Ангел для монстра

Мухаммед принялся рассматривать девушку пристальней — теперь, при дневном свете, его взгляд стал цепким, скользящим по ней, как по экспонату в музее, и Лика чувствовала каждый его взгляд кожей, как прикосновение холодных, влажных пальцев.

— Теперь вижу, что молода и красива, — двумя пальцами приподнял прядь белокурых волос. Жест был небрежным, собственническим, будто он уже купил её и проверял качество покупки. Прядь скользнула по его тёмной коже, и Лика сжалась от страха, чувствуя, как по всему телу пробежала волна тошнотворной дрожи.

— Похожа на ангела, — продолжал рассуждать Мухаммед, и в его голосе зазвучали нотки удовольствия, от которых стало ещё страшнее. — Хорошая фигурка, длинные стройные ножки. Нежная белая кожа, шёлковые волосы. А в этих бездонных голубых глазах хочется утонуть, — в его собственных зажёгся огонь — тёмный, горячий, и в этом огне не было нежности, только голод собственника, увидевшего желанную вещь. Что напугало девушку ещё больше.

— Я же говорил, что хороший товар, — ответил бандит, расплываясь в улыбке, которая больше похожа на оскал. — Мы столько лет работаем вместе, я тебя никогда не обманывал. Берёшь? Как договаривались?

— Беру. Думаю, Мустафа будет доволен этой куколкой, — произнёс Мухаммед, и слово «куколка» прозвучало так, будто он говорил не о живом человеке, а о фарфоровой фигурке, которую можно поставить на полку, любоваться и играть с ней, когда захочется.

Мухаммед подал знак рукой — небрежно, не глядя, — и вскоре к ним подошёл человек, бесшумный, как тень. Подхватив Лику под локоть, повёл к парковке. Его хватка была не грубой, но безжалостной, как тиски, не дающие ни малейшего шанса вырваться. Посадил в чёрную иномарку с тонированными стёклами и прохладным кожаным салоном, в котором пахло дорогим парфюмом и чем‑то ещё — отчуждением, покорностью, чужой властью. Девушка продолжала смотреть на мужчин, которые решили её судьбу, только уже через стекло машины. Оно казалось барьером между ней и миром, который она знала, тонким, но непреодолимым. Видела, как они недолго поговорили и обменялись рукопожатием — коротким, деловым, как при заключении сделки. И это было именно так: только что была заключена сделка, и товаром была она. Мухаммед сел на переднее пассажирское место, а тот, что уводил девушку, сел за руль. Машина плавно тронулась с места, и Лика смотрела, как дом, подвал, парковка и охрана медленно уплывают назад, растворяясь в мареве солнечного дня, будто растворяется последний образ прошлой жизни, к которой больше нет возврата.

ГЛАВА 4

Когда они доехали до места назначения, Лика потеряла дар речи. Если бы она попала сюда при других обстоятельствах, то была бы под сильным впечатлением от красоты этого места. Но сейчас красота давила, придавливала к сиденью, как тяжёлый, расшитый золотом плед, и вместо восхищения рождала тоскливый, вязкий ужас.

Дворец. По‑другому и не скажешь. Всего один этаж, но дом занимал просто огромную площадь — он разлегся по земле, как сытый, ленивый хищник, выставивший напоказ свою роскошь. Белоснежное здание с золотой окантовкой сверкало так, что больно было глазам. Крыша была выполнена из множества башенок, похожих на настоящее золото, — они поднимались над зданием неровными пиками, и солнце, отражаясь в них, дробилось на тысячи искр, будто небо осыпало дворец звёздной пылью. Повсюду были разные входы, обозначенные колоннами с золотыми фресками или кантом, уходящим по спирали вверх, — каждая колонна казалась живой, будто по ней струился расплавленный металл, застывший на полпути. Потрясающей красоты сад окружал дворец со всех сторон. Кусты роз разных цветов — алые, нежно‑розовые, белые, жёлтые — росли правильными рядами, и их аромат поднимался в воздух густым, одуряющим облаком, от которого слегка кружилась голова. Тропинки, выложенные мрамором, белели между клумбами, словно лунные дорожки, уложенные чьей‑то заботливой рукой. Фруктовые деревья тянули к небу раскидистые кроны, увешанные спелыми плодами, которые казались нарисованными — такими идеальными были их формы и цвета. Беседки разных форм и размеров прятались в тени ветвей, и каждая была обвита цветущими лианами, будто маленький, укромный мирок внутри большого, роскошного сада. По центру бил большой фонтан, вода в котором подсвечивалась голубым, — она взлетала вверх тонкими, кружевными струями и падала обратно, разбиваясь на тысячи брызг, каждая из которых вспыхивала сапфировым светом, словно капля расплавленного неба.

