Читать книгу (Не) любимая для графа (Ани Вебр) онлайн бесплатно на Bookz
(Не) любимая для графа
(Не) любимая для графа
Оценить:

4

Полная версия:

(Не) любимая для графа

Ани Вебр

(Не) любимая для графа


Умирая от сердечного приступа после предательства мужа. Единственное о чем я думала. «Хочу жить» и «Жаль, что не познала счастье материнства».

Очнувшись в другом мире, порадовалась, что мне подарили второй шанс. Вот только тело, в которое я попала, оставило после себя «большой подарок». Разозленного мужа, который хочет развестись. Страдающего, от нехватки материнской любви, ребенка. И навязчивого любовника.

Что со всем этим делать? И как наладить свою жизнь?


— Я устал. Я так сильно устал, — продолжал он, и где-то в глубине души я вдруг вспомнила: «Ах да, от Миши я это уже слышала». Только там усталость была капризной, а здесь — выжженной, настоящей.

— Я многое прощал тебе. Потакал всем капризам. Старался как никто другой. Затолкал свою гордость так далеко, что и не вспомню, где она. Но так и не смог добиться взаимной любви. Считай, что я смирился с неизбежным и отпускаю тебя. К вечеру приедет мой поверенный и привезёт документы. Подпишем, и с завтрашнего дня ты можешь делать всё, что захочешь, и идти куда хочешь.

И когда я взялась за ручку двери, он произнёс мне в спину:

— И да, Илья останется со мной. Хотя ты его никогда не любила и, думаю, будешь только рада. Но всё же хочу, чтоб ты знала.


Чем меньше женщину мы любим,

Тем больше нравимся мы ей.


Пролог


Отпросилась с работы пораньше. Сегодня особенный день! Годовщина. Сегодня ровно десять лет, как мы с Михаилом поженились. Десять лет брака пролетели как один миг — словно тонкая струйка песка, проскользнувшая сквозь пальцы, оставив на коже лишь едва уловимый след. С тех пор, как я встретила Мишу, можно сказать, что я счастлива. Единственное, что омрачает это тихое счастье, — отсутствие детей. Миша меня успокаивает. Говорит, всему своё время, мы ещё молоды. Только тридцать пять для женщины — не такая уж и молодость. Для себя мы уже пожили, и пора бы уже задуматься о детях.

Пришла домой. Быстро прибралась и занялась приготовлением праздничного ужина. В воздухе закружились ароматы пряностей и запечённого мяса, смешиваясь с едва уловимым запахом воска от старых свечей, которые я достала из шкафа — тех самых, с которых начиналась наша семейная жизнь. Спустя два часа стол был накрыт. Любуюсь творением своих рук. Утка по‑пекински, салат «Цезарь», красное вино, свечи и красивая сервировка. Любимые блюда Михаила. Перевожу взгляд на часы. Как раз вовремя, он уже должен скоро прийти.

Не успела подумать, как в замочной скважине провернулся ключ. Послышались шаги в коридоре — тяжёлые, привычные, но сегодня отчего‑то звучащие чуждо, будто по нашему дому шёл не муж, а посторонний человек. Я вся подобралась, машинально поправила причёску, одернула край праздничного платья, чувствуя, как ткань скользит по коже, а в груди сжимается предвкушение — сейчас он войдёт, увидит всё это, улыбнётся, притянет к себе…

Шаги отдалились, и в спальне послышался звук открывшейся дверцы шкафа — резкий, скрипучий, словно протестующий против вторжения в привычный порядок вещей. Что он там делает?

Подхожу к комнате и застываю в дверном проёме. Миша увлечённо складывает вещи в спортивную сумку, не замечая моего присутствия. Свет лампы падает на его склоненную голову, выхватывая из полумрака седую прядь у виска — совсем тонкую, почти незаметную, но я её вижу, и от этого почему‑то становится ещё больнее.

— Ты куда‑то собираешься? — всё же интересуюсь я.

— А? Да, в командировку срочно отправляют, — поясняет, продолжая собирать вещи, его движения резкие, отточенные, будто он делает это не в первый раз.

— Ты уезжаешь сегодня?

— Да. А что? — мельком всё же переводит на меня взгляд и тут же возвращается к своему занятию, не заметив ни моего нарядного вида, ни накрытого стола, ни той старательной любви, что я вложила в каждый элемент этого вечера.

— Может, поедешь завтра? Ночь ничего не изменит. Сегодня такой день, — предпринимаю ещё одну попытку обратить на себя внимание, и голос мой звучит непривычно тихо, будто боится спугнуть и без того хрупкую надежду.

