Истоки тьмы

– Ева, – позвал он мягко, с тревогой в голосе. – Ты не хотела бы спуститься? Мы ужинаем.

Я молчала. Не потому, что не хотела говорить – просто не могла.

– Я понимаю, что ты неважно себя чувствуешь, – продолжал он, голос стал твёрже. – Но тебе нужно поесть. И… у меня есть новость. Возможно, тебе стоит её услышать.

Новость? Что ещё может случиться? Но я зацепилась за эту мысль, как за якорь. Медленно поднялась с кровати. Дрожь прошла сквозь меня, как холодная волна.

– Хорошо… – прошептала я.

Я спустилась. На кухне всё выглядело обыденно: за столом сидели дядя и Рафаэль, как будто в моей голове не бушевал ураган. Именно это спокойствие пугало больше всего.

– Ну вот и ты, – дядя улыбнулся, слегка натянуто. – Садись, ужин стынет.

Я села, словно по команде. Дядя вздохнул, словно собираясь с мыслями.

– У меня есть для вас обоих новость, – начал он. – Нам нужно немного сменить обстановку. Я уезжаю по делам, и подумал, что мы все поедем вместе в наш загородный дом.

– В загородный дом? – переспросила я. – Куда именно?

– В горы. В наш дом у озера. Там тишина, свежий воздух… нам всем это пойдёт на пользу.

– Но зачем?.. – я почти задохнулась от непонимания.

– Мне нужно поработать в академии, – ответил он, будто говорил о чём-то будничном. – Там учатся дети с особыми…возможностями. Я там тоже директор. Думаю, тебе будет полезно отвлечься.

Я смотрела на него с недоверием. Академия? Способности? Всё это звучало, как завязка странного романа, не имеющего ничего общего с моей жизнью. Или… имеющего слишком много.

– Ты шутишь?.. – прошептала я. – Это же абсурд…

– Нет, Ева, – его голос стал серьёзным, спокойным, как у человека, принявшего решение. – Нам это нужно.

Рафаэль молчал, методично доедая ужин, будто это его не касалось. Но молчание было опаснее слов. Оно напоминало остро заточенный нож в бархатной обёртке.

А я… я подумала о том, как окажусь в доме посреди леса. С Рафаэлем. Где мне будет прятаться? В сарае с вилами? В логове медведей? Может, они будут дружелюбнее.

– Загородный дом? – проговорила я, пытаясь звучать непринуждённо. – Ты уверен, дядя? Я и Рафаэль – не самая гармоничная комбинация.

– Именно поэтому, – ответил он. – Вам полезно будет пожить бок о бок. А я… я буду рядом.

– Конечно, ты будешь нашим телохранителем от самих себя, – я натянуто усмехнулась. – Но, если мы останемся в одном доме наедине дольше, чем на три часа, случится атомная война.

Рафаэль отложил вилку и посмотрел на меня. Его улыбка была опасной. Уверенной. Предвкушающей. От неё по спине пробежал ледяной холод.

И всё, что я чувствовала в тот момент, можно было свести к одному слову – капкан.

Рафаэль отложил вилку и взглянул на меня той самой зловещей улыбкой, от которой даже самые бесстрашные невольно сглатывают.

– А ты не боишься, что в этой нашей маленькой атомной войне окажешься прямо в эпицентре взрыва? – произнёс он голосом, медленным и ядовитым, словно змея, которая долго выбирает момент, чтобы ужалить. – Знаешь, я могу быть… очень разрушительным.

В его глазах заблестели искры – то ли от злорадства, то ли от предвкушения игры, в которую я была вынуждена вступить. Я понимала: он не станет придерживаться правил. Его приёмы – запретны, остры, и я – лишь пешка, которая должна выжить, если повезёт.

– Ой, перестань, – я надула губы, как капризная принцесса, играя роль, которую сама себе не верила. – Ты, на самом деле, пушистый котик. Просто очень стараешься казаться злобным драконом. Зубы и когти – накладные, да?