Внутри было не хуже, чем снаружи. Высокие потолки, широкие коридоры, множество дверей — всё так же сияло золотом и белизной. Мраморный пол был прохладным и гладким, и шаги по нему отдавались мягким, приглушённым эхом, будто дом дышал, шептал что‑то на своём непонятном, древнем языке. Стены были украшены тонкой резьбой и инкрустированы полудрагоценными камнями, которые поблёскивали в рассеянном свете, как капли росы на лепестках. Мухаммед провёл Анжелику по коридорам, несколько раз сворачивая то вправо, то влево, и она старалась запоминать повороты, но их было столько, что в голове всё смешалось в один золотисто‑белый лабиринт. Подвёл к двери и завёл внутрь. Скорее всего, это была ванная комната. Комната была большой и светлой, с высоким окном, затянутым тонкой занавеской, сквозь которую лился мягкий, рассеянный свет. Всё было выполнено в нежно‑голубых тонах, и от этого цвета Лике стало немного легче дышать, будто она оказалась на берегу моря, в котором не было ни капли соли, только бесконечная, успокаивающая синева. Тут было несколько раковин, джакузи, небольшой бассейн, несколько плетёных ширм скрывали часть помещения. Из‑за одной появилась девушка в коричневом до пят платье, с тёмными, блестящими волосами, убранными назад. Мухаммед заговорил на арабском. Лика знала его, но не в совершенстве.

— Помой её и одень, как положено. Поселишь к девушкам. Пусть осваивается. Найди кого‑нибудь, чтоб объяснили правила поведения в этом доме.

Не дожидаясь ответа, он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, почти деликатным щелчком, будто даже она понимала, что более громкий звук здесь неуместен. Лика решила не афишировать знание языка. Так можно будет узнать то, что не предназначено для её ушей, — единственное преимущество, которое пока было у неё в этом чужом, золотом мире.

Девушка помогла принять ванну. Здесь было всё: разные мыла и аромомасла, множество шампуней и пузырьков, кремов и скрабов. Запахи переплетались в воздухе, создавая одуряющий, приторный коктейль, от которого слегка мутило. Вода была тёплой, мягкой, и тело, погружённое в неё, на секунду расслабилось, будто забыло, где находится и зачем. Только насладиться этим у Лики не получалось. Мысль о том, что придётся лечь в постель с незнакомым мужчиной, сводила всю красоту и роскошь к нулю, обесцвечивая её, как кислота обесцвечивает яркий рисунок.

После водных процедур ей подали платье. Длинное, шёлк струился по плавным изгибам тела, лёгкий и прохладный, как утренний туман. Нежно‑розовый цвет платья дополняли вкрапления блёсток, рассыпанных по бюсту, — они мерцали при каждом движении, словно кто‑то рассыпал по ткани горсть мелких звёзд. Платье было красивым, но Лика чувствовала себя в нём не нарядной, а наряженной, словно куклу, которую переоделили для чужого праздника.

Девушка‑служанка отвела Лику в комнату, где находилось около двадцати девушек, разного возраста и внешности, но на вид все не старше тридцати. Помещение было просторным, устланным мягкими коврами и подушками, и от него пахло духами и благовониями, сладко и тяжело. С её появлением в помещении воцарилась гробовая тишина, и в этой тишине было столько враждебности, что она ощущалась почти физически, как давление холодного, невидимого кольца, сжимающегося вокруг. Все девушки принялись оценивающе разглядывать вновь прибывшую, и их взгляды скользили по ней, как пальцы торговцев по ткани на базаре, — оценивающе, придирчиво, без единой капли сочувствия.

Одна выделялась на фоне остальных: она была одета чуть красивее и богаче, в платье с золотой вышивкой, и украшения на ней были тоньше и изящнее, чем у остальных. Сидела на подушках в центре, как королева на троне, и от неё исходила та уверенная, размеренная власть, которая не требует подтверждения словами. Её окружали одиннадцать девушек, образуя вокруг неё живой, послушный полукруг. До появления Лики они мило щебетали на арабском, и их голоса звучали переливчато, как звон ручейка, но с приходом новой девушки ручей разом пересох. Внешностью они были разные, но по общим чертам было ясно, что они коренные жительницы этой страны или её окрестностей: смуглая кожа, тёмные глаза, чёрные волосы, убранные под тонкие платки или распущенные по плечам.