— Какой день? — спрашивает он и уже пристально осматривает меня, словно пытается вспомнить, кто я такая, откуда взялась в этой комнате, в его жизни.

— Ну как же? Сегодня годовщина нашей свадьбы, — говорю и понимаю, что Миша снова забыл. Каждый год одно и то же.

— Ах, это, — равнодушно произносит он. — Прости, но отменить поездку не могу.

— Но ведь можно поехать завтра утром. Я готовилась, — не могу сдержать возмущение в голосе, и оно звенит в воздухе, как натянутая струна, готовая вот‑вот лопнуть.

— Это моя работа! — повышает голос. — Я не могу подвести людей. А ужин можно и отложить.

— Это не просто ужин! — тоже перехожу на повышенный тон, и слова вылетают наружу, словно осколки разбитого стекла. — Каждый год одно и то же. Ты постоянно забываешь! А сегодня так и вовсе уезжаешь. А у нас, между прочим, юбилей! Десять лет! — Слёзы наворачиваются на глаза, и я не могу их сдержать. Голос предательски дрогнул, а по щекам покатились горячие, солёные капли, оставляя на коже холодные дорожки.

— Вот только не начинай, — выставляет руку в останавливающем жесте. — Как я устал от всего этого, — взъерошивает волосы, отчего они встают торчком, делая его похожим на загнанного зверя, и начинает ходить по комнате, меряя шагами пространство, которое ещё недавно казалось нашим общим убежищем.

— Я так больше не могу. Зачем я вообще женился на тебе?

Сердце пропускает удар, будто кто‑то сжал его ледяной рукой, и на мгновение мир замирает — часы на стене перестают тикать, воздух становится густым, почти осязаемым, а тишина давит на уши. Как он мог такое сказать?

— Разве мы поженились не по любви? — сипло выдавливаю из себя, глотая горький комок в горле, который царапает изнутри, словно осколок разбитой мечты.

— По любви? — переспрашивает, давя смешок, и в этом смехе нет ни капли веселья — только усталость и раздражение. — Я женился, потому что ты была мне удобна. Каждому мужику нравится, когда приходишь домой, а там чисто и всегда есть что поесть. И меня это вполне устраивало. А ты как с цепи сорвалась. Превратилась из жены в мать. Задушила уже меня своей опекой. «Одень носочки потеплее, возьми обед с собой», — стал передразнивать меня, и каждое слово било точно в цель, оставляя на душе новые шрамы.

— Вот где у меня твои обеды, — подставил руку к горлу, словно демонстрируя, как они там застряли, мешая дышать. — Весь офис обедает в ближайшем кафе, один я как дебил хожу с этими засратыми контейнерами!

— Мог просто сказать, — шепчу осипшим голосом, и этот шёпот кажется громче крика, потому что в нём — вся моя растерянность, вся боль от осознания, что все эти годы я старалась, вкладывала душу, а он даже не удосужился сказать, что ему это не нужно. – Был бы у нас ребенок, я бы свое внимание делила на двоих.

— Да не нужны мне дети! — Миша окончательно вышел из себя, и его голос гремел, отражаясь от стен, которые ещё недавно хранили наши тихие разговоры и смех. — Я молод и хочу пожить для себя. И тебя противозачаточными кормил, чтоб родить не надумала. Всё, с меня хватит! — подхватил сумку и бросил на ходу: — Вещи заберу через пару дней и на развод сам подам. Достала!

Услышала, как хлопнула входная дверь — резко, окончательно, словно перерезала невидимую нить, связывавшую нас все эти годы. В груди сильно запекло, перед глазами поплыло, и воздуха стало не хватать, будто кто‑то вынул из комнаты весь кислород. Как стояла у стены, так и сползла на пол, чувствуя, как холод паркета проникает сквозь тонкую ткань платья, остужая пылающую кожу. Господи, зачем он так со мной? Что я делаю неправильно? Всю жизнь мне не везло с мужчинами до встречи с Мишей. А оказывается, и с ним не повезло. Боже, неужели я многого хотела в этой жизни? Всего лишь любящего мужа и ребёнка. Неужели это так много?

