Читать книгу (Не) любимая для графа (Ани Вебр) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
(Не) любимая для графа
(Не) любимая для графа
Оценить:

4

Полная версия:

(Не) любимая для графа

Катерина нашла момент и вновь встретилась с Семёном. Он просил прощения за свою трусость. Говорил, что испугался уйти в никуда. Без денег и титулов — что они будут делать, где жить, а главное, на что? Решили взять паузу и придумать план действий. Свадьба с графом неумолимо приближалась. До назначенной даты оставалось две недели. Тогда в голове девушки родился план: она соберёт все свои драгоценности и дорогие платья. Они смогут всё продать и продержаться какое‑то время, а там, глядишь, и отец успокоится и смирится с выбором дочери.

Молодой барон согласился с планом. Катерина сбежала и ждала на условленном месте. Семён пришёл ближе к рассвету, когда девушка уже почти потеряла надежду дождаться возлюбленного. Они сняли комнату в захудалом трактире на окраине города — там пахло прогорклым маслом, пылью и отчаянием, а тонкие стены не скрывали ни криков пьяных гостей, ни скрипа кроватей в соседних комнатах. Утром барон отправился сбывать богатства графини. До обеда она с предвкушением ждала. Но он так и не явился.

Всю ночь Катерина проплакала в подушку, пропитанную запахом дешёвого мыла и чужой жизни. Весь следующий день строила догадки, что могло задержать парня. Может, его арестовали по приказу графа? Или он снова испугался? А может, не смог быстро всё продать. Катерина не привыкла к лишениям, и ожидание давалось ей с трудом. Она хотела есть, пить и помыться. А больше всего — уйти из этого грязного места. Последнее желание сбылось к вечеру: её просто выгнали из трактира за неуплату.

Куда идти, она не знала. При побеге Катерина оставила отцу письмо, в котором писала о потере невинности и о любви к барону. Возвращаться домой, как в первый раз, она дико боялась и просто бесцельно бродила по ночным улицам города, пока её не нашли патрульные. Они и доставили её к отцу. Граф был в таком бешенстве, что при встрече влепил ей звонкую пощёчину. Орал так, что содрогались стены, и пыль сыпалась с лепнины, как сухой снег. Чтоб не усугублять ситуацию, девушка сказала, что соврала о девственности. Якобы хотела, чтоб отец наверняка согласился с её выбором. Тогда граф немного поуспокоился.

— Имей в виду, КАТЕРИНА, если ты всё же уже не невинна, и Глеб Иванович после свадьбы вернёт тебя мне, я отрекусь от тебя и выставлю из дома. Лишу титула и наследства! Клянусь богами, я сделаю это! — объявил отец перед тем, как запер её в комнате до самой свадьбы.

В день свадьбы Катерина выглядела так, словно её ведут на эшафот. Ни красота платья, ни причёски не спасали ситуацию: в зеркале она видела не невесту, а пленницу, наряженную для казни. Первая брачная ночь была сущим адом. Граф был нежен и обходителен, боли не причинил, только девушке было всё равно. Её передёргивало от омерзения при каждом его прикосновении. От поцелуев её мутило так, что едва сдерживалась. Лежала и молилась, чтоб всё скорее закончилось. Катерина готовилась к позору и возврату в семью, из которой её вскоре выгонят. Только Глеб Иванович этого не сделал. Он закрыл глаза на потерю девственности и простил молодую жену.

А дальше начались годы постоянных проступков Катерины и всепрощения графа. Семёну удалось встретиться с девушкой и слёзно клясться в любви. Объяснял, что за ним следили и он, дабы её не нашли, вернулся домой. К слову, ни денег, ни драгоценностей так и не вернул. Предлагал вновь сбежать. Катерина верила и продолжала встречаться тайком. Несколько раз пыталась бежать. Её находили и возвращали. Каждый раз барон отступал в последний момент, а девушка всё понимала и прощала, как и прощал её выходки граф.

К себе она его больше не подпускала, но брачная ночь дала свои плоды. Катерина родила сына Илью. Всю беременность граф не спускал с неё глаз. Она неоднократно пыталась избавиться от ребёнка. Попытки пресекались, и родить всё же пришлось. Только любви к нему не питала и воспитанием не занималась. Те редкие моменты, когда мальчик тянулся к матери, вела себя отстранённо и старалась как можно быстрее уйти — будто боялась, что, если задержится хоть на миг, в ней проснётся то самое чувство, которое она так старательно хоронила.

