Ангел для монстра

Ангел для монстра

Жизнь подбрасывает испытания, загоняет в угол. Тебе кажется, ты попала в клетку, из которой нет выхода. Но, может это должно было произойти? Чтоб ты увидела и поняла, выход есть всегда. Кажется, выхода нет только из той клетки, в которую ты загоняешь себя сам.

ПРОЛОГ

Анжелика бежала по холмистой местности, заливаясь слезами. Земля под босыми ногами была неровной, жёсткой — каждый шаг отдавался болью в стопах, но тело неслось вперёд почти без участия воли, будто кто‑то невидимый гнал её, не давая остановиться. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, и уже невозможно было понять, где капли с неба, а где — её собственные. Душа рвалась на части от боли. Почему судьба так несправедлива к людям? Этот вопрос постоянно крутился в голове, как заведённый, не давая покоя ни на секунду. Хорошие люди постоянно умирают, тогда как плохие живут и процветают. Сколько ещё человек должно погибнуть? Боль рвала душу настолько сильно, что хотелось перестать бороться. Хотелось всё бросить и сдаться, а лучше — умереть. Умереть и встретиться там, с отцом и Амиром.

Она продолжала бежать во имя второго. Если Лика сдастся, то смерть Амира будет напрасной. Лишь благодаря ему и его жертве она сейчас одной ногой на свободе. Эта мысль была единственным якорем, удерживавшим её от того, чтобы опуститься прямо на мокрую землю и сдаться. Заметив неподалёку справа заросли кустарника, Анжелика рванула к ним. Углубившись в заросли, стала стирать слёзы, пытаясь взять себя в руки. Но слёзы не слушались — они катились по щекам, горячие, солёные, будто у них была своя воля, своя упрямая жизнь. Пробираясь сквозь разросшиеся кусты, она чувствовала, как ветки безжалостно царапают нежную кожу — тонкие, жгучие полосы проступали на руках и ногах, будто природа тоже хотела задержать её, удержать на месте. Девушка не обращала на это внимания. Она стремилась оказаться как можно дальше от ненавистного ей места, от тех стен, которые столько лет были для неё и тюрьмой, и домом, от тех людей, которые называли её своей, но никогда не были ею. В надежде спастись Лика углублялась всё дальше в заросший кустарник. И вот, когда просветов совсем не осталось, а адреналин от побега немного схлынул, ей стало казаться, что она заблудилась в этой непроглядной тьме из старого заросшего кустарника. Зеленовато‑серая мгла обступала со всех сторон, и в ней не было ни направления, ни ориентира, только переплетение сухих и живых веток, словно кто‑то сплёл из них гигантскую клетку, из которой уже не выбраться.

Ноги болели, дыхание сбилось, сил катастрофически не хватало. Лика перешла с бега на шаг, пытаясь восстановить дыхание. Воздух шёл в лёгкие с трудом, рваными, короткими глотками, и каждый вдох отдавался покалыванием в боку. Постоянно оглядывалась по сторонам, но видела только ветки — многие из них высохли от нехватки воды, серые и ломкие, они трещали под малейшим прикосновением, осыпая её трухой и мелкими щепками. Именно сегодня небеса решили исправить этот момент. Уже около часа лил дождь — ровный, холодный, безжалостный, будто и ему не было дела до девичьих страданий. Девушка промокла до нитки. Вся грязная, поцарапанная, волосы спутаны в мокрый клубок, прилипший к лицу и шее, босыми ногами ступая по сырой земле, стараясь не обращать внимания на острые камни, что впивались в подошвы с каждым новым шагом. Лика готова была выдержать все испытания от природы. Ведь в душе теплилась надежда, что побег удачный и она больше никогда не вернётся в ту золотую клетку, из которой сбежала. Считала: лучше умереть в зарослях, где сейчас блуждает, от голода и холода или потери крови от царапин, которых становилось всё больше на нежной коже, чем вернуться обратно.

