Увядшие лилии

Она замолчала. Её глаза расширились. Она посмотрела за моё плечо, в угол комнаты, где стояла колыбель с детским рисунком.

— Он знает, что вы здесь, — прошептала она. — Он всегда знает.

Я обернулась. В углу не было никого. Только колыбель. Только рисунок. Только запах молока и крови. Но я почувствовала: кто-то наблюдал. Кто-то, кто пах засахаренными фруктами и старой библиотекой. Гидеон. Он был здесь. Он оставил свой след, как визитную карточку.

Катарина начала плакать. Тихо, беззвучно, как мать, которая оплакивает ребёнка, ещё не родившегося.

— Я не могу больше, — прошептала она, глядя на свои изрезанные запястья. — Я отдала всю кровь. Я не могу больше их кормить. Сегодня ночью они умрут. Все девяносто три. Если я не...

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнула мольба.

— Убейте меня быстро, — попросила она. — Если вы убьёте меня, моя кровь в их телах остынет. И они уйдут тихо. Во сне. Без боли. Это единственное, что я могу для них сделать.

Я смотрела на неё. На женщину, которая резала себя каждую ночь, чтобы кормить девяносто три пустых тела. На женщину, которая была не ведьмой, а жертвой. На женщину, которая просила смерти как милости.

Кинжал в моей руке стал тяжёлым, как камень. В моей голове звучал голос Афилии: «Ведьма должна умереть. Таков закон». Но я смотрела на детей, и я знала: если я убью её сейчас, я стану тем же мясником, от которого бежала.

Эпизод третий. Хирург и опухоль

Я не убила Катарину.

Вместо этого я села рядом с ней на пол, среди спящих детей, и слушала. Она рассказывала. О том, как нашла первого ребёнка — маленького мальчика, оставленного на пороге церкви. О том, как принесла его домой и обнаружила, что он пустой — дышит, но не живёт. О том, как резала запястье и капала кровь ему на губы — и мальчик зашевелился. О том, как потом приходили другие. Один за другим. Девяносто три.

— Кто их приносит? — спросила я.

— Я не знаю, — Катарина покачала головой. — Я нахожу их утром. На пороге. В корзине. В пелёнках. Всегда тёплых. Всегда пустых.

— И тот, кто пахнет сладостью... он приходит ночью?

— Да, — Катарина сжала свои изрезанные руки. — Он приходит. Он садится у колыбели. Он шепчет им... я не слышу слов. Но дети улыбаются во сне. И утром... утром они ещё более пустые, чем были.

Я закрыла глаза. Лунный камень на моей шее пульсировал ровно, тёплый и мерцающий, убаюкивая ярость, притупляя боль. И в этом мерцании я видела: сеть. Огромную, невидимую сеть, которая раскинулась над Марисом. Мария, которая пила по капле. Катарина, которая отдавала по капле. Девяносто три пустых ребёнка. И в центре этой сети — тень, которая пахла засахаренными фруктами.

— Эльза, — тихо сказала я. — Что ты чувствуешь?

Эльза стояла у стены, обхватив себя руками. Её лицо было белым, как мел.

— Я чувствую... нити, — прошептала она. — Тонкие, как паутина. Они идут от каждого ребёнка. И все они ведут... в одно место.

— Куда?

— Я не знаю, — Эльза покачала головой. — Далеко. Очень далеко. Но я чувствую, что там... там кто-то ждёт.

Я кивнула. Я знала. Я не знала имени, не знала лица, не знала правды. Но я знала: Катарина — не враг. Она — жертва. Ещё одна жертва в сети, которую я только начала видеть.

Я встала. Достала из кармана мешочек Эльзы — розмарин, шалфей, соль. Высыпала на порог. Это не спасёт детей. Но это не даст той тени войти сегодня ночью.

— Идите в церковь, — сказала я Катарине. — Возьмите с собой столько детей, сколько сможете нести. Священник спрячет вас в подвале. Я приду за вами завтра.