Все её мысли занимал только барон. Мужа она постоянно пыталась вывести из себя: прятала вещи и документы, портила еду. В общем, делала всё, чтоб он разозлился и развелся с ней. Последняя попытка сбежать закончилась большим скандалом. Глеб тогда впервые за пять лет не сдержался, схватил её за волосы и прошипел в лицо:

— Мне это уже порядком надоело. Если ты ещё хоть один раз посмотришь в его сторону, не говоря уже о большем, я обвиню его в совращении моей жены, и его повесят. Уяснила?! Так или иначе, но тебе придётся смириться с нашей свадьбой и забыть его.

Именно эти слова и привели её к попытке отравления. Хотя почему попытке? Катерина выпила яд и умерла, а на её место пришла я, Екатерина Котова. И что теперь делать, я ума не приложу.

Если в начале я была готова к разводу, то теперь не уверена в этом. Барон — Семён Раевский — инфантильный, неуверенный трус. С ним мне точно не по пути. Отец выгонит. Я‑то смогу прожить одна, в отличие от настоящей Катерины. Только вот нужно ли мне это? Я так мечтала о ребёнке. И вот он — мальчик, так мечтающий о материнской любви, которую я могу ему подарить.

Граф, конечно, зол и, скорее всего, ненавидит Катерину. Ведь она сделала всё возможное, чтоб этого добиться. Жаль, не дожила до этого дня — дня своей свободы. Только мне эта свобода не нужна. Я выбираю Илюшу. А с графом постепенно разберусь. Может, успокоится и немного оттает, и удастся жить хотя бы как соседи.


Глава 2


Вечером Сиятельство позвал меня в кабинет для подписания документов о разводе. Войдя, мне предложили присесть. В кабинете присутствовал поверенный и сам граф. Тяжёлый запах старого воска и чернил витал в воздухе, оседая на языке горьковатой пылью. На полированной столешнице, потемневшей от времени, тускло поблёскивал серебряный чернильный прибор — словно насмешливый свидетель надвигающейся драмы.

— Вот. — Глеб передвинул по столу документы ближе ко мне. — Ознакомься и подпиши. Я уже подписал.

Быстро пробежалась глазами по тексту и подняла взгляд на мужа. Строчки плясали перед глазами, сливаясь в сплошную чёрную вязь, но смысл их впивался в сознание острыми иглами.

— Я не буду это подписывать. — Ровным тоном произнесла я, стараясь унять дрожь в голосе.

— Оставьте нас на пару минут. — Обратился он к поверенному, и, как только за ним закрылась дверь, переключил своё внимание на меня. Скрип петель прозвучал в тишине, как финальный аккорд, отрезавший меня от внешнего мира.

— Что тебя не устроило? Содержание маленькое или дом недостаточно большой? Или находится не там? Скажи, и я всё поправлю.

— Я хочу быть рядом с сыном.

— Ты это специально, да? Ты издевалась надо мной пять лет, пока я ждал и надеялся, что ты меня полюбишь. Тебе Илья был не нужен все эти годы. Почему сейчас ты воспылала материнской любовью? Тебе мало моих страданий? Ты хочешь продлить их как можно дольше?

Его голос, прежде всегда сдержанный и холодный, теперь звенел натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. В его глазах, тёмных и глубоких, как омуты в бурном ручье, плескалась обида, смешанная с чем-то ещё — с той самой болью, которую я столько лет старательно не замечала.

— Нет. Я вовсе не желаю твоих страданий. — Начала спокойно отвечать я, хотя внутри всё сжималось от тяжести момента. — Побывав на грани между жизнью и смертью, я многое поняла и изменилась.

— С трудом в это верится. — Парировал ехидно муж, но в изгибе его губ промелькнула тень сомнения — едва уловимая, как тень облака на раскалённом песке.

— Можешь не верить, я не настаиваю. Только от сына я не откажусь. Я согласна на развод, понимаю, ты не желаешь меня больше видеть, но сын останется со мной. А если нет, то и развода не будет.

— Чего ты добиваешься?

— Ничего. Всё, чего я хочу, я озвучила. Теперь решение только за тобой.