Боль в груди всё сильнее нарастала, становясь почти физической, будто внутри разрастался тяжёлый, холодный камень, вытесняющий всё остальное. Я понимаю, что умираю. Телефон остался на кухне, и никто мне не поможет. Миша найдёт моё бездыханное тело лишь спустя пару дней. А я так хочу жить. Ведь я не успела в этой жизни ничего. Детей нет, а так хотелось. Мужа уже тоже нет, а я так мечтала, чтоб меня любили. Пыталась бороться за жизнь, но безжалостно проигрывала тьме и боли, которая окутывала меня, словно густой, липкий туман, не оставляющий шансов на спасение.

И перед тем, как тьма окончательно поглотила меня, в голову пришла крылатая фраза: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Эта фраза как нельзя точно описывает всю мою никчёмную жизнь — горькую, несправедливую, полную надежд, которые так и не сбылись.


Глава 1


Пробуждение было тяжёлым, словно на грудь положили гранитный валун, а в виски методично вбивали тонкие гвозди. Голова гудела, тело будто свинцовое, налитое вязкой, тягучей тяжестью, что сковывала каждую мышцу. Даже веки открыть не могла — они казались непомерно тяжёлыми, будто их припечатали к глазам свинцовыми пластинами. Первая мысль, робкая и дрожащая, как огонёк на ветру, обрадовала: «Я жива! Вроде бы».

Прислушиваюсь к себе и к окружающему пространству — тишина, но не пустая, а густая, плотная, будто воздух здесь был иным, более насыщенным. В нём витал лёгкий цветочный аромат — не аптечная стерильность больницы, не привычный запах квартиры, а что-то тонкое, едва уловимое, словно кто-то рассыпал лепестки роз по комнате. Состояние так себе, но это пройдёт. Главное — меня спасли.

В душе начала зарождаться надежда, тёплая и трепетная, как первый луч солнца после долгой метели. Неужели Миша вернулся и, увидев меня на полу, вызвал скорую помощь? Но я оборвала её на корню, резко, безжалостно, как срывают ядовитый цветок, чтобы он не отравил сад. Как только поправлюсь, сама подам на развод. А после в корне изменю свою жизнь. Хватит выпрашивать любовь и внимание у мужчин. Пусть теперь они за мной бегают.

А воспоминания накатывали волнами, безжалостными и холодными. В институте бегала за Женей. Красивый, нравился всем девчонкам. Один раз подмигнул мне, и я поплыла, как льдина, сорвавшаяся с места под напором весеннего течения. Ходила за ним как хвостик, готовая ради одного его взгляда свернуть горы. А он пользовался. Конечно, нашёл дуру, которая за улыбку делала за него все контрольные, практические и курсовые. Даже дипломную работу и ту сделала. Все покупали, а Женя лишь улыбался, бросал пару комплиментов — и диплом в кармане. По окончании института так и разошлись, как в море корабли, без сожалений, без оглядки.

Потом был Павел. Комплиментов было в сто раз больше. Даже подарки дарил. Дешёвые безделушки, но всё же. Пара свиданий — и постель. И вот его повысили до заместителя начальника в нашей строительной фирме, где мы оба работали, а я так и осталась рядовым сотрудником. После чего услышала от него: «Ты же понимаешь, что мне теперь не по статусу продолжать наши отношения». Да если бы не я, то и статуса у него никакого бы не было.

А потом случился Миша. И вот, прожив десять лет в счастливом неведении, меня снова спустили с небес на землю. Всё, хватит падать перед каждым мужиком и позволять вытирать об себя ноги. Теперь пусть они пляшут передо мной.

Так, что-то я ушла в свои мысли. Надо понять, где я. Глаза всё ещё не открываются, тело как чужое, но разум ясен как никогда, острый и холодный, словно лезвие. Лежу на мягком, на чём-то, что обволакивает, как облако, — значит, на кровати, а не на полу. Запах лёгкий, цветочный, сладковатый, но не приторный, а деликатный, будто в комнате только что распустились ночные фиалки. Странно. На больничный не похож.

Слышу, как открывается дверь — звук тяжёлый, низкий, словно створка из старого дуба, пропитанного веками. Две пары шагов направляются в мою сторону: один — чёткий, уверенный, будто каждый шаг отмерен и взвешен, другой — лёгкий, почти неслышный, с едва уловимым шорохом ткани. И совершенно незнакомые голоса.

— Ваше Сиятельство, я промыл желудок Её Сиятельству. Угрозы для жизни больше нет. Дал успокоительного, Катерина Степановна проспит пару часов, — отчитывался пожилой мужчина, судя по голосу, в котором слышалась усталость, смешанная с почтением.

— Хорошо, — отозвался достаточно молодой, но строгий второй голос, в нём звенела сталь, не терпящая возражений.