Катарина посмотрела на меня. В её красных, опухших глазах мелькнуло что-то — не надежда. Что-то более хрупкое. Благодарность.

— Вы... вы вернётесь?

— Я вернусь, — сказала я.

И я вышла в рассвет.

Эпизод четвёртый. Возвращение в туман

Я вернулась в поместье на Канале Теней на закате. Эльза шла рядом, молча, сжимая в руках детский рисунок Катарины — тот самый, с женщиной и ребёнком. Она не выпускала его с тех пор, как мы вышли из Крысиного переулка.

— Ты знаешь её? — спросила я, когда мы поднимались по скрипучей лестнице.

Эльза остановилась. Её пальцы сжали бумагу так сильно, что она помялась.

— Нет, — прошептала она. — Но я знаю этот рисунок. Я видела такой же. Шесть лет назад. В деревне, где я родилась. Моя мать... она рисовала так же. Кривым карандашом. На пожелтевшей бумаге.

Я посмотрела на неё. Впервые за всё время, что я знала Эльзу, я увидела в её глазах не пустоту. Не усталость. Боль. Живую, настоящую, невыносимую боль.

— Эльза... — начала я.

— Я помню, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я помню, как они пришли. В ту ночь. Они не жгли. Они не кричали. Они просто... шептали. И все заснули. И не проснулись. Я проснулась, потому что... потому что я пустая. Они не могли забрать то, чего у меня не было.

Я остановилась на лестнице. Мой лунный камень пульсировал ровно, убаюкивая ярость, но я не хотела, чтобы она заснула сейчас. Мне нужна была ярость. Мне нужна была правда.

— Кто пришёл? — спросила я тихо.

Эльза покачала головой.

— Я не видела лиц. Я видела только... тень. Тень, которая пахла... сладостью.

Холодок пробежал по моей спине. Тот же запах. Засахаренные фрукты. Мёд. Старая библиотека. Гидеон.

Но я отогнала эту мысль. Гидеон — врач. Он лечит бедных. Он спас младенца с коклюшем. Он дал мне лунный камень, чтобы притупить боль. Он не может быть... тем, кто шепчет колыбельные пустым детям.

Нет. Это кто-то другой. Кто-то, кто пахнет так же, но не является им. Я должна верить в это. Иначе мир, который я начала строить — мир, где есть врачи, которые лечат бесплатно, и наставники, которые учат терпению, и девочки, которые учатся слышать запахи кожей, — этот мир рухнет. И мне не на что будет опереться.

— Пойдём, — сказала я, беря Эльзу за руку. — Уид ждёт.

Уид ждал нас в библиотеке. Он стоял у камина, его фарфоровая маска блестела в свете свечи. Он не спросил, как прошла охота. Он просто посмотрел на мои руки, на кровь, запёкшуюся под ногтями, и на Эльзу, которая пряталась за моей спиной.

— Ты не убила её, — произнёс он. Не вопрос. Утверждение.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как усталость наваливается на меня, как тяжёлое, мокрое одеяло. — Она не хищник. Она донор. Она кормит их своей кровью.

Уид медленно кивнул. Его мёртвые руки, затянутые в чёрные перчатки, легли на стол рядом с моими.

— Ты становишься опасной, Лили, — тихо произнёс он. — Не для ведьм. Для себя. Ты начинаешь видеть не цели, а причины. А причины... причины требуют времени, которого у тебя нет.

— У меня есть время, — возразила я, и мой голос прозвучал твёрдо. — Пока я дышу.

Уид усмехнулся. Тихий, сухой звук, как шелест прошлогодней листвы.

— Тогда иди отдыхать, — произнёс он. — Завтра начнётся твоя работа. И завтра... завтра ты узнаешь, кто настоящий враг.