Ещё пятеро сидели отдельно в правом углу, сбившись в тесную группку, и между собой переговаривались вполголоса. Если Анжелика уловила правильно, то скорее всего они американки: светлые лица, расслабленные, чуть вызывающие позы, и в их глазах читалась не покорность, а глухая, усталая злость. Две находились по диагонали от второй группы и внешне были похожи на русских: светлые волосы, бледная кожа, и в их облике было что‑то родное, от чего у Лики на секунду защипало в глазах, но они смотрели на неё так же холодно и оценивающе, как все остальные. Оценив враждебный настрой абсолютно всех присутствующих, промелькнула мысль заговорить на немецком или французском, чтоб не общаться ни с кем, — спрятаться за чужим языком, как за стеной, и не впускать никого в свой маленький, израненный мир.

— Это новенькая, — нарушила затянувшуюся тишину служанка, и её голос прозвучал в этой гробовой тишине почти дерзко. — Введите её в курс дела, — после быстро покинула помещение, и дверь за ней закрылась с тихим шорохом, будто за ненужной вещью.

Лика продолжала стоять на месте, ожидая дальнейших действий девушек. Стоять было тяжело: ноги не слушались, а подушки, на которых сидели остальные, казались чем‑то недоступным, чужим, словно трон, на который не смеешь присесть без разрешения.

— И откуда ты такая взялась? — заговорила на английском та, что выделялась. Голос у неё был низкий, чуть хриплый, и в нём звучала не просто любопытство, а холодная, хозяйская проверка, как будто она допрашивала не новую соседку, а чужака, посягнувшего на её территорию. Лика промолчала, и это молчание повисло в воздухе, как незаконченная фраза, которую каждая из них додумывала по‑своему. — Русский понимаешь? — спросила на русском с сильным акцентом, и от этого акцента родной язык прозвучал чуждо, искажённо, будто его пропустили через кривое зеркало.

— Да, — коротко ответила Анжелика, и её голос прозвучал тихо, ровно, без единой лишней ноты.

— Хорошо, — продолжила говорить на русском, и с каждым словом её акцент становился менее заметным, будто она привыкала к языку заново. — Я здесь главная. Запомни это, — объявила с гордо поднятой головой, и в её тёмных глазах блеснул огонёк, который не был ни злобой, ни радостью, а чем‑то средним, как холодное удовлетворение человека, привыкшего к своей власти. — Ты должна во всём слушать меня, — Лика молча кивнула в знак согласия, и этот кивок дался ей как поклон перед чужим алтарём, на который не хочется, но нужно молиться. — Мы все наложницы шейха Мустафы Али Ибн Шахрай. Когда позовут в его покои, ты должна развлекать его и ублажать. Нельзя перечить, за это наказывают. Будешь послушной и покорной, будешь жить в роскоши и спокойствии. Не пытайся перетянуть его внимание на себя, или тебе не поздоровится.

— Я вообще не хочу его внимания и ублажать его не хочу, — высказала сразу свою точку зрения, и от этих слов повеяло таким отчаянным, безрассудным упрямством, что на мгновение в комнате стало совсем тихо, будто все присутствующие затаили дыхание.

— Я, конечно, была бы рада, но тогда тебе не избежать наказания, — довольно отозвалась главная девушка, и в её голосе проскользнула почти искренняя радость, будто чужое непослушание только укрепляло её собственную власть.

— А какого? — спросила Лика с надеждой на трудовые работы, и в этом вопросе было столько наивной, отчаянной надежды, что стало почти физически больно.

— Бывает, не приглашает к себе неделями, но в основном это удары плетью. Тем более в первый раз. Понятно же, что впервые для тебя будет не наказанием, а наградой, если он забудет про тебя на долгое время. В остальном всё просто: гуляем, наряжаемся, едим и болтаем, — произнесла она так буднично, словно речь шла о расписании уроков, а не о плети и чужой постели, и от этой будничности по спине Лики пробежал ледяной озноб.

— Кто‑нибудь уходил из этого дома? — решила задать самый главный вопрос, и голос её дрогнул, но она стиснула зубы и заставила себя посмотреть прямо в глаза той, что сидела на подушках, как на троне.