Повисло тягостное молчание. Глеб буравил меня взглядом, я продолжала сохранять спокойствие. Смотрела на мужчину и думала, как же много ему пришлось пережить и вытерпеть. В этот момент я боролась со своим состраданием. Так хотелось подойти, обнять его и пожалеть — просто прижать к себе, как прижимают к груди испуганного ребёнка. И только данное обещание самой себе, что не буду бегать больше ни за одним мужчиной, удерживало меня на месте, словно невидимые цепи сковывали руки.

— Хорошо. — Наконец заговорил он, и в его голосе прозвучала усталая обречённость. — Развода не будет. Но и выходки твои я терпеть больше не намерен. Ещё хоть одна — и при разводе ты не получишь ничего.

— Договорились. — Ответила и вышла из кабинета, ощущая провожающий меня тяжёлый взгляд, который, казалось, прожигал спину насквозь.

Первое сражение выиграно. Но победа отдавала пеплом.

С сыном встретиться пока не удалось. Когда Катерину обнаружили без чувств, Глеб Иванович сразу отправил сына погостить у своих родителей. С одной стороны, решение правильное, но с другой — я теперь не знала, чем себя занять. Одиночество здесь было не тишиной, а гулкой пустотой, которая заполняла комнату, словно холодный туман, проникая в каждую щель.

Проснувшись утром, три часа слонялась по комнате. Изучила её вдоль и поперёк. Знаю каждый угол и трещинку на стене — они стали моими молчаливыми собеседниками. Ещё одна дверь в комнате действительно вела в ванную комнату. Посреди неё стояла деревянная бадья, потемневшая от времени и влаги, её края были гладкими от бесчисленных прикосновений. Воду для неё приходилось греть и таскать вёдрами — тяжёлый труд, который здесь считался обыденностью. В углу располагался туалет. Он представлял собой ведро с широким бортом, чтоб удобнее было сидеть. В днище которого была дыра, а рядом стояло ведро с водой. Из чего можно сделать вывод, что канализация тут имеется. В бадье, к слову, тоже есть отверстие на дне.

Долго стояла у окна и изучала природу. Если бы не воспоминания Катерины, я бы подумала, что угодила в средневековье родной Земли. Видимых отличий я и не нашла: то же небо, раскинувшееся над головой бескрайним куполом, та же природа, дышащая покоем и вечностью. То же солнце, лениво плывущее по небосводу, и та же луна, что ночью будет смотреть на мир холодным, бесстрастным взглядом. Может, это какой-то параллельный мир? Единственное, что меня действительно поразило, — это отставание в прогрессе. Ведь здесь идёт две тысячи пятьсот тридцать первый год. Боюсь представить, что к этому году изобретут на Земле. А тут всё застряло в древности, словно время решило обойти это место стороной.

Устав сидеть в комнате, решила осмотреть всё остальное. Позвала служанку, чтоб помогла собраться. Я, конечно, привыкла обходиться своими силами, но тут без посторонней помощи никак. Одни только сложные причёски чего стоят — они напоминали хитроумные сооружения, в которых каждая прядь должна лежать строго на своём месте.

— Дуня, можешь не затягивать так сильно корсет? — простонала я, чувствуя, как рёбра протестуют против железной хватки ткани.

— У вас должна быть осиная талия. — отозвалась она, не поднимая глаз, её пальцы ловко скользили по шнуровке, затягивая узел за узлом.

— Какая талия? У меня должен быть воздух, чтоб я могла дышать. — возмутилась я, поворачиваясь лицом к девушке. Её лицо, юное и немного испуганное, на мгновение дрогнуло, отражая внутреннюю борьбу между долгом и сочувствием.

— Хорошо, я сделаю послабее. — быстро согласилась она, и в её голосе прозвучало такое облегчение, будто она только и ждала разрешения нарушить строгий порядок.

Меня здесь все боятся. И это относится не только к служанке. Заглянула на кухню. Все, кто там был, а именно кухарка – Мария и все та же Дуня, не спускали с меня глаз, хотя и старались держаться подальше, пряча взгляды за ложной занятостью. Их движения были суетливыми, как у птиц, готовых в любой момент сорваться с места и улететь. Вспомнив, как Катерина портила еду, я быстро покинула это место. Во-первых, мне стало неловко — словно я вторгалась в чужой, хрупкий мир. А во-вторых, не хотела нервировать прислугу.