– Пушистый котик? – он приподнял бровь, словно я только что оскорбила его королевское достоинство. – Может быть… Но даже этот котик любит играть в очень опасные игры. Особенно с теми, кто болтает слишком много.

– Ну хватит! – голос дяди прорезал воздух, как удар хлыста. – Вы как две дикие гориллы, спорящие из-за банана. Решение принято – мы едем в загородный дом. И никакого цирка!

Я посмотрела на него, и всё в моей душе затихло, как перед штормом. Спорить было бесполезно – его воля железна, как камень. Это был приговор, а мне оставалось лишь смириться и искать пути побега.

Ужин прошёл в тягостном молчании. Каждый кусок казался комом, который застревал в горле. Мысль о предстоящей поездке и о Рафаэле, чья тень всё глубже падала на мою жизнь, не отпускала.

Поздним вечером я стояла под горячим душем. Пар клубился, обещая очистить не только тело, но и разум. Я верила, что вода смоет весь груз тревог.

Но лёжа в тёплой ванне, я ощутила странное оцепенение. Сознание начало ускользать – не в привычный сон, а в бездонную пустоту. Вокруг – лишь плотная тьма, холодная и безжалостная.

И вдруг из этой бездны появился он. Мой брат – но не тот, кого я знала. Его лицо было искажено звериными чертами, глаза – два пылающих рубина, горевших кровавым огнём, лишённые всякой человечности.

Одежда пылала призрачным синим пламенем, как ночное небо с раскатами молний. Руки заканчивались острыми, как бритва, когтями, которые вырисовывались в темноте с ужасающей чёткостью.

Он заговорил – голос шелестел, словно мёртвые листья в ветре, хриплый и холодный.

– Ева… – его голос был ледяным прикосновением, затягивающим в бездну, словно сирена, манящая к гибели.

– Рафаэль, перестань! – голос дрожал, как осиновый лист, но я цеплялась за разум. Это не реальность. Это кошмар, из которого я должна проснуться.

– Перестань? – шёпот у моего уха, дыхание холодило шею. Я резко обернулась, но увидела лишь тень на стене – силуэт, пугающе напоминающий брата.

– Чего ты боишься? – его голос играл презрительной усмешкой. – Это моё настоящее лицо.

Он приближался, я отступала, спина прижалась к холодной, влажной стене.

– Не подходи! – прошептала, ледяной ужас сковал тело.

– Боишься? – почти шёпот, дыхание обжигало. – Я чувствую твой страх… и он сладок.

Его взгляд был хищным, словно он выслеживал добычу. Медленно протянул руку – когти, чёрные как обсидиан и острые, как лезвия, коснулись моей щеки, разрывая кожу, словно тонкую бумагу.

Я сжалась, боль жгла, словно тысяча пчелиных укусов, яд расползался по лицу огнём.

– Что… что ты такое?! – голос хриплый и отчаянный прорезал тишину, словно хрупкая нить, натянутая до предела.

– Милая сестрица, – прошипел он, голос стал вкрадчивым, но зловещим. – Монстры реальны. Ты – тоже.

– Я хочу продолжить начатое, – сказал он мягко, но в этой мягкости таился холодный ужас. Его дыхание, словно раскалённый уголь, жгло шею.

Я открыла глаза – встретила алый, бездушный взгляд.

Разум мутнел, ноги подкашивались, всё тело стремилось исчезнуть.

Но я собрала последние силы, оттолкнула его и попыталась бежать.

Он схватил меня, хватка была стальной, как капкан, прижал к стене, сжимая шею.

– Даже не пытайся сопротивляться, – прошипел он, змеиным шипением, – рано или поздно это случится – будь то я или твой обожаемый дядя.

Его слова – яд, впивающийся в сознание, когти впивались в шею, лишая воздуха.

