Ангел для монстра

— Да ты кровожадная, — улыбнулся парень, и эта улыбка была первой настоящей, живой улыбкой, которую Лика увидела в этом дворце, и от неё стало теплее, чем от свечи, чем от таблетки, чем от всех прохладных компрессов вместе взятых.

— Это только к шейху, — растянула губы в коварной улыбке, и её голубые глаза, в которых ещё минуту назад стояли слёзы ужаса и боли, теперь блестели, как два маленьких, холодных пламени, и в этом блеске было столько обещания, столько решимости, что Амир на секунду поверил: эта девчонка, с её белокурыми волосами и фарфоровой кожей, с её сломанной спиной и непреклонным сердцем, действительно может дойти до конца.

ГЛАВА 8

Всю неделю Лика провела в маленькой комнатке — в той самой, где стены, казалось, были выстроены не из камня, а из тишины. Дни тянулись медленно, как тягучий мёд, стекающий по стеклу, и каждый из них был наполнен не столько покоем, сколько хрупким, насторожённым ожиданием. Амир помогал ей обрабатывать раны: приносил чистые бинты, мази с терпким травяным запахом, осторожно снимал повязки, стараясь не причинить лишней боли. Его движения были бережными, почти невесомыми, будто он боялся, что Лика рассыплется от одного слишком резкого прикосновения. Раны почти затянулись и практически не болели, но шрамы, тонкие и неровные, остались — как немые свидетели того, что забыть не получится, даже если очень захочется.

За это время они сдружились, и эта дружба родилась не из общих радостей, а из общего понимания, что мир вокруг — враждебный, и держаться нужно за того, кто хотя бы не бьёт. Они много разговаривали, и эти разговоры были как островки нормальной жизни посреди бушующего моря ужаса. После того первого откровенного разговора больше не поднимали тему побега и шейха — будто боялись спугнуть хрупкое равновесие, которое им удалось выстроить. Анжелика рассказывала о детстве и школьных годах: о том, как бегала босиком по мокрой траве, как прятала в портфель котёнка, которого мама не разрешала держать дома, как мечтала стать экскурсоводом и водить людей по старым улочкам, рассказывая им истории, от которых у слушателей загорались глаза. В этих рассказах было столько света, что даже затхлый воздух комнатки будто становился чище, прозрачнее. Амир делился новостями гарема: Катя и Лиза очень переживали и передавали привет, и от этих простых слов у Лики на секунду теплело в груди. Фатима радовалась, но старалась не показывать этого; однажды даже приходила справиться о здоровье и планах на будущее. Лика заверила её, что не отступит и, скорее всего, продолжит получать наказания. Фатима была довольна, но пыталась выказать сочувствие — получилось плохо, натянуто, как платье, сшитое из чужой ткани. Лика сделала вид, что поверила, потому что иногда проще кивнуть и улыбнуться, чем объяснять, что ты видишь насквозь каждую фальшивую ноту. Пару раз приходила какая‑то женщина, похожая на доктора: в её движениях была сухая, деловитая уверенность, а в глазах — ничего, кроме расчёта. Она осматривала раны, качала головой, что‑то бормотала себе под нос, и от этого бормотания становилось не столько спокойнее, сколько холоднее, будто тебя оценивают не как человека, а как вещь, которую ещё можно починить.

Анжелика сидела, погрузившись в собственные мысли, и тишина комнаты давила на уши, как толстые одеяла, которыми её когда‑то накрывали в детстве, чтобы не простудилась. На фоне всего пережитого даже скорбь по отцу отошла на задний план — не исчезла, нет, а затаилась где‑то глубоко, как зверь, который свернулся в клубок и ждёт своего часа. Оставаясь один на один с собой, всё чаще в голове мелькали картинки мести шейху. Сначала это были просто резкие, злые слова, которые она шептала в темноту, потом — образы, всё более чёткие и жестокие. Она мечтала даже расчленить его на кусочки, и эта картинка так отчётливо всплыла перед глазами, что Лика испугалась собственных мыслей. Они были такими яркими, такими настоящими, что на секунду показалось, будто она уже сделала это, и комната наполнилась запахом железа и страха. Может, на неё так влияет одиночество? Или желание отомстить за поломанные судьбы и загубленные жизни — за себя, Амира, Катю, Лизу, Марию и ещё одну погибшую девушку, чьё имя она даже не знала? Эта мысль жгла изнутри, как уголёк, который никак не удаётся стряхнуть.

В комнату вошёл Амир с подносом в руках — на нём стояла тарелка с тёплым хлебом, миска с густым супом и стакан воды. Запах еды на секунду прогнал все мрачные мысли, и Лика вдруг почувствовала, как сильно она голодна. Но радость была короткой.

— Завтра тебя хотят вернуть обратно в гарем, — шёпотом заговорил он, и его голос звучал так, будто он приносил не ужин, а приговор. — Это значит, что завтра вечером тебе придётся идти к шейху.

— Опять?! — так же шёпотом выдохнула она, и в этом «опять» было столько отчаяния, столько бессильной ярости, что оно повисло в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем.

— А как ты хотела? Так что сегодня ночью надо бежать. Я пойду с тобой, — решительно проговорил он, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, какой Лика раньше не слышала. Он не предлагал, не уговаривал — он просто ставил её перед фактом, как человек, который уже всё решил и теперь ждёт только её согласия.

В порыве радости Анжелика бросилась парню на шею, и её объятия были такими крепкими, будто она пыталась втянуть в себя всю его силу, всю его решимость, чтобы хватило на двоих.

— Спасибо тебе, — прошептала в ухо и поцеловала в щёку. На коже Амира остался лёгкий след её губ, и на секунду время будто замерло, вычеркнув из реальности и дворец, и шейха, и страх.