Побродила по коридорам. Всё в доме сделано из дерева, и его тёплый, чуть смолистый аромат окутывал пространство, создавая иллюзию уюта, который никак не хотел проникать в душу. Лишь изредка встречались предметы из железа — подсвечники, дверные ручки, петли, — они холодно поблёскивали в полумраке, словно чужеродные вкрапления. Кажется, что и сам дом деревянный, дышащий, живой — он скрипел и вздыхал, будто помнил все тайны, что когда-либо были в нём раскрыты.

Вышла на улицу и убедилась в своих предположениях. Большой деревянный особняк, потемневший от дождей и ветров, стоял посреди сада, словно древний страж. Вокруг него раскинулся восхитительный сад — буйство красок и ароматов. Множество клумб с цветами, чьи лепестки напоминали крошечные флажки, призывающие остановиться и полюбоваться. Утоптанные тропинки петляли между деревьями, приглашая заблудиться в их тени. Разнообразные деревья — высокие и раскидистые, низкие и стройные — создавали причудливый узор, в котором хотелось потеряться. Были и плодовые: груши и яблоки, чьи ветви склонялись под тяжестью будущих плодов. Но когда я увидела родные сердцу берёзки, чуть не расплакалась. Их белые стволы, испещрённые чёрными штрихами, словно страницы старой книги, рассказывали истории, понятные только мне.

На дворе было начало лета. Воздух был свежим, напоённым ароматами цветущих трав, и не таким жарким, как бывает в середине сезона. Зато всё вокруг стояло в цвету — сад будто праздновал наступление тепла, раскидывая свои яркие ковры до самого горизонта. Погуляла до обеда, впитывая каждый миг, каждую деталь, пытаясь заглушить внутреннюю пустоту этим внешним изобилием.

Ела в своей комнате, как и с утра. Не знаю почему. Может, так принято, или Катерина приучила подавать еду в комнату, чтобы как можно меньше встречаться с графом. Надо бы осторожно разузнать, но сама мысль о расспросах казалась утомительной.

После обеда посетила библиотеку и пропала для остального мира. Большая комната, уставленная стеллажами, доверху набитыми книгами, встретила меня тишиной и запахом старой бумаги — терпким, чуть сладковатым, который всегда ассоциируется у меня с мудростью и тайнами. Чего тут только не было: и художественная литература, страницы которой хранили чьи-то мечты и страхи, и книги по истории и политике, тяжёлые и основательные, словно камни на дороге времени. Научные труды в разных областях жизни, подшивка местных газет — пожелтевших, хрупких, как крылья бабочек. С них я и начала, чтобы больше узнать о жизни людей и местных сплетнях. Хотелось составить своё мнение о местной элите, а не смотреть на неё сквозь призму Катерининого взгляда, искажённого обидой и разочарованием.

Что можно сказать? Всё как везде. Перемыли косточки всем, кто женился, развелся, разбогател или обеднел. Только по поводу рождения детей радовались, довольно искренне, не упоминая плохого. Медицина довольно средняя, выдающихся изобретений нет. Хотя за полдня я и так это заметила. Ни телевизора, ни телефона с интернетом. Никак не могу понять, чем занимаются местные дамы целыми днями. Мужчины работают, а женщины сидят дома целыми днями. И?.. Что делать-то? Если есть дети, то можно заняться их воспитанием и развитием. А если нет… Крайне непривычно. Я привыкла отдавать всю себя работе и домашним заботам. Здесь я просто маюсь от скуки. Работы нет, а по дому всё делает прислуга. Если Илюша не вернётся в ближайшее время, то я сойду с ума от безделья и одиночества, которое здесь было не просто отсутствием людей, а чем-то осязаемым — тяжёлым, плотным, как влажный туман, оседающий на коже.

Завтра надо поговорить с Сиятельством. Мне так нравится его про себя называть «Сиятельством» — звучит комично и поднимает мне настроение, словно маленькая победа над этой гнетущей серьёзностью.

Надо срочно искать себе занятие. Катерина сидела целыми днями в комнате и строила планы о побеге. Я бежать не намерена и сидеть в четырёх стенах не буду. Мне нужна семья и здоровое общение — то, без чего душа начинает тихо увядать, как цветок без воды.


***

Утро началось с посещения мужа в его кабинете. Постучала и после разрешения вошла.

В комнате витал терпкий аромат сандала и старой бумаги — казалось, даже воздух здесь был пропитан властью и сдержанностью. Тяжёлые бархатные шторы приглушали первые лучи солнца, и в полумраке силуэт мужа выглядел особенно внушительно: прямая осанка, сжатые плечи, взгляд, в котором читалась готовность к обороне.