Я отказывалась верить – кто он? Кто такой Рафаэль, если это он? Что за безумие меня окружает?

– Хочешь знать почему? – произнёс он, голос ледяной угрозой. Наклонился, дыхание обожгло кожу.

– Александр такой же, а я… ты видишь меня настоящим, – глаза искрились злорадством, словно хищник, предвкушающий трапезу.

Я забилась в угол, беззащитная, ищущая спасения.

Он усилил давление на шею, рука скользнула вниз.

Я пыталась вырваться – тщетно. Он наслаждался моим ужасом, затягивая меня в бездну.

– Пожалуйста… – голос сорвался, будто я пыталась вдохнуть сквозь бетон. Слова вырывались с трудом, словно последние капли воды из пересохшего колодца.

Он не ответил сразу. Вместо этого его дыхание – горячее и тяжёлое – скользнуло по моей шее, словно сама тьма нашёптывала мне что-то страшное. Его прикосновения были не лаской, а невидимыми цепями, которые крепко сжимали меня с каждой секундой.

Вдруг по коже пробежала дрожь – не от холода, а от ощущения заражения, просачивающегося из самых глубин. Я пыталась отстраниться, но его руки – словно тяжёлые тени – удерживали меня, не давая вырваться.

– Ты уже не можешь уйти, – тихо, почти нежно, но в каждом слове звучала неизбежность. – Ты теперь часть этого.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать мысли, но в голове – густой, вязкий туман. Он прижал меня к стене, и холод, отталкивающий меня в реальность, резал кожу. Его дыхание стало огнём на моей шее, а губы – тяжёлым грузом, от которого некуда деться.

– Ты принадлежишь мне, – прошептал он, и в голосе не было ни любви, ни желания – только властность и притяжение без дна.

Я хотела сопротивляться, вырваться, но внутри всё сжималось. Голос, которым я пыталась возразить, звучал как эхо – слабое и далёкое:

– Нет…

Он лишь усмехнулся и сжал меня ещё крепче. Его губы нашли мои, и поцелуй не приносил ни тепла, ни нежности – лишь пустоту, из которой медленно вытекала моя сила. Казалось, вместе с ним уходит и я – растворяюсь, теряюсь в бесконечности.

Боль прокатилась волной – не физическая, а та, что рвала на части душу, словно раскалённое железо, врезавшееся в самое сердце. Я пыталась кричать, но звук застрял где-то глубоко внутри.

– Зачем? – слёзы застилали взгляд. – Что ты хочешь?

– Вечность, – ответил он, голос – ледяная капля в моей крови. – Ты навсегда со мной. В этой тьме, где нет ни света, ни спасения.

И вдруг я вынырнула – из кошмара в реальность – будто ударилась о стену. Боль разлилась по телу, как ожог. Передо мной стоял дядя, лицо его искажено тревогой, словно он видел нечто ужасное. Ладони его лежали на моей ноге, где остался старый след укуса, и оттуда, словно живые чернила, тянулись чёрные нити – тонкие и коварные, плетущие ядовитую паутину вокруг меня.

– Что это? – прошептала я, силы покидали меня с каждым вдохом.

– Тише, – тихо, но настойчиво говорил дядя, голос его был напряжён, словно лезвие натянутого лука. Рядом стоял брат, но его слова звучали будто из далёкого мира – я не могла их разобрать.

Вновь я оказалась во власти его рук. Они оставляли на мне метки – не видимые, но ощутимые в каждой клетке, словно клеймо, знак принадлежности. Он шептал слова, разрывая меня изнутри, порабощая волю и наполняя страхом.

– Ты моя – послушная и покорная, – говорил он, голос ледяной, проникший в самое сердце. – Ты создана для меня.

Я попыталась ответить, но слова вышли пустым эхом:

– Я не твоя.

– Твои желания – лишь тени, – отозвался он, губы едва касались кожи, холодные и острые. – Теперь ты – часть моей тьмы. Кукла без свободы.