Я вышла из библиотеки. Я поднялась по скрипучей лестнице в свою комнату. Я села на край кровати. Пружина скрипнула. Я посмотрела на окно. За ним — канал. Чёрный, неподвижный, как масло. Туман полз по воде, густой и липкий.

Я думала о Катарине. О девяносто трёх детях. О Гидеоне. О мужчине, который пах засахаренными фруктами и старой библиотекой. О мужчине, который, возможно, был другом Уида. О мужчине, который, возможно, был... чем-то большим.

Этот выбор — приведёт меня к нему. К Гидеону Лингристу. К мужчине, который пах засахаренными фруктами и старой библиотекой. К мужчине, который, возможно, был другом Уида. К мужчине, который, возможно, был... чем-то большим.

Я закрыла глаза. И впервые за шесть лет я почувствовала не ярость. Не страх. Не боль.

А покой. Хрупкий, как крыло бабочки. Но покой.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. КЛИНИКА НА ТИХОМ КАНАЛЕ

Эпизод первый. Пепел в лёгких

Утро после визита к Катарине началось не с привычного холода. Оно началось с удушья.

Я проснулась от вкуса горелой кости на языке — сухого, шершавого, царапающего нёбо. Грудная клетка ныла, словно кто-то вложил под рёбра раскалённый уголь и оставил его тлеть. Я попыталась сесть, но комната качнулась, стены поплыли, как акварель под проливным дождём.

Магический пепел.

Я вдыхала его в подвале прачечной — ту самую невидимую, сладковатую пыль, которая поднималась от ведьмы, когда она отдавала свою кровь. Обычно я была осторожна. Обычно я дышала через ткань, пропитанную солью и розмарином, которую Эльза всегда держала наготове. Но вчера, в момент, когда Катарина рухнула на колени, я забыла о защите. Я была слишком занята её болью, её изрезанными запястьями, её девяносто тремя пустыми колыбелями.

И пепел вошёл в меня.

Я сползла с кровати, колени ударились о холодный каменный пол. Из горла вырвался хриплый, булькающий кашель. На ладони, которую я подставила ко рту, осталась серая слизь с алыми прожилками крови. Она пахла не кровью. Она пахла увядшими лилиями и формалином.

— Госпожа Лили!

Дверь распахнулась. Эльза появилась на пороге, босая, в одной тонкой ночной рубашке. Её лицо, обычно бледное, сейчас казалось почти прозрачным. Увидев меня на полу, она бросилась ко мне, подставила своё хрупкое, костлявое плечо под мою руку.

— Я позову господина Уида, — прошептала она, и в её голосе впервые за всё время я услышала панику.

— Нет, — я схватила её за запястье. Мои пальцы были ледяными, но хватка — стальной. — Не Уида. Он... он не сможет. Это не его магия. Его холод только заморозит пепел, но не выжжет его.

Эльза посмотрела на меня. Её ноздри раздулись, втягивая воздух. Она училась у Уида слышать запахи кожей, чувствовать суть вещей там, где у нормальных людей бьётся сердце. И сейчас она слышала мою болезнь.

— Это её запах, — прошептала Эльза, и её тонкие брови сошлись на переносице. — Запах той повитухи. Он... он внутри вас. Он прорастает.

Я кивнула, стискивая зубы, пока новый приступ кашля не вывернул меня наизнанку. Боль в груди нарастала с каждым вдохом. Я чувствовала, как серая пыль оседает в альвеолах, обволакивает их тонкой, липкой плёнкой. Если не остановить это к ночи, мои лёгкие превратятся в каменные соты. Я перестану дышать.

— Есть одно место, — прохрипела я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Клиника. На тихом канале, за тремя мостами от Пепельной Набережной. Там есть врач.

— Какой врач? — Эльза помогла мне встать, накинула на мои дрожащие плечи тяжёлый шерстяной плащ.

— Тот, кто был у Марии, — я сглотнула, чувствуя, как пепел царапает горло, словно битое стекло. — Гидеон Лингрист.