По внутренним ощущениям, она бродила уже больше двух часов. Вперёд не было просветов. Но сдаваться девушка не собиралась. Продолжала пробираться вперёд, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, будто земля под ногами становилась всё плотнее, сопротивляясь её движению. Казалось, кусты становятся всё гуще, затрудняя путь вперёд, будто сжимая кольцо, лишая пространства для манёвра. В попытке пролезть между двух плотно растущих кустов Лика стала проталкиваться спиной. Считая, что так безопаснее для лица, чтоб ветки не попали в глаза, чтоб хотя бы лицо осталось целым. Ветки цеплялись за мокрую ткань, рвали одежду, хлестали по спине, но она упрямо двигалась назад, дюйм за дюймом, стиснув зубы. Делая небольшие шажки, почувствовала, как лёгкий ветерок скользит по спине — свежий, холодный, совсем не похожий на застоявшийся, влажный воздух кустарника. Сделала большой шаг в надежде поскорее выбраться из кустов. В ту же секунду земля под ногами исчезла. Анжелика попыталась ухватиться за ветви, но поймала лишь воздух, судорожно сжав пустоту. Секунда невесомости — и всё тело провалилось в пустоту. Она столкнулась с землёй, и удар выбил из лёгких остатки воздуха. Кустарник заканчивался на краю крутого склона, и теперь Лика кубарем летела по нему, мельком заметив, как густой кустарник отдаляется, будто отодвигается занавес, за которым не было ничего, кроме сырой, крутой пустоты. Мир завертелся в дикой карусели: небо, земля, серые камни, мокрая трава — всё слилось в одно размытое пятно. У подножья склона неудачно приземлилась головой о камень — тупой, тяжёлый удар, и перед глазами вспыхнула ослепительная белая вспышка. А потом всё погасло. Анжелика провалилась во тьму, потеряв сознание.

ГЛАВА 1

За неделю до.

Лика проснулась ночью от приглушённых голосов — они вползали в комнату, как холодные сквозняки, и будили не столько звуком, сколько тревогой. Скинула одеяло, спустила ноги с кровати и на цыпочках подкралась к двери своей комнаты. Пол под ступнями был ледяным, будто дом сам чувствовал надвигающуюся беду и стыл от неё. Приоткрыла дверь — щель получилась узкой, как лезвие ножа, — чтоб попытаться расслышать, что происходит в доме.

В гостиной горел приглушённый свет светильника — тусклый, желтоватый, он ложился на стены неровными пятнами, похожими на старые, выцветшие синяки. Она увидела спину отца и наступающего на него мужчину. Мужчина был на голову выше Михаила — отца девушки, — и его тень, вытянувшись по полу, накрывала отцовские ноги, словно заранее заявляя о своей власти.

— Я устал ждать, — грозно шипел громила в чёрной одежде, сощурив злые тёмные глаза, в которых не было ни капли сочувствия, только холодная, отполированная годами жестокость. — Я давал тебе время, чтоб найти деньги. Таких отсрочек от меня не получал никто. Ты сейчас же возвращаешь долг, или я заберу его сам.

— Я всё верну, — заикаясь, мямлил отец. Его плечи были опущены, а голос дрожал, как огонёк свечи на ветру. — Это очень большая сумма. Сейчас у меня нет таких денег.

— Мне плевать! — гаркнул мужик, и звук его голоса ударил по тишине, как тяжёлый кулак. — Когда ты просил их, ты не считал, что это большая сумма. Я собрал её за пару часов.

«Боже, во что впутался отец?» — подумала Лика, прикрывая рот ладошкой, будто это могло удержать внутри рвущийся наружу крик. Сердце учащённо забилось от страха, отдаваясь гулкими ударами в висках. Старалась дышать ровнее и тише, чтоб не выдать своего присутствия, но каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым и вязким.