— Доброе утро, — решила проявить вежливость. Поздоровалась и присела на стул, обитый тёмно‑бордовым бархатом; ткань чуть скрипнула под весом, словно неодобрительно вздохнула.

— После твоего прихода я в этом уже сомневаюсь, — заявил Сиятельство и весь подобрался, напрягся, словно готовился отражать удар. Его пальцы едва заметно сжались на краю стола, будто он искал опору в холодном дереве.

— Я лишь хотела узнать, когда ты вернёшь Илью домой, — не стала пасовать. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала, и в тишине кабинета он отозвался почти вызовом.

— Зачем ты это делаешь? Никак не могу понять, — он пристально вглядывался в мои глаза. Что хотел там найти? Ответ на вопрос? Или тень прежней не покорности, которая, когда‑то делала эту женщину неуправляемой? В его взгляде мелькнуло что‑то похожее на растерянность — редкое, почти неуловимое чувство, которое лишь подчёркивало, насколько чуждой я стала для него.

— Я уже говорила. На грани жизни и смерти я многое поняла. Верни сына домой как можно быстрее, — вижу по глазам: он мне не верит, и разговаривать с ним бесполезно. Поднялась и направилась на выход, ткань платья тихо шуршала, нарушая гнетущую тишину. Уже у двери произнесла, стараясь вложить в слова всю решимость, на которую была способна: — Верни сына, или всё, что я до этого делала, покажется тебе детскими забавами. – Надавила угрозой и вышла из кабинета.

Выйдя из кабинета, я направилась в библиотеку. Не зная, чем себя занять, решила почитать книги: всё‑таки мне нужны знания об этом мире. Тяжёлая дубовая дверь скрипнула, впуская меня в царство тишины и пыли, которая кружилась в узких лучах света, пробивавшихся сквозь высокие витражные окна. Здесь пахло воском, пергаментом и временем — будто сама история оседала на корешках книг, превращая их в молчаливых свидетелей веков. Достала несколько книг по законам, по географии и, не знаю для чего, ещё положила на стол книги о природе. Этот и следующий день я провела в библиотеке.

До позднего вечера успела почитать законы, полистала книги по географии. Ничего существенного в них не обнаружила. Животные и растения те же, в принципе, не особо отличались от тех, что были на Земле: те же очертания листьев, тот же изгиб ветвей, те же настороженные взгляды лесных зверей на гравюрах. А вот их законы меня впечатлили. Всё в основном крутилось вокруг мужчины. Женщина — так, просто придаток. Только мужчина решал, за кого она выйдет замуж, чем будет заниматься, где будет жить. Всё это решал либо отец, либо старший голова семьи. После того как девушка выходила замуж, её жизнью уже распоряжался муж. Разводы тут, конечно, имелись, но всё зависело только от мужа. Если муж захотел — они разведутся. Мнение жены в этом вопросе не учитывалось. Нет, подписи в документах ставили оба. Но на беззащитную девушку можно и хорошенько надавить при желании. И он же назначал, где после развода будет жить жена. Как правило, выделяли какое‑нибудь поместье в отдалённом месте и назначали жалование. Редко возвращали семье. Но это если прям сразу после свадьбы. Разведённых женщин повторно замуж практически не брали. Крайне редко. В основном они так и доживали свою жизнь в одиночестве в отдалённом месте. Как правило, дети оставались всегда с мужчиной. Редко кто из мужей позволял женщине воспитывать детей после развода.

Закрыв книгу и отложив её в сторону, сделала неутешительный вывод. Хоть я и попала в другой мир, но он очень сильно напоминал наше средневековье. Такая же несправедливость и ущемление прав женщин. С этим решила разобраться позже.

Полистала ещё несколько книг, ещё больше уверилась в том, что всё‑таки это очень сильно напоминает наше средневековье. Особо никаких открытий они не сделали. Никаких выдающихся изобретений тоже. Только непонятно почему. С одной стороны, вы скажете, что мир потихоньку развивается, всё ещё впереди. Вот только я знала, какой сейчас год. Я была очень сильно удивлена. Ведь в этом мире сейчас шёл две тысячи пятьсот тридцать первый год. А развитие остановилось на нашем средневековье. Из чего можно было сделать выводы, что либо мир развивается очень медленно, либо его что‑то очень сильно тормозит. Заглянула в ещё несколько книг и так и не пришла к определённому выводу. Вроде законов, запрещающих какие‑то изобретения, нет, но и того, что они где‑то были, тоже ничего об этом не сказано. В медицине никаких прорывов не сделано. Да, есть какие‑то микстуры, настойки, но это всё далеко от наших таблеток. Никаких аппаратов УЗИ и МРТ, тем более, нет. Поэтому медицина здесь очень сильно отставала. Что меня, как человека из двадцать первого века, очень сильно тревожило. Если я здесь буду жить на постоянной основе, мне придётся и рожать, и болеть. Кто меня будет лечить? А главное — как и чем? Очень большой вопрос.