И в этом круге отчаяния казалось, что выхода нет. Что я навеки останусь пленницей – в темнице без света и надежды.

Глава 4

Резкий, настойчивый стук – словно кто-то яростно пытался разнести дверь на щепки – выдернул меня из вязкой пелены сна. Он не был обычным. Этот звук будто пришёл из другого измерения, где боль и тревога сплетаются в музыку пробуждения. За ним последовал голос дяди – глухой, но властный, словно доносился не через дверь, а изнутри самого черепа:

– Ева, пора вставать! Ты же опоздаешь в школу!

Слова обрушились на меня, как хлёсткий удар по оголённому нерву, разорвав нити сна – спутанные, тяжёлые, как водоросли на дне.

Сердце билось в груди, будто хотело вырваться наружу. Виски пульсировали, отбивая неумолимый, тревожный ритм – почти военный марш. Комната, где я обычно находила утешение, казалась теперь чужой, словно я проснулась не в своей постели, а в театральной декорации, слишком тщательно скопированной с реальности. Всё было не так.

Оглядываясь, я словно собирала осколки разбитого зеркала: обрывки сна дрожали на грани осознания. Неясные, но острые, как стекло. Я не помнила, как уснула. Как оказалась здесь. Было чувство, будто кто-то подменил ночь, вырезал её кусок и вложил в мою память чернильное пятно.

Фрагменты кошмара вновь всплывали, как грязь со дна:

Рафаэль, лицо его перекошено, звериное, наполненное первобытной яростью.

Дядя – с глазами, полными испуга,

и – нити. Черные. Ползущие из моего бедра, как паутина, сотканная из тьмы и боли.

Я схожу с ума.

Эта мысль билась в голове, как мотылёк о стекло. Постоянно. Неумолимо. Без пауз. И с каждым повтором – казалась всё более правдоподобной.

Моё тело не слушалось. Каждое движение было будто чужое – механическое, кукольное. Я встала с кровати с трудом, чувствуя, как ноги налились свинцом. В зеркале на меня смотрела не я – бледное лицо, глаза впалые, в их глубине стояла хрупкая, тревожная тень, словно я только что вернулась с границы между мирами.

Я быстро оделась, не всматриваясь в своё отражение. Не хватало смелости. Собрав сумку, вышла из комнаты, нацепив маску спокойствия. Но внутри всё дрожало – тонко, незаметно, как лес перед бурей.

Суета, звонки, гул голосов. А я будто двигалась в замедленной съёмке. Среди толпы – Лекси и Кристиана. Они стояли, как два ярких символа реальности, которые кто-то забыл стереть из сна.

Лекси – с огненными, растрёпанными волосами, что казались живыми, и россыпью веснушек, как солнечные искры на фарфоре. Она смотрела на мир с тем озорством, которое не может быть подделкой – и потому всегда тревожит.

Кристиана – с косой, чёрной как полночь, и глазами, полными тихого участия. Её взгляд напоминал руки, которые можно было бы обнять, если бы внутри не было такой пустоты.

– Ну, наконец-то, соня, – фыркнула Лекси, будто смеясь, но в её голосе пробежала странная нотка – тревожная, словно едва уловимая фальшь в мелодии, – Мы уж думали, ты сбежала в царство снов.

– Прости… – голос мой прозвучал глухо. Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Всё казалось натянутым, чужим. – Просто… не выспалась.

Весь день протекал в странной полубессознательности. Я сидела на уроках, но слова учителей проходили мимо, как поток воды сквозь пальцы. Алгебра была бессмысленным жужжанием. История – шелестом мертвых страниц. Даже литература – моя отдушина – стала чужим, сухим голосом, не знающим ни боли, ни ночей.

А в голове – всё тот же сон. То же лицо. Та же темнота. И снова эти нити. Я ловила себя на том, что смотрю на Рафаэля. Слишком часто. И каждый раз, когда он поднимал взгляд, мне казалось, он знает. Помнит. Что он был там.