Когда Анжелике было десять, мать бросила семью. Это воспоминание вспыхнуло перед глазами, как старая, плохо проявленная фотография: Наталья собирала вещи и орала на всю квартиру, швыряя слова, как камни. Какой Михаил никчёмный мужик. Как она устала жить в нищете, считая каждую копейку. Наталья хотела жить богато: обедать в ресторанах, носить брендовые вещи, а не жить от зарплаты до зарплаты. Михаил был обычным инженером в небольшой компании. Его зарплаты вполне хватало на обычную жизнь: своя двухкомнатная квартира в новостройке в центре города, одежда и продукты всегда в достатке — пусть не из бутиков, но из приличных магазинов. Дочь училась в приличной частной школе, а вот сама Наталья ни дня не работала. Но ей всегда было мало. Она хотела жить за границей, ходить в рестораны и спа‑салоны, тратить деньги, не считая. И вот, когда подвернулся такой шанс, Наташа, не раздумывая, бросила мужа и дочь и укатила «в закат».

Шесть лет они прожили вдвоём. Лике пришлось быстро повзрослеть и взять на себя обязанности по дому: готовить, убирать, следить за порядком, будто она не ребёнок, а маленькая, усталая хозяйка. А после того как Анжелика окончила школу, Михаил решил в корне изменить их жизнь. Продал квартиру, уволился с работой, и они переехали жить за границу. Выбор пал на Дубай: красивые пейзажи, тёплый климат и больше шансов найти работу, так как большой наплыв туристов повышал потребность в увеличении обслуживающего персонала.

Они купили небольшой домик с цветущим садом — он казался островком уюта среди шумного города. По утрам воздух был напоён сладким ароматом жасмина, а тени от деревьев ложились на дорожки, как мягкие, прохладные ковры. Михаил устроился в отель разнорабочим. Анжелика поступила в институт. Хотела стать переводчиком и вести экскурсии для туристов. Отец заменил ей мать. Желание быть к нему ближе и привело её в институт иностранных языков и туризма — там она чувствовала, что делает что‑то важное, что связывает её с отцом, помогает ему, даже если это просто её учёба.

Спустя два года Михаил пытался открыть свой небольшой бизнес — лавку с сувенирами. Сначала всё шло неплохо: туристы охотно покупали магниты, открытки, украшения, и в кассе звенели монеты. Но через полгода лавка стала нести убытки, а ещё через полгода полностью прогорела. Запах лака и дерева, который когда‑то казался Лике запахом успеха, теперь смешивался с запахом пыли и разочарования.

Лика даже не догадывалась, что отец занял денег у серьёзных людей. А о какой сумме шла речь, тем более.

Мужчина жёстко отодвинул отца в сторону и направился осматривать комнаты. По спине Лики пробежали холодные мурашки, острые, как осколки льда. Она отскочила от двери и стала озираться по сторонам, в поисках места, куда спрятаться. В комнате не было укромного уголка — только кровать, шкаф и окно, за которым чернела ночь. В этот момент дверь резко распахнулась. В дверном проёме стоял мужчина. Глаза девушки расширились от страха, зрачки стали огромными, поглотив радужку.

Вблизи он казался ещё страшнее. Рельеф мышц проступал через футболку, словно под тканью пряталась стальная решётка. Чёрные, как ночь, глаза смотрели со злобой, в которой не было ничего человеческого. Жёсткие черты лица и небольшая бородка только добавляли агрессии его образу. Мужчина был высокий — около двух метров ростом, — широкие плечи заслоняли собой дверной проём почти полностью, будто он был не человеком, а живой стеной, непреодолимой преградой.

— А что за прелестное создание тут прячется? — пробасил он громко, и его голос прозвучал в тишине комнаты, как раскат грома над спокойной водой.

Не дожидаясь ответа, схватил девушку за запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки, как стальные наручники, и Лика перестала дышать. Сердце бешено колотилось в груди, готовое вырваться наружу.