— Нет. Попадая сюда, ты становишься собственностью шейха на всю свою жизнь. Сам он не отпускает. Если надашь, может перевести в прислуги или отдать охране, — Лику передёрнуло на слове «охрана», и это движение не ускользнуло от цепкого взгляла главной, но она лишь чуть заметно усмехнулась, будто увидела что‑то, что и так ожидала. — Две пытались сбежать, были убиты.

Последняя надежда рухнула, как карточный домик, — тихо, беззвучно, и от неё осталась лишь горстка обломков, которые невозможно собрать заново. Лика стояла посреди комнаты, в нежно‑розовом шёлковом платье, среди двадцати чужих девушек, и чувствовала, как стены дворца, золотые и белоснежные, роскошные и безупречные, медленно, неумолимо смыкаются вокруг неё, превращаясь из дворца в ту же самую бетонную коробку подвала, только обитую золотом и шёлком.

ГЛАВА 5

Когда все немного успокоились, начали знакомиться. В воздухе всё ещё витал тяжёлый, пряный аромат благовоний, но напряжение, сковывавшее комнату, понемногу рассеивалось, как утренний туман под тёплыми лучами солнца.

Главная в гареме — Фатима: высокая, стройная, с гордой осанкой, будто она не просто жила во дворце, а сама была его частью, его душой. Кареглазая, с длинными чёрными как смоль волосами, струящимися по спине, словно шёлковая ночь. Она же была самой взрослой — ей исполнилось двадцать восемь лет. Фатима первой появилась в гареме, когда шейху было двадцать пять. Она жила тут уже десять лет — целую вечность в этих стенах, пропитанных роскошью и тишиной, в которой каждый звук казался предательски громким. Первые пару лет она была единственной девушкой шейха Мустафы Али Ибн Шахрай, купалась в его внимании, верила, что это навсегда. Потом стали появляться другие, и ревность, острая и жгучая, как перец на ране, разрывала её изнутри. Она пыталась с ними бороться, бросалась в споры, устраивала сцены, за что её часто наказывали. Со временем Фатима смирилась, но в её взгляде навсегда осталась тень той первой, отчаянной боли — и холодная, выточенная годами власть, которую она теперь держала в руках, как отточенный клинок.

Девчонки из России — Лиза и Катя — оказались рядом, и их присутствие вдруг стало для Лики чем-то вроде опоры, пусть и шаткой. В гареме они были почти два года. Им было по двадцать пять, они были подругами со школьных времён, и эта старая, проверенная связь чувствовалась в каждом их движении, в том, как они переглядывались, как Катя чуть заметно касалась локтя Лизы, когда та начинала горячиться. Они прилетели в Дубай по горящим путёвкам, чтобы отдохнуть, вдохнуть солёный морской воздух и на несколько дней забыть о серых буднях. Познакомились с парнями, те пригласили посидеть в кафе. А очнулись уже в этом дворце — в золотой клетке, где каждый день был похож на предыдущий, а надежда на возвращение домой таяла, как дым над костром. Катя — кареглазая шатенка, тихая и скромная, с мягкими чертами лица и взглядом, в котором застыла бесконечная усталость. Лиза — её полная противоположность: зеленоглазая, огненно‑рыжая, весёлая и заводная, она смеялась громче всех, будто пыталась заглушить собственный страх.

Остальных Лика запомнила поверхностно: Розана, Лейла, Фарида, Джулия, Кассандра. Их имена звучали как музыка, чуждая и немного пугающая, и остальные сразу вылетели из головы. Для первых часов и этого было достаточно. Для себя она отметила, что была самой молодой из всех, и от этого чувства — быть самой юной, самой уязвимой — по коже пробегал лёгкий холодок. Ещё она узнала немного о самом шейхе: о его привычках и предпочтениях, о мелочах, которые здесь знали наизусть и передавали друг другу шёпотом, как тайные заклинания. Фатима посещала его два раза в неделю. Остальные — не больше одного. Ни одна девушка за всё это время ни разу не беременела. То ли он не мог иметь детей, то ли не хотел — об этом никто не знал, и эта неизвестность висела в воздухе, как тонкая, почти невидимая паутина, липкая и пугающая.

Ближе к вечеру Лика общалась с Катей и Лизой. Свет в комнате стал мягче, приглушённее, будто сам дворец убавлял яркость, готовясь ко сну. Девчонки делились своими мечтами, которым не суждено было сбыться, и переживаниями, которые копились внутри, как дождевая вода в закупоренной бутылке.