С такими неутешительными мыслями я отправилась в комнату. Солнце давно уже село, а под свечку читать было крайне неудобно: дрожащий огонёк отбрасывал причудливые тени на страницы, и буквы сливались в неразборчивые пятна, неприятно режа глаза с непривычки. Не хотелось бы испортить себе зрение. Решила продолжить изучение библиотеки завтра. Несмотря на то, что в уме было очень много мыслей, которые постоянно прокручивала в голове, всё, что успела прочитать и узнать, снова и снова всплывало в сознании. Я всё равно достаточно быстро уснула. Скорее всего, сказывалось общее состояние организма. Я ещё не до конца оправилась после попытки отравления предыдущей хозяйки этого тела. Так ещё и пыталась уложить в своей голове кучу новой информации. Сон пришёл тихо, словно крадучись, и утянул меня в темноту, где не было ни тревог, ни вопросов.

Утро началось так же, как и предыдущие. Дуня разбудила меня завтраком. Помогла умыться и одеться. В её движениях была привычная, почти семейная забота, и на мгновение это согревало, прогоняя холод чужих стен. Собравшись, решила никому не мешать и сразу направилась в библиотеку. Ознакомилась с ещё парочкой книг. Ничего особо нового, полезного и увлекательного для себя больше не почерпнула. Так как на законы повлиять прямо сейчас не могла, решила просто плыть по течению. А дальше будет видно. Книгу законов всё же стоит дочитать до конца. Вдруг там появится ещё что‑то интересное.

Я так увлеклась, что даже не сразу заметила, что в комнате нахожусь уже не одна. Граф вошёл в библиотеку бесшумно, но само его присутствие мгновенно изменило атмосферу: воздух словно стал плотнее, а тишина — напряжённой. Остановился на середине комнаты и просто смотрел на меня. Лучи утреннего солнца, пробившиеся сквозь витражи, окрасили его фигуру в тёплые янтарные тона, но в этом свете он казался не мягче, а лишь опаснее — словно хищник, замерший перед броском.

Я подняла на него взгляд, закрыла книгу, отложила на столик и молча ожидала, когда он заговорит. Ведь не просто так он зашёл. Глеб Иванович бросил быстрый взгляд на книгу, потом перевёл на меня и в удивлении приподнял бровь — этот едва уловимый жест выдал его любопытство, которое он так старательно прятал за маской равнодушия.

— Что, решила поискать в законах, как отобрать у меня ребёнка? — всё же высказал самые очевидные свои предположения. — А потом всю оставшуюся жизнь меня шантажировать?

— Даже не думала об этом, — ответила, нисколько не обидевшись. Голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, и это, кажется, сбило его с толку.

— Тогда вдвойне интересно, зачем же ты взялась за изучение законов.

— Мне было скучно. Я просто решила почитать. А эта книга очень увлекла меня, — говорила с лёгкостью и видела недоумение и непонимание на лице мужа. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на раздражение — он не привык к таким простым и в то же время необъяснимым ответам.

В помещении воцарилась тишина, густая и тяжёлая, словно сама библиотека затаила дыхание.

— Ладно. Будем считать, что я тебе поверил, — со вздохом вновь заговорил граф, разрывая тишину. — Я искал тебя не для этого. Хотел уведомить, что нас пригласили на бал. На котором твоё присутствие обязательно. У меня будет аудиенция с королём. Поэтому, как понимаешь, я не могу пойти один. Но я очень надеюсь, ты не доставишь мне там проблем и будешь вести себя подобающе. — Боже, разговаривает как с ребёнком.

— И когда же состоится этот приём? — я продолжала улыбаться, и, судя по сжатым кулакам, мужу это не нравилось. В его жесте сквозила едва сдерживаемая досада — он явно не знал, как реагировать на эту странную смесь покорности и дерзости.

bannerbanner