Но он – спокоен. Холоден. Лицо – привычное. Ровное. Слишком ровное, чтобы быть настоящим. Зеленые глаза – мимо меня. Ни капли ярости. Ни тени признания. Только усталость и что-то, отдалённо напоминающее скуку.

И это, как ни странно, было… утешительно. Лучше – равнодушие, чем демонический оскал. Лучше пустота, чем поглощающая тьма.

На большой перемене я, по договоренности, всё-таки поделилась с девочками своим сном. Но говорила отстранённо. Будто читала чужой текст. Будто исполняла роль, а не признавала правду.

Я описала чудовище с лицом Рафаэля, неестественные нити, страх, охвативший меня. И в процессе – вдруг услышала, насколько это звучит абсурдно. Почти смешно. Почти.

– Может, ты просто перенапряглась? – осторожно предположила Лекси. – Ты в последнее время ходишь сама не своя.

– Да, это может быть стресс. Ты же всё на себе тащишь, – добавила Кристиана. – Учёба, дом, сны… Это может вылиться в такую психосоматику.

Я кивнула. Их слова звучали разумно. Они были простыми. Без мистики. Без демонов.

Как глоток обычной воды после отравленного вина.

Возможно, всё правда. Возможно, всё это плод усталости.

Но почему тогда… лицо Рафаэля всё ещё преследует меня даже с открытыми глазами?

Я взглянула на Лекси и Кристиану – по-настоящему. Не просто как на подруг, а как на нечто большее в этот момент. В их глазах – ни насмешки, ни усталости от моих страхов, только тревога, тихое сочувствие и желание понять. Они не отмахнулись, не отпустили дежурных фраз, не свели всё к «подумаешь, кошмар». Их внимание, их принятие – словно мягкое прикосновение в темноте, когда не знаешь, проснулась ли ты на самом деле. И в этом касании я на мгновение обрела почву под ногами.

– Возможно, вы правы, – выдохнула я, сама удивляясь, как легко эти слова сошли с губ. Напряжение, как ржавый панцирь, медленно сползало с плеч. – Наверное, мне просто нужно… передохнуть. И выспаться.

Признание, пусть и сдержанное, прозвучало внутри меня как шаг за грань собственных страхов – шаг к свету, к возможной нормальности, если такая вообще существует. И всё же, за этим зыбким облегчением по-прежнему скрывался сгусток тьмы. Я знала это. Знала, что не всё позади.

Сомнение, тяжёлое и вязкое, не ушло, лишь затаилось. Оно напоминало о себе легким зудом на краю сознания, подобно невыносимому гулу, что не стихает даже в тишине. Даже когда я говорила себе: «Это всего лишь сон. Это плод уставшего разума» – что-то внутри не верило. Что-то внутри продолжало настойчиво шептать: нет, всё куда глубже.

Когда день подошёл к концу, и школа опустела, будто вымерла, я потянулась к уединению – к спасению среди молчаливых книг. Библиотека, затянутый полумраком зал, в котором воздух был настоян на старой бумаге и пыли времени, казалась почти священным местом. Здесь я могла спрятаться от мыслей, от людей, от самой себя.

Но, словно из моего же кошмара, Рафаэль возник из-за стеллажа – бесшумно, точно тень. Он словно чувствовал, где я буду. Будто шёл по ниточке, тянущейся от моего затылка, и знал, когда рвануть за неё.

Я сделала полшага назад, но он перехватил меня, как охотник – раненого зверя. Рука – сильная, жёсткая, почти болезненно крепкая – врезалась в пространство между моим телом и миром, прижимая меня к книжной полке. Хрустнул позвоночник – негромко, но достаточно, чтобы по коже пробежал ледяной ужас.