— Дуня, — громко позвал мужчина, и вскоре вновь отворилась дверь, скрипнув на старых петлях.

— Звали, Ваше Сиятельство? — прозвучал звонкий молоденький голосок с другого конца комнаты, дрожащий от волнения.

— Да. Присмотри за Катериной. Как придёт в себя, передай, что она добилась своего. Я готов её отпустить. Буду в кабинете.

После чего послышался хоровод шагов: так, подозреваю, Сиятельство прошагал чеканным шагом к выходу, его шаги отдавались эхом в просторном помещении, а за ним, чуть шаркая ногами, ушёл и доктор. А к кровати приблизилась та самая Дуня — лёгкой поступью, почти невесомой, словно она ступала по воздуху, а не по ковру. И воцарилась тишина, густая и напряжённая, в которой можно было услышать, как бьётся собственное сердце.

И что это всё значит? Где я? Какие ещё Сиятельства? Полагаю, речь шла обо мне. Только я уверена, что у меня был сердечный приступ. Зачем мне тогда промывали желудок? Почему я не в больнице? И откуда меня готов отпустить этот Сиятельство? А главное, как я могла этого добиться, если вообще с ним не знакома? Что-то тут не так. И мне это всё больше и больше не нравится.

И только я хотела попытаться вновь открыть глаза, как Дуня зашептала, её голос дрожал, в нём слышались слёзы:

— Ох, что же вы наделали… Как же это? Ну вот чего вам не хватало? Глеб Иванович вас так любил. Всё готов был положить к вашим ногам. А вы? Эх… — тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся её боль, вся её растерянность.

— Илюшку жальче всего. Бедный ребёнок… Что же теперь будет? — кажется, девушка начала всхлипывать, её плечи мелко вздрагивали.

О ком она говорит? Так, меня это всё не касается. Где бы я ни была, как только встану, пойду к Сиятельству и уйду.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я смогла открыть глаза, — не меньше пары часов точно. Лежать неподвижно в гробовой тишине — то ещё испытание. Временами накатывал дичайший страх, ледяной и колючий, он сковывал грудь, мешал дышать. Прикладывая титанические усилия для своего успокоения, много думала, чтоб отвлечься, перебирала в памяти каждую мелочь, каждое слово, каждый взгляд, словно это могло удержать меня в реальности. И вот тело начало меня слушаться: сначала открыла глаза, потом зашевелились руки, пальцы слабо сжались, ощущая прохладу простыни.

— Пить, — выдавила хриплым голосом, и звук собственного голоса показался чужим, словно он принадлежал кому-то другому.

— Сейчас, — тут же засуетилась Дуня, её движения были быстрыми, но осторожными, будто она боялась навредить.

Обвела беглым взглядом комнату. Что можно сказать? Спальня довольно большая, а это именно она. Огромная двуспальная кровать с балдахином кремового цвета с золотистой вышивкой, на которой я, собственно, и лежу. Рядом стоит изящный секретер с тонкой резьбой, на нём — фарфоровый кувшин и чаша, расписанные нежными цветами. Тяжёлые плотные шторы закрывают два окна по обеим сторонам от кровати; сквозь щели пробиваются тонкие лучи света, в которых кружатся пылинки, медленно танцуя в воздухе. Входная дверь, как и предполагала, тяжёлая, из тёмного дерева, украшенная коваными элементами. Да, вокруг всё выполнено из дерева, тёплого, полированного до мягкого блеска. В углу комнаты имеется ещё одна дверь — могу лишь предположить, что ведёт она в ванную комнату. Недалеко от неё — высокий и мощный шкаф, украшенный резными узорами. Пол застелен ковром с густым ворсом, приглушающим шаги, в тёплых бежевых тонах. Всё выполнено в кремовых и молочных оттенках, создающих ощущение уюта, но в то же время подчёркивающих роскошь и статус.

Служанка, а это именно она, судя по скромному тёмно‑коричневому платью с белым фартуком и аккуратно заплетённой косой, подала стакан с водой и помогла попить, поддерживая мою голову своей мягкой, тёплой рукой.

— Его сиятельство просил передать, что согласен отпустить вас. Он ждёт в кабинете. Вам помочь собраться? — выдала она наконец, то, что я и так уже знала, но говорила скованно, словно побаивалась меня, её глаза избегали прямого взгляда, а пальцы нервно теребили край фартука.