Эльза замерла. В её пустых, выцветших глазах мелькнуло что-то — не страх. Осторожность. Та самая, инстинктивная осторожность зверька, который чует капкан, даже если он присыпан свежим мясом.

— Вы доверяете ему? — тихо спросила она.

Я посмотрела на серую слизь на своих ладонях. На прожилки крови. На дрожь в пальцах, которую не могла унять. Я вспомнила его тёплые руки, запах засахаренных апельсинов и старой бумаги, его серебряные глаза, полные искреннего беспокойства за нищую девочку в переулке.

— Я доверяю тому, кто умеет лечить, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо. — А он... он пах травами. Аптекарскими. Целебными. Если кто-то в этом гнилом городе может вытащить магический пепел из лёгких — это он.

Эльза медленно кивнула. Она не стала спорить. Она просто помогла мне спуститься по скрипучей лестнице, крепко держа меня за руку, словно боялась, что я рассыплюсь в серый снег прямо на ступенях.

Эпизод второй. Тихий канал

Клиника стояла на узком, извилистом канале, в том месте, где дома теснились друг к другу так плотно, что их нависающие балконы почти смыкались, перекрывая небо. Чтобы добраться сюда, нам пришлось миновать три моста. С каждым шагом воздух менялся.

Тяжёлая, вязкая вонь Мариса — тухлая рыба, мокрая медь, канальная тина — постепенно отступала. Ей на смену приходил другой запах. Чистый. Прохладный. Он пах лекарственными травами — мятой, шалфеем, корой ивы и чем-то ещё, неуловимым, напоминающим утренний иней. Это был единственный канал в Марисе, который пах жизнью.

Дверь клиники была простой, некрашеной, без вывески. Только маленький белый цветок, нарисованный углём на притолоке — лилия.

Эльза постучала. Дверь открылась почти мгновенно, без скрипа.

Гидеон стоял в проёме. На нём был простой льняной халат, рукава закатаны до локтей. Его тёмные волосы были слегка влажными, будто он только что умывался. На руках — пятна от йода, зелёнки и каких-то трав. Его серебряные глаза посмотрели сначала на Эльзу, потом на меня.

И в этих глазах не было ни удивления, ни расчёта. Не было того хищного блеска коллекционера, о котором предупреждал Уид. Только мгновенная, профессиональная оценка. Он увидел мой серый цвет лица, мои дрожащие руки, кровь на подбородке — и его взгляд стал сосредоточенным, как у хирурга перед сложной операцией.

— Внесите её, — сказал он, отступая в сторону. Его голос был ровным, без единой нотки паники.

Эльза помогла мне войти. Внутри клиника была маленькой, но безупречно чистой. Белые стены, белые простыни на кушетках, пол, вымытый до блеска. Пахло отваром ромашки, сушёным тимьяном и чем-то горьким, аптекарским. На полках стояли стеклянные банки с травами, кореньями, сушёными цветами. На столе лежали инструменты — скальпели, пинцеты, стеклянные трубки для кровопускания.

Но что поразило меня больше всего — это люди.

В углу, на соломенном матрасе, лежала старуха с перевязанной, опухшей ногой. У окна сидел мальчик лет десяти с забинтованной рукой, тихонько плача от боли. А на маленьком столике у стены спал младенец, укутанный в белую пелёнку. Рядом с ним стояла молодая женщина с красными от слёз глазами, сжимая в руках пустой кошелёк.

— У неё коклюш, — сказал Гидеон, подходя к женщине и кладя руку на лоб младенца. Его движения были мягкими, уверенными, привычными. — Я дам вам отвар из коры ивы и тимьяна. Кормите каждые два часа. И не давайте ей мёрзнуть.

— У нас нет денег, господин, — всхлипнула женщина, падая на колени и хватаясь за край его халата. — У нас нет ни гроша.