— Как же мне не нравятся Фатима и её свита, — шёпотом процедила сквозь зубы Лиза, и в её голосе звучала не просто неприязнь, а горькая, выстраданная усталость. — Всегда кажется, что они обсуждают нас и строят козни. Всегда приходится быть начеку. Ешь с опаской, спишь тоже. Я уже и забыла, когда последний раз высыпалась.

— Думаю, сегодня они будут обсуждать меня, а про вас забудут, — с улыбкой произнесла Лика, и улыбка получилась натянутой, как тонкая ткань на ветру, но она старалась держаться. — Так что можешь расслабиться и выспаться этой ночью.

— Ты думаешь, мы дадим тебя в обиду? — почти с обидой спросила Лиза, и в этом вопросе прозвучала искренность, от которой у Лики на секунду защемило в груди. — Нам надо держаться вместе, если хотим выжить.

Анжелика кивнула в знак согласия и стала прислушиваться к разговорам компании Фатимы. Их голоса звучали чуть громче, увереннее, будто они имели право говорить громче всех.

— Что будем делать с новенькой? — спросила одна из девушек, и в вопросе не было любопытства — только холодный расчёт.

— Пока ничего, — ответила Фатима, и её голос прозвучал ровно, без лишних эмоций, как приговор, который не обсуждают. — Приглядывайте за ней, но не трогайте. Что делать, будет видно после первого похода к шейху.

После этого она переключилась на американок. Те ничего серьёзного не затевали — просто обсуждали внешность Лики, бросая короткие, колкие фразы, и повышали свою самооценку, принижая её красоту. Их смех звучал звонко, почти беззаботно, но в нём чувствовалась та же усталость, что и у остальных, только спрятанная глубже, под слоем бравады.

Вскоре пришла служанка и принесла наряд для Анжелики. В комнате на мгновение стало тихо, будто даже воздух замер, прислушиваясь к тому, что произойдёт дальше. Тут её спокойствие дало первую трещину — тонкую, едва заметную, но от неё по всему телу пробежала дрожь, как от лёгкого сквозняка. Лика не хотела идти к шейху в комнату в первый же день своего появления. Она была готова оттягивать этот момент как можно дольше, цепляться за каждую минуту свободы, даже если эта свобода была всего лишь иллюзией. Но её мнение никого не интересовало.

Развернув принесённый наряд, Лика и вовсе задрожала всем телом. Белоснежное платье, расшитое камнями на груди, из лёгкой прозрачной ткани, которая струилась, как утренний туман. Камни поблёскивали в полумраке комнаты, будто крошечные льдинки, и каждый их отблеск резал глаза. Судя по наряду, хотели подчеркнуть в ней схожесть с ангелом — невинным, хрупким, беззащитным. Но Лика чувствовала себя не ангелом, а птицей, которую поймали и посадили в золотую клетку, и теперь любовались её перьями, забыв, что птице нужно небо.

ГЛАВА 6

Стоя перед дверью комнаты Мустафы, куда привёл девушку слуга, Лика никак не могла решиться зайти. Дверь была тяжёлой, тёмного дерева, с золотой ручкой в форме переплетающихся змей, и от неё веяло чем‑то окончательным, безвозвратным, как от двери, за которую уже не возвращаются. Ноги совсем не слушались — будто налились свинцом, вросли в мраморный пол, и каждая клетка тела кричала: не входи, развернись, беги. Дыхание перехватывало, и мелкая дрожь проходила по всему телу, накатывая волнами, от кончиков пальцев до самых плеч. Руки начали подрагивать, и Лика спрятала их в складках платья, но ткань была слишком тонкой, слишком лёгкой, чтобы укрыть от чужих глаз то, что творилось внутри. Единственная мысль, которая набатом била в голове: Бежать. Бежать! Надо бежаааать!!!!!Но бежать было некуда, и она знала это, и от этого знания дрожь становилась только сильнее. Ожидание затянулось, и парень, что привёл её, видимо потеряв терпение, сам открыл дверь и подтолкнул девушку в комнату, тут же закрыв её за собой. Щелчок замка прозвучал тихо, почти деликатно, но Лика услышала его каждой нервой своего тела.