– О, наконец-то, – усмехнулся он. – А я уж начал думать, что мне придётся просить у местных библиотекарей розыскной лист.

Я сделала шаг назад, но он схватил меня за руку и прижал к полке. Спина болезненно ударилась о выступ. Я резко вдохнула.

– Ты что себе позволяешь? – прошипела я. – Думаешь, можешь так просто…

– Да расслабься, – перебил он, слегка наклонившись. – Ты же всегда мечтала о внимании. Вот и получи. Или теперь не устраивает формат?

– Забавно, как ты путаешь власть с близостью, – парировала я, глядя ему прямо в глаза. – Или ты и в зеркале видишь угрозу?

Рафаэль хмыкнул, едва заметно приподняв бровь.

– Какая ты сегодня язвительная. Может, дело в обстановке? Стеллажи, полумрак, книжная пыль – прямо атмосфера для признаний. Или, быть может, тебя просто пугает то, как я к тебе подхожу?

– Меня пугает только то, насколько ты жалок, – выплюнула я.

Он приблизился ещё на шаг. Я почувствовала, как в груди поднимается напряжение – не от страха, а от чего-то другого, куда более глубокого. Перед глазами вдруг вспыхнуло: тёмный коридор, лестница, рука, тянущаяся из тени… голос. Его голос – глухой, как в воде. Шёпот.

Рафаэль что-то говорил, но слова растекались, не доходили.

…«Ты не сбежишь».

…«Ты знаешь, что это будет снова».

Я поморгала. Он всё ещё стоял рядом, но теперь казался будто размытым. Меня затопила волна паники.

– Не трогай… – выдохнула я, сжимаясь, как будто от удара. – Рафаэль, отпусти… пожалуйста… – голос дрожал, я сама не узнавала себя.

Он отпрянул чуть назад, на лице мелькнуло непонимание.

– Что с тобой? – спросил он, уже без издёвки. – Эй, я тебя даже не держу.

Я стояла, опираясь рукой о полку, будто земля качнулась. Слова застряли в горле. Всё внутри сжалось, как в том сне.

Рафаэль несколько секунд молчал, потом наконец разомкнул пальцы и сделал шаг в сторону.

– Не знаю, что с тобой происходит, но, если ты думаешь, что это как-то избавит тебя от разговоров – ты ошибаешься, – его голос снова стал ровным, но не таким язвительным, как раньше. – В доме, Ева… будь умницей. Держись подальше. Ради себя же.

Он бросил последний взгляд и вышел из библиотеки, оставив меня в тишине, где только редкое постукивание старых труб нарушало звенящий вакуум.

Я прислонилась к стене и провела рукой по лицу – кожа была холодной, как после лихорадки. Этот сон… Он не оставлял меня. Неважно, где я – в библиотеке, в доме или в собственных мыслях – он всё равно найдёт меня.

Следующее утро началось с глухой, назойливой боли в висках – словно внутри черепа застрял маленький барабанщик, который не уставал бить по нервам. Лоб пылал, глаза резало от света, и даже голос Александра, зовущий из гостиной, казался слишком громким, отрывистым, чужим. Всё происходило в спешке – как в замедленном сне: одежда путалась в руках, зубная щётка выпадала из пальцев, а зеркало в ванной отражало чью-то усталую тень вместо моего лица.

В узком коридоре возле ванной я почти столкнулась с Рафаэлем. Он стоял слишком близко, и я даже почувствовала лёгкий запах его терпкого парфюма. Его волосы были аккуратно зачёсаны назад, как всегда – будто он вставал на полчаса раньше, чтобы выглядеть безупречно. Мы обменялись короткими взглядами. Он кивнул, равнодушно, как чужаку. Я, в ответ, просто скользнула мимо, втянув плечи и стараясь не задеть его даже краем рукава.