— Я не просил денег, — Гидеон мягко, но твёрдо поднял её. Его пальцы коснулись её руки, и я увидела, как женщина вздрогнула, но не от страха. — Я врач. Моя плата — это её дыхание. Идите.

Когда мать ушла, унеся спящего младенца, Гидеон повернулся ко мне. Теплота в его глазах сменилась профессиональной сосредоточенностью. Он подошёл ко мне, его руки пахли корой ивы и лавандой.

— Садитесь, — он указал на кожаное кресло в углу. — Снимите плащ. Расстегните ворот.

Я послушалась. Пальцы дрожали, и пуговицы не поддавались. Эльза помогла мне расстегнуть ворот, и Гидеон присел передо мной на одно колено. Он приложил ладонь к моей груди. Его руки были тёплыми, сухими. Я почувствовала, как тепло проникает сквозь кожу, сквозь рёбра, прямо в лёгкие.

— Пепел, — произнёс он тихо. — Магический пепел. Вы были рядом с ведьмой, когда она отдавала кровь?

Я кивнула. Говорить было больно.

— Сколько времени прошло?

— Ночь.

Гидеон нахмурился. Он встал, подошёл к полке и достал стеклянную банку с тёмной, почти чёрной жидкостью. От неё пахло полынью и чем-то землистым, тяжёлым.

— Это отвар из полыни, корня солодки и пепла освящённого дуба, — сказал он, наливая жидкость в фарфоровую чашку. — Он не уберёт пепел сразу. Но он остановит его. Не даст ему прорасти в лёгких.

— Прорасти? — прохрипела я, глядя на тёмную жижу.

Гидеон посмотрел на меня. В его глазах не было ни осуждения, ни страха. Только спокойная, твёрдая уверенность.

— Магический пепел — это не просто пыль, госпожа Лили. Это семя. Если его не остановить, он прорастёт. Корнями. В лёгких, в сердце, в костях. И тогда... тогда человек превращается в то, что ведьма хотела от него сделать. В цветок. В вечный, неувядающий, мёртвый цветок.

Я сжала чашку в дрожащих руках. Жидкость была горячей, горькой, обжигающей. Я выпила её залпом. Отвар обжёг горло, но под горечью я почувствовала что-то — слабое, далёкое тепло. Как будто кто-то зажёг маленькую свечу в тёмной, холодной комнате моих лёгких.

— Лучше? — спросил Гидеон.

Я кивнула. Боль не ушла, но притупилась. Дышать стало легче.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, отбирая чашку. — Пепел будет выходить медленно. Несколько дней. Вы будете кашлять кровью. Это нормально. Главное — не прекращайте пить отвар. Каждые четыре часа.

Он встал, подошёл к полке и достал маленькую шкатулку из тёмного дерева. Открыл её. Внутри, на бархатной подушечке, лежал камень.

Лунный камень. Молочно-белый, с голубоватым отливом, мерцающий в полумраке, как пойманный кусочек луны. От него шло слабое, пульсирующее тепло.

— Возьмите, — сказал Гидеон, протягивая мне шкатулку.

— Что это?

— Лунный камень. Он... он помогает. Успокаивает нервы. Снимает тревогу и физическую боль. Вы носите в себе много боли, госпожа Лили. Я вижу это. Камень не уберёт её, но он сделает её... тише. Позволит вам спать.

Я посмотрела на камень. Он был красивым. Молочно-белым, с мягким, пульсирующим блеском.

— Я не могу платить, — сказала я, и в моём голосе прозвучала привычная, стальная гордость.

Гидеон усмехнулся. Это была мягкая, почти застенчивая усмешка.

— Я уже сказал: моя плата — это дыхание. Ваше дыхание, дыхание того младенца, дыхание старухи с перевязанной ногой. Этого достаточно.

Я взяла камень. Он лёг в ладонь, как будто был создан для неё. Тёплый. Живой. Успокаивающий. Я надела его на шею. Камень сразу же начал пульсировать в такт моему сердцу, посылая по венам волны тёплого, ванильного спокойствия.