— Да. Помощь мне не помешает, — прочистив горло, отозвалась я и услышала вовсе не свой голос — он был ниже, мягче, в нём появились нотки, которых раньше не было, словно кто‑то другой говорил моими губами.

— И до кабинета проводи, а то я ещё не очень хорошо себя чувствую, — добавила, и в этот момент мир словно замер, задержав дыхание.

И тут началось что‑то невообразимое. Не успела я принять сидячее положение, как рядом со мной на постели появился ворох одежды — шёлковые ткани, кружева, ленты, всё это переливалось в приглушённом свете, словно сотканное из лунного света. Я думала, мне надо выбрать платье, а оказалось, мне надо во всё это облачиться. Аж рот приоткрылся от удивления. Дуня сняла с меня ночную сорочку и надела другую — тонкую, из батиста, прохладную на ощупь. Потом нижнюю юбку, шуршащую при каждом движении. Ловко развернув меня, затянула в корсет — и тут я перестала дышать, но не от удивления, а из‑за корсета: он сжимал грудь, словно железные объятия, дышать приходилось мелкими вдохами, ловя каждый глоток воздуха. Пока я боролась за каждый вздох, меня облачили и в платье — тяжёлое, из дорогой ткани, украшенное вышивкой и жемчугом, оно облегало фигуру, подчёркивая изгибы, которых раньше не было. Усадив меня перед дамским столиком, Дуня занялась причёской, её пальцы ловко перебирали пряди, укладывая их в сложную причёску.

А я окончательно перестала дышать. Теперь уже от увиденного отражения в зеркале.

Я — Екатерина Котова, тридцати пяти лет. У меня были русые волосы по плечи. Цвет моих волос мне нравился, и я никогда не перекрашивала его. Веснушки на курносом носике. Округлые щёчки. Всегда считала себя симпатичной, хоть и приходилось подкрашивать ресницы — всё же светлые ресницы добавляли мне блеклости. А теперь из зеркала на меня удивлённо смотрит брюнетка двадцати с небольшим лет, с волосами по пояс, струящимися, как тёмный шёлк. Выразительные, чуть пухлые губы, очерченные естественной линией. Небольшой прямой нос, без намёка на курносость. Густые чёрные ресницы, обрамляющие глаза, которые казались глубже и темнее, чем раньше. Лицо с выраженными скулами, придающими ему утончённость и даже некую надменность.

Этого просто не может быть. Так не бывает. Никогда не увлекалась книгами про попаданок и вот на тебе. Одну читала, ещё будучи в институте, — сказка для взрослых, тогда подумала я. Попала в другой мир, король которого пал к её ногам. Спасла планету и жила долго и счастливо. Если вкратце описать. Я ещё подумала, что ж там за писаная красавица, если сам король влюбился с первого взгляда в девушку без роду и племени. А теперь вот она я.

Что там Дуня причитала? Что‑то про Глеба… отчество не помню. И про мальчика какого‑то. Как бы узнать?


***

Погружённая в свои мысли, так и дошла с Дуней до кабинета — будто плыла по течению, не замечая ни скрипа старых половиц под ногами, ни приглушённого шёпота коридоров, ни даже того, как холодный сквозняк, пробравшись сквозь щели в рамах, цеплялся за подол платья, словно пытался удержать. И дорогу не запомнила, и окружающую обстановку не заметила — всё слилось в серую, размытую полосу, где не было ни деталей, ни смысла.

Служанка постучала, и после разрешения входить открыла дверь, подтолкнула меня в спину и тут же закрыла за мной, будто отрезая путь назад. Сама не вошла.

Стою, рассматриваю Его Сиятельство. Красивый мужчина. Широкие плечи, будто созданные для того, чтобы держать на себе тяжесть мира. Мужественное лицо, даже немного суровое — в нём читалась усталость, глубже, чем просто след бессонных ночей. Брюнет. Лёгкая щетина и волнистая чёлка по краям лица придавали ему не столько небрежность, сколько ту самую горькую человечность, которую редко встретишь у знати. Одет не лучше меня — но всё дорогое, в стиле восемнадцатого века: тёмный камзол, серая рубашка, ткань которой, казалось, помнила тепло его тела и холод долгих дней.

— Проходи, садись, — нарушил он тишину, приводя меня тем самым в чувства. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, будто каждое слово давалось с усилием, как будто он уже устал говорить то, что должен.

Опустилась на стул с противоположной от него стороны и продолжила молчать. Между нами легло тяжёлое, плотное молчание — такое, что в нём можно было утонуть.