Шейх восседал на разноцветных подушках разного размера, в центре комнаты — разваленных, небрежно разбросанных, будто он упал на них, как нарисованный султан со старинного ковра. Комната была просторной, с высокими потолками, и воздух в ней был тёплым, густым, пропитанным сладковатым ароматом сандала и чего‑то ещё, от чего голова слегка кружилась. Свет был приглушённым, мягким, источники его прятались где‑то за нишами и тканями, и от этого всё в комнате казалось немного нереальным, словно сон, в котором ты знаешь, что спишь, но не можешь проснуться.

«Интересно, сидеть в центре — это такой способ показать, что ты главный, или традиция такая?»— мелькнуло в голове Лики, и эта чужая, почти обыденная мысль на секунду отвлекла от ужаса, но лишь на секунду.

Мустафа прошёлся по её телу оценивающим взглядом — медленно, не торопясь, сверху вниз, и обратно, и этот взгляд был не мужским, не жадным, а именно оценивающим, как у ювелира, который рассматривает новый камень, решая, сколько он стоит. Девушка в свою очередь тоже изучала его. Тёмные коротко стриженные волосы, чуть тронутые сединой на висках. Свободного кроя рубашка молочного цвета, в тон ей — свободные штаны. Сверху накинут нараспашку халат из такой же ткани, но чуть темнее, и от него пахло чем‑то дорогим, терпким, как от человека, который давно забыл, что такое нужда. Он полулежал, опираясь на один локоть, одна нога была подогнута, другая согнута в колене, и в этой расслабленной позе было столько уверенности, столько привычной власти, что хотелось отвести взгляд. На невысоком столике стояла бутылка вина и два бокала, рядом корзинка с фруктами, из которой шейх медленно поедал виноград, снимая каждую ягоду с грозди с видом человека, которому некуда спешить и нечего бояться.

— Арабский? Английский? Русский? — Он произнёс каждое слово на том языке, к которому оно принадлежало, и на каждом звучал безупречно, как человек, для которого языки — не искусство, а инструмент.

— Русский, — еле слышно выдавила девушка, и её голос прозвучал так тихо, что почти утонул в тишине комнаты.

— Проходи, присаживайся, — продолжил на русском практически без акцента, и этот безупречный, почти родной русский прозвучал странно и жутко, будто язык, который должен был быть безопасным, родным, вдруг стал частью чужого, враждебного мира. — Познакомимся, поговорим.

Лика присела на подушки напротив, так, чтоб столик стал преградой между ними, и эта маленькая, хрупкая преграда из дерева и стекла казалась ей единственной линией обороны. Подушки оказались мягкими, податливыми, и тело в них утонуло, потеряв опору, будто даже мебель здесь была на стороне хозяина. Шейх сменил позу и сел в позу лотоса. Разлил по бокалам вино, один протянул девушке. Вино было тёмно‑рубиновым, густым, и в свете мерцающих ламп оно переливалось, как жидкий гранат. Лика несмело приняла бокал, и её пальцы коснулись его пальцев — тёплых, сухих, с гладкой кожей человека, который никогда не работал руками.

— Выпьем за знакомство! — приподнял бокал вверх. — Можешь звать меня Мустафа.

— Анжелика. Но можно просто Лика, — повторив жест за мужчиной, она подняла бокал, и рубиновая жидкость колыхнулась, бросив на её пальцы тёплый, кровавый блик. Он отпил полбокала, а Лика сделала пару маленьких глотков, и вино было терпким, тёплым, с привкусом специй, и оно медленно потекло по телу, оставляя за собой дорожку тепла, которое, казалось, оттаивало что‑то заледеневшее внутри.

— Может, расскажешь немного о себе? — продолжил разговор мужчина, поставив бокал на стол. Анжелика сделала то же самое, и их бокалы встали рядом, словно две точки на одной линии, разделённой столиком.

— Мне девятнадцать лет, — почему бы и нет, подумала она и начала рассказ, и слова шли легко, будто она уже давно прокручивала их в голове, собирая в ровный, безэмоциональный рассказ, в котором не было ни одной слезинки. — Я из России. С отцом переехали в этот город три года назад. Он не смог отдать долг, и его убили, а меня забрали и продали вам. Как‑то так. — Лика смотрела в глаза шейха, пытаясь найти сочувствие и надежду, что её пожалеют и отпустят. Но в его глазах было безразличие к истории — гладкое, отполированное, как поверхность озера, в котором нет ни ветра, ни жизни. Он слушал так, будто она рассказывала не о смерти отца и продаже в рабство, а о какой‑то бытовой мелочи, которая не стоила ни внимания, ни сочувствия.