— Не тронь её, — проговорил отец, его голос был похож на слабый писк, на шёпот, который ветер готов унести и растворить в воздухе. — Она ещё ребёнок. Я найду деньги, дай мне немного времени.

— У тебя его было предостаточно. Я устал ждать. Заберу её в качестве оплаты долга, — мужик закинул её себе на плечо, словно пушинку, и направился к выходу. Его шаг был тяжёлым, уверенным, будто он нёс не девушку, а просто ещё один груз, который нужно доставить в нужное место.

— Оставь мою дочь в покое! — кричал Михаил, догоняя громилу. — Я всё верну, на следующей неделе, обещаю, — в голосе было столько мольбы и горечи, что казалось, будто каждое слово обжигает ему горло.

— Считай, что уже расплатился, — мужик с презрением в голосе ответил и отпихнул Михаила от себя. Движение было небрежным, почти ленивым, но от него отец отлетел в сторону, как сломанная кукла. Он ударился головой о край тумбы и упал на пол без движения.

Их глаза встретились. Лика увидела во взгляде отца всю скорбь мира и безграничное раскаянье, и мольбу о прощении. В этом взгляде было столько невысказанных слов, столько боли, что она обожгла её сильнее любого крика. После чего глаза застыли и стали стеклянными, будто в них навсегда отразилась эта секунда — секунда, когда всё рухнуло.

— Папочка! Пап! Папа! — она впервые подала голос, и крик вырвался из груди, разрывая тишину на острые, болезненные куски. Лика стала кричать и рваться к отцу, но крепкая большая ладонь удерживала её на плече, не давая ни малейшего шанса помочь. Девушка видела, как рушится её привычная жизнь, как рассыпается на осколки всё, что было ей дорого, и как пропадает последняя надежда на спасение. Она видела, что теряет самого дорогого человека во всём мире, и спасти его не было ни малейшего шанса. Слёзы текли по щекам, горячие и горькие, смывая остатки детства, оставляя после себя только холодную, звенящую пустоту.

ГЛАВА 2

Анжелику затолкали на заднее сиденье большого чёрного, тонированного джипа — машина была тяжёлой, угловатой, словно отлитой из чугуна, и в её тёмных стёклах отражалась только беспросветная ночь, поглотившая весь мир. Тот, что нёс её на плече, сел рядом, занимая пространство своей грубой, подавляющей силой. Впереди сидели ещё двое. Они выглядели практически так же, как и её похититель: одинаковые куртки, одинаковые жёсткие лица, одинаковые холодные взгляды, будто их отлили по одному шаблону. Присматриваться к ним Лика не стала: все мысли были заняты отцом, его безжизненным телом, тем стеклянным, остановившимся взглядом, который навсегда врезался в память. Лику не волновала собственная судьба — сейчас хотелось только одного: лечь рядом с отцом, обнять его и закрыть глаза. А дальше? Либо умереть вместе с ним, либо пусть это окажется просто ночным кошмаром, жутким, липким, но всё же сном, от которого можно проснуться.

Подтянув ноги и обхватив их руками, девушка продолжала тихо плакать. Слезы катились по щекам, не обжигая, а скорее остужая пылающую кожу, и она медленно раскачивалась, будто пыталась убаюкать саму себя, вернуть хоть каплю того детского ощущения безопасности, которое когда‑то дарили отцовские объятия. Уйдя с головой в переживания, она не заметила, как машина остановилась, как её подхватили чужие, равнодушные руки и перенесли в какое‑то помещение — в сырой, пахнущий плесенью полумрак, где каждый звук казался глухим и чужим.

