Увядшие лилии

— Я доверяю тому, кто умеет лечить, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо. — А он... он пах травами. Аптекарскими. Целебными. Если кто-то в этом гнилом городе может вытащить магический пепел из лёгких — это он.

Эльза медленно кивнула. Она не стала спорить. Она просто помогла мне спуститься по скрипучей лестнице, крепко держа меня за руку, словно боялась, что я рассыплюсь в серый снег прямо на ступенях.

Эпизод второй. Тихий канал

Клиника стояла на узком, извилистом канале, в том месте, где дома теснились друг к другу так плотно, что их нависающие балконы почти смыкались, перекрывая небо. Чтобы добраться сюда, нам пришлось миновать три моста. С каждым шагом воздух менялся.

Тяжёлая, вязкая вонь Мариса — тухлая рыба, мокрая медь, канальная тина — постепенно отступала. Ей на смену приходил другой запах. Чистый. Прохладный. Он пах лекарственными травами — мятой, шалфеем, корой ивы и чем-то ещё, неуловимым, напоминающим утренний иней. Это был единственный канал в Марисе, который пах жизнью.

Дверь клиники была простой, некрашеной, без вывески. Только маленький белый цветок, нарисованный углём на притолоке — лилия.

Эльза постучала. Дверь открылась почти мгновенно, без скрипа.

Гидеон стоял в проёме. На нём был простой льняной халат, рукава закатаны до локтей. Его тёмные волосы были слегка влажными, будто он только что умывался. На руках — пятна от йода, зелёнки и каких-то трав. Его серебряные глаза посмотрели сначала на Эльзу, потом на меня.

И в этих глазах не было ни удивления, ни расчёта. Не было того хищного блеска коллекционера, о котором предупреждал Уид. Только мгновенная, профессиональная оценка. Он увидел мой серый цвет лица, мои дрожащие руки, кровь на подбородке — и его взгляд стал сосредоточенным, как у хирурга перед сложной операцией.

— Внесите её, — сказал он, отступая в сторону. Его голос был ровным, без единой нотки паники.

Эльза помогла мне войти. Внутри клиника была маленькой, но безупречно чистой. Белые стены, белые простыни на кушетках, пол, вымытый до блеска. Пахло отваром ромашки, сушёным тимьяном и чем-то горьким, аптекарским. На полках стояли стеклянные банки с травами, кореньями, сушёными цветами. На столе лежали инструменты — скальпели, пинцеты, стеклянные трубки для кровопускания.

Но что поразило меня больше всего — это люди.

В углу, на соломенном матрасе, лежала старуха с перевязанной, опухшей ногой. У окна сидел мальчик лет десяти с забинтованной рукой, тихонько плача от боли. А на маленьком столике у стены спал младенец, укутанный в белую пелёнку. Рядом с ним стояла молодая женщина с красными от слёз глазами, сжимая в руках пустой кошелёк.

— У неё коклюш, — сказал Гидеон, подходя к женщине и кладя руку на лоб младенца. Его движения были мягкими, уверенными, привычными. — Я дам вам отвар из коры ивы и тимьяна. Кормите каждые два часа. И не давайте ей мёрзнуть.

— У нас нет денег, господин, — всхлипнула женщина, падая на колени и хватаясь за край его халата. — У нас нет ни гроша.

— Я не просил денег, — Гидеон мягко, но твёрдо поднял её. Его пальцы коснулись её руки, и я увидела, как женщина вздрогнула, но не от страха. — Я врач. Моя плата — это её дыхание. Идите.

Когда мать ушла, унеся спящего младенца, Гидеон повернулся ко мне. Теплота в его глазах сменилась профессиональной сосредоточенностью. Он подошёл ко мне, его руки пахли корой ивы и лавандой.