Эльза помогла мне встать. Мы вышли из клиники в серый полдень, и туман обнял нас, как старое, знакомое одеяло.

Я прижала лунный камень к груди. И впервые за много дней почувствовала, как тревога отступает. Как ярость в моей груди затихает, убаюканная тёплым, мерцающим светом.

— Он хороший человек, — тихо сказала Эльза, когда мы шли по мосту. Она смотрела на меня, и её пустые глаза были серьёзными. — Он пахнет... теплом. Как хлеб из печи. Как руки матери.

Я не ответила. Я думала о том, что сказал Гидеон. О пепле, который прорастает. О корнях. О цветах. И о том, что он знал о магическом пепле слишком много для простого врача.

Эпизод третий. Убаюкивающий пульс

Три дня я пила отвар Гидеона. Три дня кашляла кровью. Три дня лунный камень пульсировал на моей шее, тёплый и мерцающий, убаюкивая ярость, притупляя боль.

Уид приходил ко мне по вечерам. Он сидел у кровати, его фарфоровая маска блестела в свете свечи, и он молчал. Не спрашивал, не утешал, не читал нравоучений. Просто сидел. Его присутствие было тяжёлым, как мокрая земля, но в этой тяжести была честность. Он пах озоном, старой пылью и холодным мрамором. Он пах смертью, которая не притворяется жизнью. Он не притворялся, что всё будет хорошо.

На четвёртый день я встала. Ноги были слабыми, голова кружилась, но пепел вышел. Кровь перестала быть серой. Лёгкие дышали свободно, хотя каждый вдох отдавал слабой горечью полыни.

Я подошла к окну. За ним — канал. Чёрный, неподвижный. Туман лежал над водой, как пелена.

На шее пульсировал лунный камень. И я почувствовала: что-то изменилось. Не в теле. В голове.

Я попыталась вызвать в себе привычную, стальную ярость. Ту самую, что жила во мне шесть лет, с той ночи, когда моя деревня превратилась в пепел. Ту самую, что заставляла меня сжимать кинжал, когда я видела несправедливость. Ту самую, что была моим вторым пульсом, моим якорем, моим щитом.

Я попыталась вспомнить лицо Афилии, её холодные янтарные глаза. Я попыталась вспомнить серебряные нити, вплетённые в мои волосы, тянущие мою голову к земле. Я попыталась вспомнить девяносто три пустых ребёнка в подвале Катарины.

Ничего.

Вместо ярости в груди разливалось тёплое, вязкое спокойствие. Как мёд, залитый в открытую рану. Боль была, но она казалась далёкой, чужой, неважной. Мысли текли медленно, плавно, без острых углов.

«Зачем я так злюсь?» — подумала я, глядя на своё отражение в тусклом стекле. «Всё не так уж плохо. Гидеон прав. Нужно просто отдохнуть. Нужно принять помощь».

Я замерла. Мои пальцы медленно поднялись к шее, коснулись тёплого, пульсирующего камня.

Это было... приятно. И это пугало меня больше, чем любая ведьма. Больше, чем Гидеон. Больше, чем сам Уид.

Я вспомнила слова Уида: «Сладость в Марисе — это не дар. Это консервант».

Я вспомнила запах Гидеона. Засахаренные фрукты. Мёд. Старая библиотека. Запах заботы, которая пахла клеткой.

Лунный камень на моей груди пульсировал ровно, посылая в мозг волну химического, ванильного спокойствия. Он шептал мне, что боль — это иллюзия, что гнев — это усталость, что Гидеон прав. Что я должна быть послушной. Что я должна быть красивой. Что я должна быть... его.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я сделала глубокий вдох, втягивая холодный, сырой воздух канала, пытаясь вытеснить из лёгких сладкий, тошнотворный аромат ванили.