— Думаю, Дуня передала тебе, что я согласен на развод, — произнёс он, и в этих словах прозвучала не победа, а капитуляция.

«Мы женаты? Даже в другом мире или теле — неважно, главное, и тут меня бросают».

— Я устал. Я так сильно устал, — продолжал он, и где-то в глубине души я вдруг вспомнила: «Ах да, от Миши я это уже слышала». Только там усталость была капризной, а здесь — выжженной, настоящей.

— Я многое прощал тебе. Потакал всем капризам. Старался как никто другой. Затолкал свою гордость так далеко, что и не вспомню, где она. Но так и не смог добиться взаимной любви. Считай, что я смирился с неизбежным и отпускаю тебя. К вечеру приедет мой поверенный и привезёт документы. Подпишем, и с завтрашнего дня ты можешь делать всё, что захочешь, и идти куда хочешь. Содержанием не обижу. Можешь идти. Как привезут бумаги, я позову.

Весь его монолог я слушала молча и пыталась разобраться. Выходит, это я хочу развода? Ну, точнее, эта Катерина, в чьём теле теперь я. Интересно, что её не устраивало в её муже? С виду вроде нормальный.

И когда я взялась за ручку двери, он произнёс мне в спину:

— И да, Илья останется со мной. Хотя ты его никогда не любила и, думаю, будешь только рада. Но всё же хочу, чтоб ты знала.

И тут мою голову взорвало от чужих воспоминаний, хлынувших потоком. Картинки сменялись с такой скоростью, что я едва успевала осознавать происходящее. Они накатывали, как штормовые волны, разбиваясь о сознание и оставляя после себя солёный привкус чужой боли. Голова начала дико болеть, перед глазами поплыли тёмные круги, и я потерялась в пространстве — по-моему, потеряла сознание.

Чужая жизнь мелькала перед глазами. Детство, юность… Девочка была рождена в семье графа, и её воспитанием занималась целая армия людей: няньки, гувернантки и учителя по всем возможным предметам — письмо, счёт, танцы, игра на фортепиано, история, рукоделие, этикет, основы политики и многое другое. Историю и политику Катерина не любила, и воспоминаний по этим направлениям крайне мало. Всё вокруг было пропитано запахом воска от натёртых полов, ароматом лаванды, которой пересыпали бельё, и едва уловимым холодом каменных стен, будто сам дом не хотел согревать тех, кто в нём жил.

Планета называется Перес. Страна Фонда, город Дарт. Деньги — ливры. Король Сергий Третий. О политике знаний ноль. Всё, что её интересовало, — это балы и мечта выйти замуж по любви. Скорее всего, сказалась жизнь родителей: их брак был договорным. Мать родила сына Григория и через год Катерину, после чего самоустранилась в дальнее поместье, чтобы не видеть мужа, который менял любовниц с завидной регулярностью. Воспитанием детей, которые жили с отцом, занимались няньки.

В восемнадцать лет состоялся первый выход в свет. Катерина блистала на балу в королевском дворце — в платье цвета слоновой кости, расшитом жемчугом, она казалась фарфоровой статуэткой, созданной для восхищения, но не для жизни. В зале пахло духами, воском свечей и предвкушением, а воздух был густ от шёпотов и взглядов. Там она познакомилась с молодым бароном Семёном Раевским. Девушка влюбилась с первого взгляда. Семён тоже оказывал знаки внимания, и в каждом его жесте, в каждом поклоне ей виделась надежда. Только отец Катерины не одобрил этот брак. Он хотел выдать её замуж за равного.

Тут как нельзя кстати появился граф Глеб Иванович Золотарёв. Он влюбился в юную Катерину без памяти. Девушка противилась свадьбе. Хотела сбежать с Семёном. Они встречались тайком, и один раз даже переспали — что было крайне глупо с её стороны. Невеста должна быть невинна. Муж имеет право отказаться от «испорченной» жены и вернуть семье, тогда семья будет опозорена.

Катерина сбежала из дома. Но Семён в назначенное время и место не явился. Она прождала его всю ночь, дрожа от холода и страха, в тени старого вяза, чьи ветви царапали небо, словно пытались удержать звёзды. Она вернулась домой, когда первые лучи рассвета уже подкрасили крыши города в бледно‑розовый цвет. Дома к тому времени её, естественно, уже хватились и начали разыскивать. Отец был зол. Запер её в комнате и лишил прогулок и общения с подругами. Спустя месяц всё же успокоился и отменил наказание.

123...7
bannerbanner