Когда первый шок стал понемногу проходить, Лика стала оглядываться. Она сидела на старом, продавленном матрасе в плохо освещённой комнате. Серые бетонные стены были холодными на вид — будто из них сочилась сама безысходность. Тусклая лампочка над дверью едва рассеивала тьму, рождая длинные, ломаные тени, которые шевелились при каждом движении воздуха. Окон не было. Совсем. Ни единой щели, сквозь которую мог бы просочиться луч дневного света. Воздух был сырой и прохладный, с горьковатым привкусом пыли и ржавчины, и этот запах въедался в кожу, в волосы, в самую суть, словно клеймил её новым, страшным статусом. Лика пришла к выводу, что её закрыли в подвале — в бетонной коробке, отрезавшей её от всего, что было дорого. Слёз почти не осталось, только бесконечная, знобящая дрожь, которая не проходила, будто холод проник прямо в кости. Свернувшись на матрасе калачиком, она пыталась согреться, собрать рассыпавшиеся мысли, привести их в порядок, чтобы придумать, как выбраться. Но сильный стресс и бесконечная ночь взяли верх, и девушка задремала — не по своей воле, а потому что сознание просто не выдержало напряжения и выключилось, как перегоревшая лампочка.

Проснулась она от лязганья замка и приглушённых голосов, которые ворвались в сон, как металлические когти, разрывая хрупкую тишину. Лика быстро села, притянув ноги к груди, не зная, к чему готовиться и чего ожидать. В комнату зашли двое: вчерашний бугай и невысокая женщина лет пятидесяти, с небольшим чемоданчиком в руках. Чемоданчик был старым, потрёпанным, с потускневшими застёжками, но в нём чувствовалась какая‑то зловещая основательность, будто он хранил не инструменты, а чужие судьбы. Мужчина остановился у двери, словно сторожевой пёс, а женщина подошла к Лике. Поставила чемоданчик на пол и присела рядом, открывая его с привычной, будничной ловкостью.

— Ляг, я тебя осмотрю, — тихо произнесла женщина, и в её голосе не было ни злобы, ни особой жестокости — только усталая, выхолощенная обыденность, будто она делала это уже сотни раз.

Анжелика подчинилась, понимая бессмысленность сопротивления. Женщина стала производить нехитрые манипуляции: прощупывала живот, заглядывала в рот и в глаза, осматривала кожные покровы. Каждое прикосновение было холодным, отстранённым, лишенным даже намёка на сочувствие. Последним было обследование по женской части — и от этой унизительной, безличной процедуры по коже пробежал ледяной озноб, а глаза снова наполнились слезами, хотя, казалось, плакать уже нечем. Закончив осмотр, женщина одарила её сочувствующим взглядом — таким коротким, почти украденным, что он показался Лике насмешкой.

— Помогите мне, — одними губами прошептала Анжелика, увидев в этих глазах хоть искру человечности.

Женщина поднялась и подошла к мужчине.

— Она здорова, — вынесла свой вердикт, и голос её снова стал твёрдым, деловым, без единого намёка на недавнее сочувствие.

— Вот и отлично, — оскалился он, и в этом оскале не было радости — только хищное удовлетворение, будто он только что проверил товар и остался доволен. — Значит, будет отрабатывать долг отца.

— Продай её в гарем, — подала голос женщина, а Лика перестала дышать, и время будто застыло, превратившись в густую, вязкую смолу. — Ты посмотри на неё: девушка молода и красива. Белокурые волосы, фарфоровая кожа, голубые, как океан, глаза. К тому же она девственница. Ты можешь получить за неё хорошие деньги уже сегодня, и тебе не придётся вникать в проблемы, которые могут возникнуть с ней. А они непременно будут. Ты прекрасно знаешь, как ведут себя такие, как она, — в её словах звучала не забота, а холодный расчёт, отточенный годами.

Лика видела, как женщина пыталась убедить громилу, но искренне не понимала, зачем: ведь она сочувствовала ей пару минут назад, а сейчас обсуждала её, словно товар, с такой сталью и безразличием в голосе, что это было страшнее любой угрозы.

— Может, ты и права, — почёсывая бородку, задумчиво протянул он. — Так и поступлю.

Они собирались уходить, но Лика не могла просто так сдаться. Внутри вспыхнула отчаянная, обжигающая ярость, смешанная с болью.