Я включила холодную воду в умывальнике и подставила под струю руки, надеясь хоть немного прийти в себя. Пульс бился в горле, щёки горели. Хотелось повернуть время назад – или вперёд, перескочив через этот день, как через испорченный кадр в плёнке. Вода стекала по пальцам, капала на фарфор. Где-то внизу хлопнула дверь – в гостиной раздались голоса. Александр и Рафаэль снова сцепились.

– Ты когда в последний раз проверял почту?! – дядя сорвался. Его голос, обычно сдержанный, звучал хлёстко. – Я не должен напоминать тебе, когда у тебя тесты.

Рафаэль огрызнулся – голос ленивый, почти насмешливый. Слова тонули в шуме воды, но интонация была всё та же: «мне плевать».

Я не вслушивалась. Всё это было уже привычным фоном. Я сосредоточилась на дыхании. Раз, два, три. Подняла голову. Глаза в зеркале были чужими. Слишком тёмными, слишком пустыми.

На кухне за столом дядя Александр уже пил кофе и что-то обсуждал с Рафаэлем – негромко, но с явным раздражением в голосе. Судя по тону, разговор касался школы, очередного проступка или невыполненных обязательств. Я схватила бутерброд, быстро проглотила пару кусочков, почти не чувствуя вкуса, и поспешила выйти на крыльцо, не желая становиться частью их утренней стычки.

На улице было свежо и чуть влажно – раннее утро ещё не прогрелось, и воздух щекотал кожу прохладой. Я стояла у перил, вдыхая сырость травы и хвои, когда за спиной скрипнула дверь.

– Сегодня меня в школе не будет, – раздался голос дяди. Он уже застёгивал пиджак, готовясь к выходу. – Совещание с кураторами. Рафаэль, – добавил он, повернув голову через плечо, – присмотри за сестрой. Без глупостей. Понял?

– Понял, – буркнул Рафаэль, проходя мимо. Он даже не остановился, не глядя ни на меня, ни на дядю, просто пошёл к машине, будто хотел как можно быстрее покинуть этот дом.

Я не стала задерживаться. Молча двинулась следом, села в салон, стараясь не смотреть ни на одного из них. Внутри царила напряжённая тишина, и даже шум двигателя показался приглушённым.

Подъезд к школе был забит машинами. Внутренний двор с детскими площадками и футбольным полем казался на этот час почти пустым. Ветер тихо гудел между зданиями, и где-то далеко за стенами слышался звонок на первый урок.

Рафаэль шёл впереди, не оглядываясь, с рюкзаком на плече. Я шла позади, стараясь не привлекать внимания. Внутри школы пахло старой краской, школьным мелом и терпким ароматом влажной древесины полов. Коридоры казались бесконечными, а эхо шагов – слишком громким.

Первый урок прошёл в полусне. Как будто кто-то перемотал плёнку, и я очутилась в середине дня, не помня, как дошла до этого момента.

На третьем уроке я снова отключилась. Уставилась в окно, где голые ветви деревьев едва шевелились на ветру. Рафаэль сидел впереди, чуть сбоку. Его профиль – холодный, напряжённый. Он делал вид, что меня не существует, но я чувствовала его взгляд, как тень на спине.

– Вальтер, – произнёс голос учителя.

Я вздрогнула и подняла глаза.

У доски стоял мистер Странжевич – невысокий, сухощавый мужчина с аккуратной прической и тонкими усами. Его голос был строгим, но добрым. Он посмотрел на меня поверх очков и сказал:

– Не отвлекайся, пожалуйста.

Учитель истории, мистер Странжевич, был человеком с необычным сочетанием черт – в его внешности и манере переплетались элементы и славянской основательности, и европейской сдержанности. Его густые, слегка волнистые тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, а за тонкой оправой очков прятались выразительные, глубокие карие глаза, которые внимательно следили за классом, словно пытаясь прочесть в каждом ученике что-то большее, чем просто школьника. Его лицо украшали едва заметные морщинки у уголков глаз – следы долгих лет преподавания и неутомимого терпения.