Я не умирала. Но я чувствовала, как что-то важное внутри меня медленно, по капле, засыпает. И я знала: если я не найду способ разбудить это снова, я никогда не проснусь.

Я отвернулась от окна. Мне нужно было найти Уида. Мне нужно было найти боль. Потому что только боль могла доказать мне, что я всё ещё жива.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

КЛИНИКА НА ТИХОМ КАНАЛЕ.

Эпизод первый.

Пепел в лёгких.

Утро после визита к Катарине началось не с привычного холода. Оно началось с удушья.

Я проснулась от вкуса горелой кости на языке — сухого, шершавого, царапающего нёбо. Грудная клетка ныла, словно кто-то вложил под рёбра раскалённый уголь и оставил его тлеть. Я попыталась сесть, но комната качнулась, стены поплыли, как акварель под проливным дождём.

Магический пепел.

Я вдыхала его в подвале прачечной — ту самую невидимую, сладковатую пыль, которая поднималась от ведьмы, когда она отдавала свою кровь. Обычно я была осторожна. Обычно я дышала через ткань, пропитанную солью и розмарином, которую Эльза всегда держала наготове. Но вчера, в момент, когда Катарина рухнула на колени, я забыла о защите. Я была слишком занята её болью, её изрезанными запястьями, её девяносто тремя пустыми колыбелями.

И пепел вошёл в меня.

Я сползла с кровати, колени ударились о холодный каменный пол. Из горла вырвался хриплый, булькающий кашель. На ладони, которую я подставила ко рту, осталась серая слизь с алыми прожилками крови. Она пахла не кровью. Она пахла увядшими лилиями и формалином.

— Госпожа Лили!

Дверь распахнулась. Эльза появилась на пороге, босая, в одной тонкой ночной рубашке. Её лицо, обычно бледное, сейчас казалось почти прозрачным. Увидев меня на полу, она бросилась ко мне, подставила своё хрупкое, костлявое плечо под мою руку.

— Я позову господина Уида, — прошептала она, и в её голосе впервые за всё время я услышала панику.

— Нет, — я схватила её за запястье. Мои пальцы были ледяными, но хватка — стальной. — Не Уида. Он... он не сможет. Это не его магия. Его холод только заморозит пепел, но не выжжет его.

Эльза посмотрела на меня. Её ноздри раздулись, втягивая воздух. Она училась у Уида слышать запахи кожей, чувствовать суть вещей там, где у нормальных людей бьётся сердце. И сейчас она слышала мою болезнь.

— Это её запах, — прошептала Эльза, и её тонкие брови сошлись на переносице. — Запах той повитухи. Он... он внутри вас. Он прорастает.

Я кивнула, стискивая зубы, пока новый приступ кашля не вывернул меня наизнанку. Боль в груди нарастала с каждым вдохом. Я чувствовала, как серая пыль оседает в альвеолах, обволакивает их тонкой, липкой плёнкой. Если не остановить это к ночи, мои лёгкие превратятся в каменные соты. Я перестану дышать.

— Есть одно место, — прохрипела я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Клиника. На тихом канале, за тремя мостами от Пепельной Набережной. Там есть врач.

— Какой врач? — Эльза помогла мне встать, накинула на мои дрожащие плечи тяжёлый шерстяной плащ.

— Тот, кто был у Марии, — я сглотнула, чувствуя, как пепел царапает горло, словно битое стекло. — Гидеон Лингрист.

Эльза замерла. В её пустых, выцветших глазах мелькнуло что-то — не страх. Осторожность. Та самая, инстинктивная осторожность зверька, который чует капкан, даже если он присыпан свежим мясом.

— Вы доверяете ему? — тихо спросила она.

Я посмотрела на серую слизь на своих ладонях. На прожилки крови. На дрожь в пальцах, которую не могла унять. Я вспомнила его тёплые руки, запах засахаренных апельсинов и старой бумаги, его серебряные глаза, полные искреннего беспокойства за нищую девочку в переулке.