— Зачем вы это сделали?! — кинулась она к женщине, и голос сорвался на крик, полный горечи и непонимания. — У вас что, сердца нет? — Слёзы готовы были сорваться с глаз, но она сдерживала их, стискивая зубы, потому что не хотела показывать этим людям свою слабость.

Женщина быстро перехватила её за плечи и стала оттеснять к матрасу — ловко, привычно, будто знала, как обращаться с теми, кто вот‑вот сорвётся в истерику. Быстро открыв чемодан, она достала шприц. Холодный металл блеснул в тусклом свете, как насмешливая улыбка судьбы. Уложив Лику на матрас, женщина сделала укол в плечо. Глядя прямо в глаза девушке, она быстро прошептала:

— Это успокоительное. Лучше спать с шейхом раз в неделю, чем с кем попало по несколько раз в день. Другого ты здесь не увидишь. Это лучший вариант для тебя, смирись.

Слова прозвучали не как утешение, а как приговор, произнесённый шёпотом, чтобы не потревожить тишину, которая уже начала окутывать сознание. Быстро поднявшись, женщина на ходу закрывала чемодан, направляясь к двери.

— Ну вот, о чём я тебе и говорила. Я вколола ей успокоительное, она проспит несколько часов. Советую не тянуть с продажей.

Это последнее, что слышала Анжелика. Мир начал расплываться, как акварельный рисунок под дождём: очертания комнаты стали мягкими, размытыми, голоса отдалились, превратившись в неясный гул. Веки налились тяжестью, и она провалилась в глубокий, беспросветный сон, где не было ни страха, ни боли, ни даже памяти о том, кем она была раньше.

ГЛАВА 3

Открыв глаза, увидела всё те же ненавистные стены — серые, голые, без единой трещины или пятна, будто их специально отшлифовали до идеальной безликости, чтобы ничего не цепляло взгляд, не давало даже иллюзии утешения. Рядом на полу стоял поднос — дешёвый, пластиковый, с облезлыми краями. На нём лежала маленькая пластиковая бутылка воды, ложка и тарелка с непонятным содержимым. Что‑то похожее на кашу было размазано по тарелке — серая, вязкая масса, от которой поднимался слабый, пресный пар. Угадать крупу так и не смогла. Аппетита не было — желудок сжался в тугой узел, отвергая даже саму мысль о еде. Лика взяла бутылку с водой и сделала несколько глотков: вода была тёплой, с пластиковым привкусом, но она смочила пересохшие губы и немного остудила пылающее горло. Так и не притронувшись к еде, она отставила поднос в сторону.

Время в ожидании неизвестности тянулось мучительно долго — каждая минута растягивалась, как жвачка, превращаясь в бесконечную, липкую ленту, которая тянулась и тянулась, не давая ни облегчения, ни ответа. Лика, как любая девушка, мечтала выйти замуж один раз и на всю жизнь — в белом платье, под звон бокалов, под счастливые взгляды родных. Перспектива стать наложницей в гареме ей не нравилась — это слово вызывало в воображении образ золотой клетки, в которой не было ничего её, ни единого уголка, ни единого вздоха, принадлежащего ей самой. Но после слов женщины‑врача согласилась, что это для неё лучший вариант из тех, что доступны, — и от этого осознания стало тошно, будто она предавала саму себя, соглашаясь на такую судьбу. Хотя надежда сбежать всё ещё оставалась — маленькая, слабая, как огонёк свечи на ветру, но она теплилась, и Лика берегла её, как единственное, что у неё осталось.