На лице Амира отразилось столько эмоций, что все и не разобрать: там была и радость, и тревога, и что‑то похожее на облегчение, и тень старой, невысказанной боли. Он не отстранился, не отвёл взгляда — просто замер, словно боялся спугнуть этот момент, как редкую птицу, которая сама села ему на руку.

Ночью он пришёл за ней. Коридоры дворца были тёмными и тихими, и эта тишина казалась неестественной, будто сам дом затаил дыхание, прислушиваясь к каждому их шагу. Они крались, и каждый шорох, каждый скрип половицы отдавался в груди Лики оглушительным громом. Амир проверял каждый поворот и только потом звал Лику, и в этих коротких, отрывистых словах было столько заботы, что она чувствовала себя не просто беглянкой, а человеком, за которого готовы рискнуть жизнью. Через какое‑то время они вышли на задний двор, и ночной воздух, прохладный и влажный, пах розами и сырой землёй. Лавируя между кустами роз и деревьями, они продвигались к забору, и тени от ветвей ложились на их лица чёрными, изломанными узорами, будто сама ночь пыталась оставить на них свои метки.

— Слушай, а у тебя случайно нет ножниц для стрижки кустов? Я бы всё же заглянула в спальню шейха. Отчекрыжить памятный презент, — шёпотом заговорила Лика, и её голос звучал нарочито легко, почти весело, но в нём дрожала тонкая, едва уловимая струна страха, которую она пыталась заглушить шуткой.

— Тише, не время веселиться, — как никогда серьёзно и сосредоточенно ответил Амир, и в этой серьёзности было столько ответственности, столько понимания, что любая ошибка может стоить им свободы или жизни, что Лика тут же замолчала.

Она погрузилась в молчание, пытаясь сосредоточиться на звуках: на шелесте листьев, на далёком крике ночной птицы, на тихом, почти неслышном дыхании Амира рядом. Добравшись до ограждения, они остановились у дерева, и его тёмный силуэт казался единственным надёжным ориентиром в этой чужой, враждебной темноте. Двухметровый забор из бетонных плит выглядел как неприступная китайская стена, холодная и равнодушная, как сама судьба.

— Я тебя подсажу, потом сам заберусь с помощью дерева, — коротко и чётко проговорил Амир, и в его голосе не было ни волнения, ни сомнений — только холодная, собранная решимость.

Лика кивнула, не в силах выдавить ни слова. Амир сцепил руки в замок и подставил девушке.

— Вставай, — короткий приказ, и в нём было столько силы, что Лика подчинилась мгновенно, будто её тело само знало, что сейчас нужно слушаться.

Она встала на руки, он приподнял её выше, и её пальцы судорожно вцепились в край ограды. Подтянувшись на руках, она села на верху, ожидая Амира. Только он подошёл к дереву, поблизости послышались шаги — ровные, уверенные, с тяжёлым, размеренным ритмом, от которого кровь стыла в жилах. С каждой секундой они приближались к ним, и этот звук был страшнее любого крика, потому что он означал, что их нашли.

— Спрыгивай на ту сторону и беги. Не останавливайся и не оглядывайся. Там есть заброшенный заросший кустарник. Затеряйся там, я позже догоню тебя, — как можно тише и быстрей давал он наставления, и каждое слово звучало как приказ, который нельзя ослушаться.

Анжелика последний раз взглянула на парня, и в этом взгляде было всё: и благодарность, и страх, и надежда, и прощание, которое она не хотела произносить вслух. Она кивнула, перекинула ноги на другую сторону и спрыгнула. Приземление было жёстким, и боль от удара прокатилась по телу, но Лика даже не поморщилась — сейчас боль не имела значения. Она постояла, прислушиваясь, и в эту короткую, мучительную секунду ей казалось, что её сердце стучит так громко, что его слышно на другом конце дворца.

— Кто тут? — услышала она басистый голос, и он прозвучал так близко, что Лике показалось, будто охранник стоит прямо за её спиной.

— Это я, Амир. Не спится, решил подышать воздухом, — беззаботно ответил парень, и в его голосе было столько спокойной уверенности, столько актёрского мастерства, что Лика на секунду поверила, что всё в порядке, что это просто ночная прогулка, а не побег.

Больше не медля ни секунды, Лика побежала. Она бежала так быстро, как могла, и её ноги, ещё недавно едва державшие её, теперь несли вперёд, будто сами знали, что останавливаться нельзя. Пробежав метров пятьсот, она услышала, как ночную тишину разрезал звук выстрела — резкий, оглушительный, похожий на удар грома посреди ясного неба. Он резанул по сердцу так, словно выстрелили ей в спину, и на мгновение мир потемнел, сжался до одной точки боли. Лика споткнулась и потеряла одну туфлю, но не остановилась. Хотелось остановиться, сесть и заплакать, дать слезам смыть весь этот ужас, но она знала, что если остановится, то уже не встанет.

Солёные капли градом катились по лицу, и она на ходу стирала их, размазывая по щекам, как грязь, которую невозможно смыть. Пытаясь разглядеть дорогу, она бежала, пока на кочке не потеряла и вторую туфлю. Ноги ступали по холодной, влажной земле, и каждый шаг отдавался в теле острой, колючей болью, но эта боль была живой, настоящей, и значит, она была жива. Бег казался долгим, бесконечным, и силы были на пределе, как и нервы, натянутые до предела, готовые лопнуть от любого лишнего звука. И вот наконец она заметила долгожданный кустарник — тёмный, густой, похожий на живое существо, которое раскинуло свои ветви, приглашая спрятаться в своей тени. Долго не думая, Лика рванула к нему, в надежде на безопасность, как утопающий рвётся к спасительному берегу, зная, что ещё несколько секунд — и он утонет.