трогательно беззащитное, словно она шла не в неизвестность, а на последний школьный звонок.

Оглядела комнату, и взгляд её задержался на каждой мелочи: на тусклом абажуре, на шторе, колыхавшейся от сквозняка, на подоконнике, где ещё вчера лежал раскрытый учебник. Потом бережно, как что-то бесконечно ценное, положила поверх вещей книги — тяжёлые, исписанные её почерком, с закладками из конфетных фантиков и цветных стикеров. Застегнула молнию на чемодане — она пошла с трудом, будто и та сопротивлялась, не хотела пропускать внутрь всю эту бедность. Подняла ручку, и та легла в ладонь холодно и привычно, как единственный оставшийся друг. В сумочку сложила документы и мелкие женские штучки, перекинула ремешок через плечо. Взяла ручку чемодана и пошла на выход, и каждый шаг по коридору отзывался в тишине квартиры гулким эхом, будто сам дом провожал её безразличным молчанием.

На улице Мия погрузилась в свои мысли, и они накрыли её, как тяжёлое одеяло, — тёмные, спутанные, без единого просвета. Солнце клонилось к закату, и небо над городом наливалось густым янтарём, переходя в багровый, а потом — в сиреневый, будто кто-то медленно гасил лампу, не желая расставаться с теплом. Мия бесцельно бродила по улицам, не зная, куда податься, и город вокруг жил своей обычной жизнью: спешили прохожие, проносились машины, кто-то смеялся в открытую дверь кафе, кто-то ругался на автобусной остановке, — и весь этот шум обтекал её, не задевая, будто она стала невидимой, прозрачной, словно тень.

Очнулась от раздумий, когда ноги сами принесли её к родительскому дому, — и от этого совпадения по спине пробежал холодок, будто что-то древнее и непознанное вело её сюда, минуя разум, минуя волю.

Подняла взгляд. Жадно впитывая и запоминая родные сердцу виды, каждое дерево, каждый изгиб дорожки, каждый камень, словно хотела унести этот образ с собой, спрятать за рёбрами, туда, где он уже никогда не сможет исчезнуть. Кованые ворота из чёрного металла дугой были обрамлены затейливыми завитками, и в этих узорах было что-то одновременно величественное и печальное, как последняя страница любимой книги. От дома виднелась только красная черепичная крыша, и она казалась Мии единственным живым пятном в этом закатном пейзаже, единственным, что ещё хранило тепло ушедшего солнца. По краям от ворот стояли массивные столбы, выложенные из кирпича, профессионально состаренные, выглядевшие как у старинных замков, — будто кто-то хотел, чтобы этот дом пережил века, чтобы в нём жили и любили, растили детей и встречали старость.

— Как же так, мамочка? — шептала Мия, и голос её дрожал, как дрожит пламя свечи на ветру. — Как так? Твоя подруга лишила меня дома и будущего. Я же чувствовала. Я не хотела продавать дом. Но Анна была так убедительна. Она так расписала моё будущее, что я поверила ей. Хотя годы, проведённые в детском доме, научили меня никому не верить. Но так хотелось довериться. Почувствовать поддержку. — Глаза стали застилать слёзы, и мир перед ней поплыл, расплылся, будто отражение в воде, в которую бросили камень. — Я так устала быть одна.

Мия села на дорожку, облокотилась спиной на чемодан и гипнотизировала взглядом ворота. Продолжая тихо плакать, она не вытирала слёз — пусть текут, пусть вымоют всё, что накопилось за годы, всё, что некому было рассказать, всё, что она держала в себе, как воду в стиснутых кулаках. Выплёскивала скопившиеся эмоции, и с каждой слезой становилось чуть легче, будто грудь освобождалась от чего-то тяжёлого, давящего, что мешало дышать.

— Я не знаю, что мне делать, — вновь продолжила тихий диалог сама с собой, и в этом разговоре не было безумия, была только бесконечная усталость человека, загнанного в угол. — Денег нет, жилья тоже. Не знаю, куда податься и с чего начать… Что это?!

Девушка удивлённо смотрела на странные завитки на железном полотне ворот. Это казалось странным, невозможным, но в голове эти чудные узоры складывались в слова, будто кто-то невидимый вёл пальцем по металлу, выводя послание, которое ждало её все эти годы. Хотя Мия понимала, что это не буквы алфавита, — скорее, словно иностранный язык, который ей был известен, забытый, но живущий где-то глубоко, в той части памяти, что не подчиняется ни разуму, ни времени.

«Справа, пятый ряд сверху.»

Мия поднялась на ноги, и в этом движении было что-то новое — не отчаяние, а любопытство, искра, вспыхнувшая в темноте. Подошла к правой колонне из кирпича и, прищурившись, отсчитала пятый ряд.

— Что это может значить? — стала рассматривать потёртые кирпичики, и пальцы её слегка дрожали, но уже не от холода, а от предчувствия чего-то необъяснимого. — Что я должна найти?

Провела рукой по кирпичам, и под ладонью один отличался — был более шероховатым, чуть выступающим, будто нарочно хотел, чтобы его заметили. Мия потыкала в него пальцем, пыталась нажать, и казалось, что это бессмысленная затея, что она придумывает чудеса там, где их нет, что усталость и отчаяние рисуют ей то, чего не может быть. Хотела уйти, но в последний момент остановилась, будто что-то удержало её, невидимая рука, легшая на плечо. Стала пробовать вытащить его, думала: если не получится, уйдёт, списав всё на бурную фантазию. Но кирпичик легко поддался, выскользнул из стены, словно ждал этого мгновения все двенадцать лет, что Мия отсутствовала.

Держа его в руках, Мия с удивлением и восхищением смотрела на него. Он напоминал коробочку без крышки, аккуратно вырезанную изнутри, и в этом тайнике было столько мастерства и любви, что у Мии перехватило дыхание. А внутри лежало украшение. Девушка достала его, и оно блеснуло в закатном свете, как маленькое солнце, спрятанное от чужих глаз. Кирпичик вставила на место, и он встал идеально, как встал бы недостающий фрагмент мозаики. Подхватила чемодан и спешно покинула дом, чтобы остаться незамеченной, и каждый её шаг был быстрым, почти беглым, будто она несла в руках не украшение, а тайну, которая могла исчезнуть, если она оглянется.

Через сорок минут быстрой ходьбы Мия вошла в небольшой лесок на окраине города. Это место напоминало о счастливых днях детства, и память тут же ожила: вот тот пенёк, на котором папа резал арбуз, вот та полянка, где мама расстилала плед, вот та ёлка, в которую Мия прятала, играя в прятки. Раньше она часто бывала здесь с родителями на пикниках: играли, ели и просто проводили весело время, и эти воспоминания были такими яркими, такими живыми, что на секунду показалось — вот сейчас из-за деревьев выйдет мама, протянет руки, скажет: «Ну что, лучик, проголодалась?» Присев на небольшой полянке, облокотилась на высокую мощную ель, и её ствол был твёрдым и надёжным, как плечо старого друга. Ночь вошла в свои права, и стало прохладно, будто лес выдохнул и температура упала вместе с последним лучом солнца. Накинула кофту, которая всё время была перекинута через сумочку, и она легла на плечи мягко, по-домашнему, как последнее напоминание о том, что у неё ещё есть что-то тёплое.