Послышался шум — грубые мужские голоса, тяжёлые шаги по бетонному полу, — и на двери щелкнул замок. Звук был резким, металлическим, и он прокатился по подвалу, как выстрел. Дверь открылась, впуская полоску света, которая ударила по глазам, заставив зажмуриться. В помещение зашёл всё тот же бандит, ведя за собой мужчину лет сорока. Гость был одет в белые брюки и светло‑голубую рубашку — выглаженные, дорогие, от них пахло чем‑то сладковато‑пряным, как от человека, привыкшего к роскоши и не знающего, что такое нужда. Чёрные как смоль волосы и такая же борода средней длины, аккуратно подстриженная, будто он только что вышел из парикмахерской. В руках держал чёрные чётки, постоянно перебирая их пальцами — это движение было плавным, механическим, будто он и не замечал его, но от него веяло чем‑то неотвратимым, размеренным, как ход времени, который невозможно остановить. Он окинул безразличным взглядом девушку, задержался на ней не дольше секунды, и перевёл его на амбала. Лика внутренне подобралась, наблюдая за ними, чувствуя, как по спине бежит холодок, а сердце сжимается в предчувствии чего‑то ужасного.

— Ну как тебе девочка, Мухаммед? — даже чересчур заискивающе спросил бандит, и в этом заискивании звучало что‑то унизительное — не для Лики, а для него самого, будто он уже признал себя мелким, незначительным человеком рядом с этим ухоженным господином.

— Сложно сказать, — чуть растягивая слова, заговорил гость. Его голос был низким, бархатистым, обволакивающим, и от него хотелось отодвинуться, будто он касался кожи невидимыми, липкими пальцами. — Помещение тёмное, сама она какая‑то грязная, про одежду я вообще молчу.

Лика была одета в пижаму. Её забрали ночью из собственной спальни, в том, в чём была. А была на ней тёмно‑синяя хлопковая пижама, состоящая из шортиков и маечки — мягкая, уютная, пахнувшая домашним мылом, а теперь — затхлостью подвала и страхом. Она смотрела на Мухаммеда снизу вверх, и ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой, лишь бы не чувствовать на себе этот оценивающий, безразличный взгляд, от которого она не была человеком, а лишь товаром, который нужно осмотреть при хорошем освещении.

— Если надо, то отмоем и приоденем. Только вы же всё равно оденете её в своё. Врач её осматривал, девушка полностью здорова. Можем выйти наверх, и ты осмотришь её при хорошем освещении, — он приблизился к Лике и схватил за руку, ведя за собой. Его пальцы сомкнулись на запястье привычно и жёстко, и Лика покорно пошла за ним, чувствуя, как ноги не слушаются, а в горле стоит ком, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.

Пройдя по мрачному коридору, где каждый шаг отдавался гулким эхом, поднялись по узкой лестнице. Ступени были бетонными, с металлическими перилами, холодными и шершавыми. Подвал оказался не в доме, а при нём: дверь выводила сразу на улицу. Анжелика зажмурилась от яркого света, отвыкнув за это время, находясь в полумраке. Солнце ударило по глазам, как молот, и на секунду она ослепла, увидев только ослепительно‑белые вспышки. Несколько раз моргнув, чтоб привыкнуть, стала осматриваться. Дом был просто огромный: три этажа, большая территория вокруг, огороженная высокой стеной. Только мало походил на жилой — больше похож на офисное здание или что‑то типа того. Повсюду ходила охрана — мужчины в тёмной одежде, с одинаково цепкими, настороженными взглядами, будто каждый из них готов был в любую секунду броситься на нарушителя. На большой парковке стояло около десяти машин: разных марок и цветов, но видно, что все дорогие, с блестящими кузовами и тонированными стёклами. Из открытого окна доносилась музыка и голоса — весёлые, беззаботные, и этот контраст с тем, что происходило с ней, был так жесток, что Лика едва не задохнулась от боли. Странное место, подумала Анжелика: оно вызывало страх и неприязнь, хотя дом был белоснежный и сверкал роскошью. Крыльцо украшали вазоны с цветами — яркие, ухоженные, будто их поливали каждый день, — и по стенам вились лианы с мелкими душистыми бутонами. Всё здесь было красивым, отполированным, и от этой красоты веяло такой холодной, расчётливой жестокостью, что хотелось бежать без оглядки.